Глава 22

      Выстрел. Он все еще звучал у него в голове. Череда таких, когда лысухи крякали над зеленью деревьев в последний раз, и спаниели срывались с места под довольные комментарии Марата о точности свистящих пуль, хотя Кас куда лучше управлялся с холодным оружием.              Вчерашний безоблачный день — идеальный для охоты — контрастировал со стенами подвала архива и шуршанием клеенки, в которую были упакованы все файлы и записи. Доступ к ним был у очень узкого круга людей, и точно не у тех, у кого погоны на плечах еще были недостаточно заполнены. Хотя погоны Каса текли у него в крови, это было почти не воровство.              Он вчера наблюдал за расслабленной фигурой дяди и его шутками, вспоминая, какими ценными были для него в детстве подобные выезды. Тогда Касьян едва умел настраивать прицел, а единственная живность, которую он был в состоянии подстрелить, — это замешкавшийся бигль. Как однажды это больно ударило, когда Кас лишился этих выездов, обменяв их на разводы по венам.              И это был все тот же дядя. Который вытаскивал его из передряг, учил играть, используя азарт против противника, учил целиться… Но Касьян не мог перестать пялиться. Как будто что-то в нем навсегда перемкнулось, переломилось, когда Давид неделю назад на обратном пути с запада выбросил его возле одного из «отелей», от которого осталось только лишь название, вместе с парочкой гражданских шмоток и старой книгой, полной трухлявого прошлого.              Ему просто нужно было время. Нужно было отойти. Как-то освободиться от желания херачить кулаком по твердым поверхностям, пока легче не станет. Желательно наедине.              Это была группка деревянных домишек, может, штуки три, если не считать того, в котором жила семья владельцев. Они не спросили у него даже номер, хотя липовая карточка лежала у Каса в кармане. Им хватило нескольких талонов. Не слишком большого количества, чтобы избежать подозрений.              Касьян практически весь день пролежал на разъебанном матрасе, слыша только шум хвои в горах и голоса привидений, которые орали со страниц книги, неважно, что она лежала на самом дне спортивной сумки.              Он не станет ее читать. Кас почти пнул сумку с книжкой, пытаясь заставить рой голосов заткнуться, но рассказ женщины не перебивали ни холодные струи душа, ни громкие водопады, разбивающиеся о массивные глыбы в сердце леса. Голоса преследовали его даже спустя несколько километров, оставшись в номере — сокровище, брошенное валяться под обеденным столом, накрытое несколькими сменными футболками.              Отторжение к этой книге росло вместе со злобой, скопившейся внутри, а потом выплеснулось чирком «Факела» рядом с корешком. На потасканную обложку уже падал лунный свет. Почти такой же безумный, как серость радужек его глаз, красноватых от недосыпа. Это бумеранг бил по темечку. Ему казалось, он захлебывался от лжи, всякий раз засыпал и чувствовал, как девчонки с отсутствующей кожей на спине затаскивали его в воду. Он вскакивал, кашлял и натурально слышал смех, исходящий от страниц. Задорный. Мертвый.              Эти сны напивались силы от его страха, от скопившейся внутри ярости и превращались во всяких символов империи, сидящих на нем сверху. От нее пахло дождем и розой. От нее пахло ядом с виски — прохладным достаточно, чтобы сохранить свойства стибнита. Она наклонялась, проталкивала горьковатый язык к нему в рот, и он послушно слизывал, глотал, прежде, чем опрокинуть ее на спину и уставиться на высеченный череп Смерти вместо лица.              Морена. Он стоял посреди деревянного дома. Касьян тряхнул головой несколько раз, отгоняя липкий страх из-за кошмара, как в детстве.              Он держал зажженный огонек возле корешка. Не собирался это читать. Не собирался доламывать в себе то, что и так шаталось и дрожало. Пытался это убить. Ровно до запаха бумаги, захваченного языком огня.              — Блять, — ругнулся он сдавленно.              Касьян затушил несколькими резкими ударами ладони закоптившийся корешок. Он проглотил густую, как кисель, слюну и опустился на пол, по которому луна чертила дорожку.              Всего одну сказку.              Только о ней.              Чтобы узнать, как ее в себе убить.              А спустя несколько дней он стоял над свежей, еще рыхлой могилой с кривенькой деревянной табличкой поверх нескольких гвоздик, и ветер, бродивший по городскому кладбищу, смеялся над его самонадеянностью. Смеялся ее голосом. Ее шагами, когда она ушла, оставив Каса в цирке один на один с не выстрелившим пистолетом. Еще одной осечкой. У него было столько возможностей ее уничтожить, но как можно убить Смерть?              Георгий ненавидел гвоздики, они все ассоциировались у него с ссорийскими военными, выглядели как капли крови. Поэтому Кас возложил несколько пучков лесной травы к могиле.              — Прости меня. Я… я так виноват. — Он едва слышно сглотнул. — Мне следовало знать, чем это чревато. Я… не хотел. — Он сжал зубы, чтобы остановить резь в горле. — Прости меня, если сможешь.              Касьян всегда считал чушью говорить с мертвыми, но ветер бушевал среди летней ночи, делая слова почти неслышными, как и буквы при свете луны — всегда можно притвориться, что все-таки не читал.              Небольшая сумка, наполненная деньгами, укрылась от порывов ветра на летней кухне трактира, которая открывалась даже без замка, если знать куда надавить. Кас знал. Георгий рассказал ему об этом как-то, на случай, если придется бежать от стражи.              Касьян зажмурился, надеясь, что Элла верит во все эти знаки и поймет брошенную сверху на перетянутые резинкой бумажки записку правильно: возьмет деньги и больше никогда не вернется туда, где ее могли выследить люди, умеющие вызывать оторвавшиеся тромбы парой уколов.              Он посмотрел на дрожащие на ветру травы. Георгию бессонница больше не грозила.              Поэтому, наверное, мертвая лысуха в зубах спаниеля, брошенная на кучу трофеев, которые Ольга должна была подать с острым соусом на ужин, больше не вызывала широкой улыбки. Касьян чувствовал, как его переебало рикошетом, и сейчас зубы какого-то спаниеля покрепче сжимали его грудную клетку, пока он все еще инстинктивно трепыхался. Поэтому, наверное, шутливый спор с Маратом, как в детстве, чтобы отвлечь его внимание от вещей в машине, не чувствовался как обман. Он чувствовался, как попытка дать охотничьей псине под дых и увернуться от слюнявой пасти, пусть даже полуживым.              Сейчас несколько ключей были воткнуты в замки дверей архивов. Касьян вдыхал влажный подземный воздух, проходясь пальцами по алфавитным ячейкам.              Дойдя до «Н», он дернул на себя полку, практически истерично пролистал формуляры, стараясь добраться до чего-то, что резонировало бы с витиеватым почерком и слишком похожей на его собственную «у» на форзаце книжки, пропахшей пламенем. Свет от фонарика в руках скакал по разным фамилиям, и через полтора часа он сидел на сырой земле, не чувствуя, как одежда становилась влажной от воздуха, а разбросанные листы вокруг него пропитывались капающей с потолка водой, извлеченные из целлофановых пакетов. И поделом. Потому что смысла в них не было вовсе. Единственным напоминанием того, что такая фамилия существовала, была лишь пустая картонка. Абсолютно лишенная информации.              Касьян достал папки, хранившиеся под буквой «М» — меры преданности, и… его едва не стошнило. Крайнее дело вылетело из пачки бумаг, и он нахмурился, вспоминая, что видел в последний раз лицо девушки, прикрепленной к этому делу, когда одна его часть была полностью покрыта гематомами. Костра. Точно.              Он открыл ее дело, прочитал имя рядом с цифрами и прищурился. Несколько фотографий Цаликова, тело которого было распластано на кровати. Простыни были пропитаны бурой жижей, что стекла с его шеи. Заколка. Она убила его заколкой для волос, острым концом.              Касьян пролистал формуляр с перечисленными предметами, прикрепленными к делу, и дернул головой назад в отвращении, увидев сводку криминалистов с дополнительными фото: девчонку, на которой была надета какая-то уродливая версия детского комбинезона с разрезами на гениталиях; следы слюны, спермы и мочи, перемешанные с кровью, найденные на месте преступления и на теле Костры. Он сцепил зубы в отвращении, отшвырнул формуляр в сторону, успев заметить в углу фотографии валяющуюся соску. Ебать.              Но легче не становилось. Касьян начал рыться дальше, специально не открыл формуляр меры преданности с номером, который был выгравирован на кольце, висящем на его цепочке рядом с жетоном. Он знал, что находилось в том формуляре.              Указы о запрете использования слов «голод» и его замену на «продовольственные трудности» после ядерной осени в отчетах, пакты о конфискации еды, черные доски с именами провинившихся, координаты ям с захоронениями, постанова о минимальном количестве выработки зерна, имена-имена-имена… редкие приложенные фотки расстрелянных людей, вытащенных из грузовых поездов, нагруженных углем. Хотя судя по виду трупов, им и так оставалось несколько дней — настолько исхудавшими они были в попытках спрятаться в поездах, что касались колесами не ссорийских колей. Но Ссория своих не бросала. Даже насильно.              Адреса продовольственных складов и указы, указы, херова туча указов… Они стекали по нему сухими формулировками, за которыми стояла мокрая кровь, как стекала по коже морось, когда он подходил к дому Пеана — частного врача академии. Резкий стук в дверь достаточно быстро сменился щелчком замка и приподнятыми седоватыми бровями.              — Великий Вождь, что с тобой?.. — Пеан прищурился и опустил очки ниже по носу, пытаясь всмотреться в лицо Касьяна сквозь капли дождя, стекающие у него по лицу.              — Есть разговор, — буркнул он, переступая порог без приглашения.              Мужчина остановил его, пальцами повернул щетинистый подбородок парня к себе, а затем заглянул в глаза.              — Посмотри на меня, — сказал он обеспокоенно. — Ты что, опять за?.. — Пеан прищурился, но не успел закончить предложение.              Кас вырвался из его рук. Заканчивать и не требовалось. Он знал, как выглядел. Чувствовал. Покрасневшие глаза с разбитыми капиллярами жглись, как будто капающий сверху дождь вдруг оказался кислотным. Он постоянно моргал из-за этой рези. Ему следовало спать чуть больше пары часов за несколько суток.              — Я в порядке, — огрызнулся Касьян и прошел внутрь. Он повернулся к Пеану, даже не дождавшись, когда тот закроет дверь. — Откуда ты знаешь о значениях имен?              Мужчина уставился на него на пару секунд в недоумении.              — Здравствуй, Пеан, как твои дела, Пеан?.. Не стоило беспокоиться, Кас, я в порядке. — Он устало вздохнул, видя, как ноздри парня раздувались от злого ожидания. — О значениях имен?              — Ты в детстве на уроках рассказывал мне о том, что большинство современных имен имеют смысл. Говорил, что люди верили в их магию. Откуда ты об этом знаешь? — раздраженно задал вопрос Касьян.              Пеан как будто специально не мог вспомнить. Он шатался по кухне: открыл несколько своих бутылочек с жидкостями и смешал их с чистой водой в стакане.              — Это просто… часть культуры, Касьян. — Пеан пожал плечами. — Люди делают разные нерациональные вещи, впадая в отчаяние. — Мужчина поставил перед ним антипохмельный напиток. — Выпей немного фумаровой кислоты с глюкозой и поспи, на тебя жалко смотреть.              Ему действительно потребовались остатки своего терпения, чтобы не сбросить этот стакан со стола и хотя бы в этом секундном лязге стекла найти утешение. Что рушилось все не только у него внутри. Что он не сходил с ума.              — Тогда что значит мое имя? — сквозь зубы задал вопрос Кас, проигнорировав стакан с антипохмельной смесью. Прошло уже достаточно лет, когда Пеан не смотрел на его убитое бессонницей лицо, подозревая, что он убивал себя чем-то покрепче. — В культуре нихуя нет таких божеств.              — Должен признаться, ты первый человек, интересующийся народным фольклором настолько агрессивно, — протянул Пеан удивленно. Он закрыл бутылочки и поставил их на место. — Ты объяснишь мне, что происходит? — нахмурившись, спросил он. Видно, немой выжидающий взгляд исподлобья был достаточно давящим, потому что через пару секунд Пеан цокнул языком. — Вождь… я не знаю, что твой отец мог иметь в виду: это могло быть… — Пеан начал жестикулировать, как будто пытаясь подобрать слова или понять, что от него требовалось.              Все терпение Каса реально ушло на неразъебанный стакан. На пару трепыхающихся сушеных трав на могиле. На нее, все еще живую.              — А может, это не отец был вовсе? — прищурившись, перебил Кас. — Не знаю, может, моя мама сделала все-таки для меня что-то кроме вовремя раздвинутых ног? Ну, а вдруг? — Он театрально пожал плечами. — Может, написала какую-нибудь сказку хотя бы?              Кас просто бесился. Выплевывал агрессию в попытке освободиться от нее — она сжирала даже кости, он едва ли справлялся. Но. Выражение лица Пеана. Эта секундная вспышка страха, неверия и вины. Ебаный стакан полетел нахуй со стола.              — Блять, ты знал, — почти шепотом произнес Кас, пытаясь осознать это, пока Пеан суетился.              — С чего ты это взял?..              — Блять, ты знал! — заорал Касьян, толкнул мужчину в грудь, а затем схватил за рубашку и встряхнул. — Ты все это время знал!              — Успокойся, Касьян… — сглотнув, сказал Пеан.              Он поправил рукой съехавшие очки. Следующий толчок, который отбросил его к кухонному гарнитуру, прервал эту успокоительную речь.              — Не говори мне успокоиться, иначе я тебя сейчас разорву нахуй! — рявкнул Кас, слыша в связках дрожь ярости, поселившуюся там за последние несколько недель, пытающуюся прикрыть животный, холодящий конечности страх. — Сколько, сука, можно?! Почему о ней нет ни слова в архивах?! Даже в закрытых! — Он достал из внутреннего кармана табличку «Навь» без единого листа внутри. — Просто пустой формуляр!              — Откуда ты узнал? — тихо спросил Пеан, все еще часто сглатывая для невинного и бегая глазами от формуляра к Касу.              — Как жаль, что не от тебя, Пеан. Мир не без добрых людей, знаешь, — съязвил Кас, смотря ему в глаза.              Мужчина потер шею. Он сделал несколько глотков воды, постепенно приходя в себя.              — Это не моя тайна, чтобы о ней говорить. — Пеан дернул головой.              — Все секреты рано или поздно превращаются в пули на расстрельной площади, Пеан! — ядовито вернул Касьян его же фразу прежде, чем разочарованно заорал: — Я, блять, доверял тебе!              Так всегда бывало с предательствами. Касьян смотрел в лицо Пеану, насчитывая и насчитывая случаи, когда тот мог сказать ему хоть что-то, хоть что-нибудь, чтобы он не чувствовал сейчас себя полным кретином, ободранным до нитки, до кожи, блять, потому что все нервы были оголены.              — Я не знаю, кто сказал тебе об этом, но, поверь мне, эти люди не желают тебе добра, — проглотив панику и выравнив голос, сказал Пеан и посмотрел на него.              — Поверить тебе? Задачка не из легких, — язвительно ответил Касьян. Он засунул руку во внутренний карман куртки и достал оттуда отдельные документы, вырезки и подписи, и бросил их на стол. — Увидев это, я, знаешь, теперь не уверен, что пожелания добра таких людей, как вы, не смертельны, — прищурившись, едко выплюнул он.              Пеан прошелся глазами по парочке бумажек. Через несколько секунд он торопливо снял очки с носа и глянул на Каса расширенными глазами.              — Ты… ты с ума сошел?              Он отбросил бумаги на стол, подошел к окну и с силой дернул роллеты, из-за чего на скулу Каса упала еще большая тень пасмурного дня. Как будто особняк Пеана не находился на частной, выстриженной территории.              — Это нельзя сюда приносить! Ты вообще не должен был это!.. — Внезапно Пеан прервался и посмотрел на него так, как будто только что осознал. — Ты это украл?.. — спросил он медленно.              Этот шок впрыснул в кровь Каса какую-то мизерную дозу эндорфина, которой хватило на ядовитую ухмылочку — детская месть за то, что хоть кто-то кроме него мог почувствовать себя глупым.              — Взял погонять, как тачку майора. Старые привычки. — Он цокнул языком не без удовольствия.              — Великий Вождь…              Пеан, молча бросив очки на бумаги, сжал пальцами переносицу и простоял так не меньше минуты. Затем он вновь глянул на парня и качнул головой:              — Ты все равно не найдешь ничего в этих архивах, можешь не стараться. Ни о сказках, ни о ней, — сказал он глухо и стал протирать стекла очков. — О ней тем более, — добавил Пеан. И звучало это чересчур эмоционально для простой констатации факта. Чересчур несухо. Мокро, как кровь.              — Т-ты… знал ее? — голос Каса сорвался, вмиг лишившись ехидства. — Лично. Ты знал ее?              Он наблюдал за тем, как Пеан тер стекло с таким усердием, что Кас бы не удивился, если бы очки треснули, а осколки впились мужчине в кончики пальцев.              — Был знаком, да. Знал ли я ее? Абсолютно точно нет, — отрезал Пеан и глянул на него строго. — Знал ли ее на самом деле хоть кто-то? Я так не думаю.              — Мой отец…              — Особенно твой отец, — резко оборвал его врач и поджал губы в раздражении. — Что ты знаешь, Кас? Тебе кто-то рассказал романтичную переиначенную десяток раз историю о сказочках? Возможно, об этих… неуловимых детишках ветра? — Он взмахнул рукой, делая вид, что вспоминает, хотя в этом явно больше читалось пренебрежение. — Это? — переспросил Пеан, видя его реакцию. — Да только чушь это и детское баловство, Кас, — агрессивно отрезал он.              — Детское баловство не вырезают из закрытых архивов, не оставляя ни единого упоминания, — огрызнулся Касьян, чувствуя иррациональную потребность защитить это что-то, что было не больше рогатого знака на старых страницах и почерком со странной буквой «у». — Марат говорил мне, что она была никем! Что она ничего не значила! — взорвался он, вспоминая искривленные губы и вечно сквозящую небрежность, когда дядя говорил о его матери, часто не отрывая глаз от дел.              Так присуще слабакам, которые были не в состоянии сорваться на обидчике, Касьян срывался просто в пустоту. Он снова чувствовал себя малолеткой в туалете академии, захлебывающимся собственной кровью. И даже бордовая жижа, вытекающая из носа и пачкающая рот, была чужой, неизвестной.              — И откуда такая бравая уверенность, что он не прав? — фыркнув, уточнил Пеан, повысив голос. — Пара придуманных персонажей и пущенный слух о неуловимости, воле, несломленности… — издевательским тоном перечислил он, — еще не значит, что она была той, память о ком стоит хранить, мальчик!              Пеан смерил его взглядом, и это поддело в Касьяне что-то глубинное.              — Да что ты можешь о них знать! — рявкнул Кас.              — Я был одним из них, — сказал врач настолько холодно, насколько холодным мог быть мрамор, прямо тот, на который Пеан сейчас упирался ладонями, в виде кухонной столешницы.              Это было так резко, что очередное злое рявканье дало Касьяну леща, как в тринадцать, добив ударом по солнечному сплетению. Он едва вдох смог сделать.              — Ч-то? — Касьян больше открыл рот, чем спросил в голос.              Пеан выдохнул, смотря с расстояния на разбросанные по кухонному столу листы. В его глазах читалась скорее пустота, когда он начал говорить:              — Они завербовали меня на одной из медицинских конференций в тогдашнем Львове. Передачи этих сказок, вшитые в трупы, обмены на них ампул с обезболивающим, расстрелянные люди с книжонками под мышкой!.. — Пеан скривил губы в раздражении и махнул рукой. — Просто… мыльный пузырь. Не больше, чем хороший сюжетный трюк. Она это умела. — Он фыркнул. — Мы тряслись над книжками, пока люди умирали от голода. — Пеан перевел на него взгляд и сжал челюсти.              Касьян, как в партии, следил за его эмоциями — бегающими, настоящими, тяжелыми. Почти как ливень за окном. Он впервые чувствовал, что проигрывал, и ничего, ничего не мог сделать.              — Город взяли во время одного из моих заданий. Очередной. Врачи… — Пеан замялся, стреляя глазами куда-то в сторону. — Они всегда нужны. Хорошие врачи тем более. Первые, кто шел на сотрудничество, получали еду и… будущее. Неплохие должности. Как поощрительный приз. — Он повел плечом, словно пытаясь снять напряжение.              Касьяну понадобилось время, чтобы… чтобы понять, к чему все это было. Только спустя минуты Кас осознал, что когда-то Пеан был одним из них. А сейчас он сидел здесь.              — Т-ты… ты предал их? — спросил Кас, вытаращившись на Пеана и слыша, как сорвано и неверяще звучал его голос.              Врач тут же дернулся, как от разряда, и ткнул в него пальцем:              — Не смей! — на грани истерики завопил Пеан. — Не смей говорить со мной этим тоном! Ты ничего не знаешь! Ты не видел того, что видел я, ты не жил в то время! — кричал он и жестикулировал так, будто отрывал эти временные отрезки. — Кто бы мог подумать, но у священной войны не было ничего святого: мне приводили детей, просили о каких-то таблетках, но им нужна была еда, им нужно было хоть что-то мясное! Это было у Ссории. Нельзя осуждать людей за то, что когда им жрать нечего, им все равно на то, какой флаг висит на Банковой, — выплюнул он.              Кас чувствовал, как его пригвождало с каждой новой репликой, с каждым новым фактом прибивало к земле. Сука. Боже. Он не чувствовал себя так в самые хуевые отходняки, и не было вообще никаких остатков, чтобы вмазаться, перебить этот скручивающий вены ад.              — Что значит «город взяли»? — нахмурившись, уточнил Касьян, смотря в одну точку.              Пеан моргнул, выдержал паузу, как будто прокручивал его вопрос про себе еще раз.              — Один из отрядов прорвался в сосредоточение официальной…              — Я, сука, солдат, я знаю, что значит взятие города, Пеан! — огрызнулся Кас. — Я спрашиваю, схуяли это происходило? Разве сопротивление не было очаговым? С чего бы целым городам удерживать осаду, если Ссория пришла с едой и таблетками?              Он вспоминал все свои уроки, каждую из речей Сынов на каждом, сука, праздновании, и… Ад внутри разрастался.              — Всегда будут люди, которые сопротивляются даже… — поучительным тоном начал Пеан.              Кас сделал шаг вперед, слыша под обувью хруст стекла. Он жалел, что не было еще одного стакана поблизости.              — Не в таком количестве, чтобы города нужно было бы осаживать для захвата власти. — Он ткнул пальцем на стол, где лежал один из документов. — Что здесь было за место? В Темные времена. До священной войны, — потребовал ответа Кас.              Он всматривался в лицо врача, которого всю жизнь знал. И не знал совсем. С каждой секундой этого молчания его внутренности опускались, их прибивало чем-то похуже, чем гнев. Чистый ужас.              — Пеан, здесь… — голос Каса задрожал, и он силой сглотнул, на секунду прикрыв глаза, как к удару готовясь, — вообще хоть что-то из того, что я знаю, было правдой?..              Хоть что-нибудь.              Пеан молчал. Он теребил в руке очки, сведя губы в абсолютно ровную полосу. А потом поднял глаза и посмотрел Касу в лицо.              — Эти люди страдали, а мы помогли облегчить их страдания. Это то, во что я верю, — сухо сказал он. — Это рано или поздно все равно случилось бы. Еще большими потерями. Такой мир — он всегда был местом силы, мимикрировавшим под интеллигенцию. Твой отец и дядя просто поняли это раньше других.              Касьян впервые чувствовал такую тяжелую, взрослую усталость. Эти слова звучали как изнанка всего, что он знал: уродливая, спутанная и рваная.              — Те документы, которые хранятся в… — начал он.              Пеан быстро вскочил, даже слышать ничего не желая. Как будто его собственная «игла» валялась на этом мраморном столе — видно, ставка на сотрудничество действительно выгорела. Верность Ссории оплачивалась хорошо.              — У всех документов могут существовать десятки разночтений, что…              — Как интерпретировать иначе законы о массовых изъятиях еды, а потом обещания хлеба и молока? — резко перебил его Кас.              Он чувствовал, что ему поперек горла стояли эти окольные фразы. О его детстве, о прошлом, о целях и даже о ебучих подтвержденных бумажках на столе. На что они обменивали молоко и хлеб? На покорность?              — Твоя семья всего лишь хотела отстроить страну будущего — этого невозможно было добиться без содействия. Это как неправильно срощенные кости — иногда сначала нужно сломать, чтобы… срастить правильно, — выдохнул Пеан, смотря в окно. — Некоторых людей ломал только голод.              Взгляд Каса тупо впился в чуть поникшие, как будто смирившиеся плечи Пеана. Его же снова начало трясти.              — А некоторых даже он не ломал, да? — цинично спросил Касьян, пытаясь сглотнуть увиденные формулировки указов и изо всех сил стараясь не… очеловечивать чернила. — Некоторых, вроде нее?              — Соломия ела икру, запивала вином и просыпалась в лучших ссорийских штаб-квартирах, пока названное ею сопротивление умирало за пущенные ею байки. Уж поверь мне, кто-кто, а она точно не нуждалась ни в чем! — негодующе высказался Пеан, а затем прыснул. Он скосил взгляд на Касьяна, который уставился на него в непонимании и даже потерял часть внутренней тошноты от такой резкой перемены эмоции.              — Что за?.. — нервно спросил Кас, внимательно следя за лицом врача. — Она была одной из чугайстеров, разве вы… не там познакомились?              — Как же, — резко ответил Пеан, заламывая руки, как будто не против был и кожу снять. — Под конец среди чугайстеров она была скорее легендой, чем человеком. Все эти россказни про волшебство в ее книжках… — Он сделал жест рукой и буркнул: — Видел я это волшебство. Не стоящее выеденного яйца.              — Это моя мама, Пеан, — пусто протянул Кас, кажется, впервые осознавая, что это слово значило.              Он так редко думал о ней так просто. Мама. Как о ком-то, кто мог бы приносить сладости, шутливо тыкать пальцем в кончик носа и рассказывать сказки. Не со страниц запрещенных книг. Она всю жизнь для него была просто «матерью», больше персонажем, чем человеком. Персонажем, пришедшим в историю, чтобы сделать что-то похвальное — его родить.              — Твоя мама была шпионкой, Кас, — голос Пеана был наполовину резким и наполовину вымученным. Как будто его этой информацией просто вырвало. — Шпионкой, посланной выведать максимум информации, а потом убить твоего отца. Вот кем была Соломия на самом деле.              Касьян чувствовал, что весь этот разговор — тикающая бомба. Что все его последние месяцы — просто нарастающий цокот взрывного механизма, а он все не мог найти нужный стык и перерезать провода. И наконец-то взлетел в воздух, испаскудив всю эту мажорную кухню кишками собственного ахуя.              — Шпи… Что?.. — выдохнул он.              — Все эти сказки были просто уловкой для отвода глаз. Да, сначала через них действительно передавалась информация из города в город, но потом это стало просто пылью в глаза. Ссорийская армия не понимала, где пробоина, и устроила настоящий Салем. Ты не представляешь, сколько людей погибло из-за этих книжек. Ее сказки выкупаны в крови, — едко сказал Пеан. — Люди готовы были положить за это жизни, потому что считали, что дело в них — секрет этой неуловимости. Пока все охраняли книжки, думая, что через сказки черпали данные, они были лишь отвлекающим маневром, а Соломия черпала эти данные из постели Владимира, — закончил он презрительно.              Касьян просто смотрел на Пеана, полностью упакованный в замирание — тотальное ощущения бессилия, как будто глыба на его плечах наконец потяжелела настолько, чтобы он окончательно коснулся дна. Кас пытался представить блондинистую девушку, морщившую нос на фото, в образе жестокой убийцы. Пытался. И не мог.              — Она… — прочистив горло, выдавил из себя Кас.              — Создала этот слух, подпитывала его, переключая внимание миротворцев, и так благородно пыталась помочь твоему отцу найти себя же. Очевидно, сладко утешала после очередных неудач, — хмыкнув, поделился Пеан, смерив взглядом Каса, как будто само его существование было доказательством сладости этих утешений. — В чем-то чугайстеры оказались правы: она не была хорошим человеком, но она была хороша. Даже ее персонаж — мавка — очередная стебная подсказка. — Пеан рассмеялся, качая головой, а затем кивнул виском на пустой формуляр на столе. — Не в фамилии было дело, а в том, что она соблазняла его, чтобы убить.              Касьян лишь провел взглядом по той сказке. Она сама по себе чувствовалась как снятая кожа — чересчур болезненно. Но тех пары мазков зрачками было достаточно: мифические полуголые красотки, заманивающие заблудившихся в лесу пацанов, чтобы подарить им парочку сладких воспоминаний с ладонями, бродящими по молодому, правда, мертвому телу, прежде чем быть защекоченными до смерти, утащенными на дно.              — Как ты… как ты узнал об этом?              Кас дышал через раз. Он старался восстановить хронологию событий, но во всем было так много белых пятен, покрытых озерной тиной.              — После той осады я… — Пеан замялся, подбирая слова, — продвинулся по службе: по-мелкому подлатывал миротворцев и… На одном из выездов твоего дядю ранили — я пригодился. Он был из этих, идейных, сам вызывался на горячие точки… — вспоминал Пеан, глядя куда-то в пространство. Кас же смотрел на его лицо, ловя каждую эмоцию. — Марат пытался продолжить дело вашего деда, заработать его уважение, тогда как Владимир больше хотел, чтобы жертва твоей бабушки стоила того. Он руководил войной, как шахматами. Наверное, поэтому Соломия выбрала его. Ей нравились сложные ходы, — едко добавил он.              — Жертва бабушки?              — Они практически все детство прожили в одиночестве. Пара нянек, кухарки, время от времени появляющийся отец… Их даже перевозили по специально построенным железным дорогам, чтобы они не пересекались с другими людьми, — искренне вздохнув, поделился Пеан. Заразился сочувствием по долгу службы. — Сложно было представить, что бы сделали с сыновьями вождя, если бы поймали. Их мать заплатила свободой за эту идею Ссории.              Касьян знал об этой части семьи немного — лишь то, что касалось идей, обязательных пунктов, вложенных в его голову зернами, чтобы прорастали. Никаких семейных традиций, романтических историй или забавных рассказов. Бабушка ему и вовсе всегда казалась хорошим имиджевым штрихом. Но что было правдой из того, что ему казалось? Ему бы креститься, но Кас не умел.              — Он узнал? Он… что-то сделал с ней? Папа, — спросил Касьян сипло, прерывая предложения.              Это был его очередной кошмар. Ему так не хватало любви, что он надеялся, она была хотя бы в самом его начале, но…              — Этого я не знаю и знать не хочу, уволь, — тут же открестился Пеан, подняв руки вверх. — Я не лезу в то, что моего ума не касается. И тебе, мальчик, не советую.              — Но это касается меня, — сказал Кас тихо, смотря на свои руки. — Это мои родители, Пеан, — эта фраза звучала как осколок стакана, которым провели по мокрому окну.              — Касьян… — Пеан сочувственно выдохнул и подошел к нему ближе.              Он выглядел сейчас один в один, как Касьян помнил в тринадцать лет, когда врач после укола с лидокаином протягивал ему леденец. Тот тоже тогда полетел нахуй.              — Все, что ты слышишь о матери… — Он поджал губы. — Она была писательницей, ей выдумать о себе ерунду ничего не стоило. Она пускала слухи, запутывала всех вокруг и наверняка в итоге запуталась сама.              Пеан заглянул ему в глаза и положил руку на плечо. Кас видел собственные покрасневшие белки в отражениях натертых очков.              — Единственное, в чем я уверен, так в том, что ты для Марата — сын его близнеца. Дядя любит тебя. — Касьян повел головой, физически чувствуя неправильность смеси любви и вранья, но… разве он не знал, что это точно было возможно?.. — Пусть непростой любовью. Но и мы живем не то чтобы в элементарном мире. Он уничтожил воспоминания о Соломии не как о твоей матери, а как о женщине, забравшей у него брата. Некоторые вещи… трудно помнить.              Касьян подошел к окну, практически не видя пейзажа из-за мороси. Он пытался прочувствовать что-то внутри себя, какую-то боль, злость, ревность, хоть что-нибудь, кроме кромешного бессилия, пропитавшего каждую его кость. Уже даже не больно. Не ужасающе. Тихо. Аномальная, болезненная тишина. Такой обычно в фильмах обозначают ядерные взрывы. Просто тонкий звон в ушах.              — Вряд ли он… когда-то забывал, — проговорил Кас, наблюдая за каплей, спускавшейся по стеклу вниз. Он лопатками почувствовал нахмуренный взгляд в спину и повернулся вполоборота. — Когда дядя узнал про дрянь и… закрыл меня, лет в шестнадцать, он сказал, что я либо сдохну второсортным мусором, либо стану настоящим профи, и это мой выбор — кем закончить. — Он фыркнул.              На запястье даже остался небольшой шрам от металлической спайки. Специально сделанной вне стандартов, чтобы Кас не знал, как от нее избавиться.              — Я тогда спросил, с чего он вообще решил, что я в состоянии стать профи, с чего такие ставки. И он мне ответил. — Кас нахмурился, вспоминая интонацию дяди до нот и лишь сейчас распознавая в них скрытую язвительность. — «Это у тебя в крови».              

***

      Номер отеля казался таким же несоразмерно огромным по отношению к количеству людей, находящимся в нем, но Мора чувствовала, как задыхалась, стоя рядом с небольшим журнальным столиком. В его стекле отражалась часть киевского неба и запонка маршальской руки, которая проходилась по ее плечу. Одетому в блузку. Пока.              — Скучала? — спросил Ресин игриво где-то рядом с ее затылком.              Мора старалась не дышать. Запах ромашек вставал поперек горла, смешиваясь с резким одеколоном, и чувствовался так же, как это прикосновение. Словно копоть.              — Да, господин. Ваша поездка затянулась?.. — Она повернулась к нему лицом и невинно приподняла брови.              Ресин уехал сразу после турнира, и ее уже упакованная сумка так и осталась лежать, освобожденная от тягот дороги. Маршал кружил над ней, как стервятник, и совсем не был похож на того, кто отпускал рыбу: снимал с губы крючок и бросал обратно в море. Он был похож на того, кто вгрызался в еще трепыхающуюся чешую.              — Дела всегда идут крайне натужно, когда нет должного… вдохновения, — подобрал он слово, используя все тот же немного усталый тон. — Понимаешь, о чем я говорю, куколка?..              — Да, господин. — Мора кивнула, потупила взгляд и наконец-то сделала полувдох, когда он отошел к мини бару и цокнул графином.              — Слишком много власти нынче у маршальских сосунков, у которых еще чернила в приказе о назначении не высохли, — буркнул Ресин, вальяжно засунув руку в карман серых брюк. — Дяденька не разрешает мальцу совать нос в государственные дела, но зато влияния на то, могут ли маршалы брать в рабочие командировки своих помощниц, — хоть отбавляй. Видимо, нужно хоть где-то дать возможность проявить себя.              Кас. Он легко становился той рыбешкой, что оставляла в горле кость. И за притворно пренебрежительным тоном Ресина плохо скрывалась ущемленная злоба. Мора могла поспорить, он был никудышным игроком в карты.              — Ты же не позволяла себе ничего лишнего? — Мора включилась спустя секунду после вопроса, когда Ресин страктовал ее взгляд, направленный на ковер под туфлями, как вину. — Смотри сюда! — рявкнул он, и она тут же в испуге дернула головой, уставившись на него.              — Нет, господин. — Мора затрясла головой.              — Смотри мне. — Ресин недоверчиво глянул на нее и сделал глоток из стакана, а затем властно цокнул языком. — Не хотелось бы тебя наказывать. Он так быстро справился с тобой тогда. — Мужчина рассмеялся, пытаясь залатать нарисованной иллюзией свое эго. — Наверное, не хотел упасть лицом в грязь на контрасте. Или, может, ты с другими более старательна? — прищурившись, уточнил он.              — Н-нет, господин. — Мора опять качнула головой.              Это было опасно. Госпожа потратила не одну лекцию на тему того, почему важно было сосвататься с сильным мужчиной. Потому что от мужской слабости несло побоями, наказаниями, местью начальству, государству и всему, до чего он не мог дотянуться. Но мог дотянуться до тебя. И в этом госпожа не ошибалась. Ошиблась лишь в том, что слабость существовала не только «на свалках окольных округов», порой она пряталась даже в дорогих пиджаках, маскируясь под фальшивый хохот.              — Он еще свое отхватит, я уверен. — Ресин кивнул, смотря на закатное солнце. — Вся эта туфта с устранением предателей… очередная красивая байка для нищих, — озлобленно высказался он, и слюна полетела на край стакана. — Феерическое устранение и появление героя только через несколько месяцев. Слабо тянет на правду. Я вообще сомневаюсь, что они родственники, — въедливо добавил Ресин. — Рядовая многоходовочка, чтобы не дать больше власти тем, кто может его обставить. Ничтожно, — буркнул он себе под нос.              — Они похожи, — тихо ответила Мора, уже уяснив опасность молчания.              Она минут десять неотрывно всматривалась в фотографию Марата после рассказа Кука. И… они были похожи не столько внешнее, хотя она могла рассмотреть его черты в острых скулах, в кривой усмешке… в хитром взгляде больше всего. Но больше этого сходства было в подаче. Касьян вел себя на турнирах так, как Марат держался на пресс-конференциях, и это было… действительно пугающее сходство.              — Ощущением собственной важности. Отец-основатель Ссории, боящийся любой тени с яйцами побольше, — уничижительно высказался Ресин и пригубил из стакана. А потом повернулся к ней. — Че, не согласна? — Ресин дернул головой и подошел к ней ближе. Мора не успела даже пролепетать то, что могло бы его успокоить, когда он продолжил: — Ты ж ему ручку жала на День Вождя, даже что-то ляпнуть посмела, была поразговорчивей, чем сейчас.              — Просто мне… — начала тараторить Мора, вспоминая тот выпуск, где она единственная что-то проговорила. Что-то про цветы. И смотрела, не опуская глаз.              — Че, дала бы ему?              Ресин резко сжал ее губы толстыми пальцами. Мора испуганно выдохнула, чувствуя, как праздничные вазы с ромашками становились совсем уж невыносимыми в смеси со спиртом.              — Я не… — Она начала качать головой, но ее губы все еще оставались стиснутыми.              Ресин оскалился и хлопнул ее по щеке.              — Дала бы как миленькая. Ради квартирки то, а? — Ресин посмеялся.              Он смерил Мору взглядом, а потом провел пальцами по ее плечу. Сделал это специально как-то особенно, чтобы она едва сдержалась от дрожи отвращения.              — Но сейчас ты только моя жемчужинка. Жемчужинка ведь не хочет на Зов? — протянул Ресин, заглянув ей в глаза. — Она будет послушной, да, куколка? — Мора кивнула, больно прижимая язык к небу. — Ну вот, видишь. — Ресин довольно улыбнулся, наслаждаясь собственной властью. — У меня для тебя подарок, я тоже скучал.              Он кивнул на сумку. Мора несмело открыла замок, достала оттуда белую коробку с золотистым названием бренда. Подобная дороговизна вызывала дрожь рук. Упаковка выглядела красиво, молочного цвета бумага «тишью» тоже, даже россыпь бус внутри, но это не делало подарок менее уродливым.              Мора смотрела на кружевное белье под украшением, и желчь подходила к горлу.              — Это не сорочка, но… — Ресин хмыкнул, встав сбоку от нее. — Если вдруг захочется, сможешь на нем вышить что-то. Если успеешь до вечера. — Он посмеялся над собственной шуткой. Мора старалась не отбросить от себя белый комплект невесты, как покрытое клопами нечто. — Нравится?              — Очень красиво, — произнесла Мора сухо, кладя корсетный лиф на дно коробки. — Благодарю, господин.              — Я знаю, как важно бывает вдохновение. Надеюсь, подарок тебя вдохновит на сегодняшнюю ночь, — протянул он тоном стервятника.              Ресин обвел глазами ее тело и поменялся в лице, когда задержал взгляд не там, где обычно. А у шеи. Он дернул ее за блузку на себя.              — Где оно?              — Что? — испуганно выдохнула Мора.              — Где цацка? — рявкнул он, смотря на ее голую шею. Желудок Моры скрутило. — Ты тут че?.. — сквозь зубы проговорил маршал, и подозрение пропитывало его и без того раздраженный голос.              — Я просто… отложила ее, когда отправилась под наблюдение вместе с остальными помощницами в ваше отсутствие, господин. Это… это ценный подарок, мне не хотелось, чтобы она потерялась до вашего приезда, — протараторила Мора, хлопая глазами.              Она молилась, впервые, наверное, как от нее требовала Марьям, о том, чтобы Ресин не развернул ее и не увидел покрывшуюся корочкой ранку. Хотя едва ли все синяки на ней могли бы скрыться под белой сеткой.       Губы Ресина все еще кривились, собираясь морщинами, когда он отступил и резко бросил ей:              — Помощницы должны носить кольцо на шее, это правило.              — Простите, господин, — сглотнув, сказала Мора, все еще держа ладонь у шеи — на месте оторвавшегося атласного бантика блузки.              — Не зли меня, куколка, иначе не получишь сюрприз, — более мягко пригрозил Ресин, видно, вспомнив еще кое о чем, и допил стакан до дна.              — С-сюрприз?              Мора стрельнула в него глазами. Ее голос звучал не менее опасливо, чем секунду назад, что, кажется, действовало на Ресина куда лучше, чем любое виски, потому что его красноватое от скакнувшего давления лицо тут же засияло довольным оскалом.              

***

      Они шли по коридору отеля, который был погружен в этот запах. Ромашки теперь ассоциировались у Моры не с аккуратными букетиками, которые единственный раз в году мужчины дарили женщинам. И даже не со школьными венками, которые девочки плели в начальных классах, под рассказы преподавателей о том, какая это честь — быть частью такого дня. Теперь они у нее ассоциировались со свадьбой Костры. Тогда корзины были набиты ромашками. Поэтому, когда дверь одного из помещений отеля открылась, ее уже слегка мутило.              Это был очередной зал, утонувший в запахе пота, натужного смеха; с тяжелыми гардинами, скрывающими последние закатные лучи. Такими же тяжелыми, как пайетки на нарядах некоторых дам, которые не имели права быть частью гардероба в Ссории. Это было чем-то похоже на экваторную вечеринку. Даже запах травы тот же. Дети действительно недалеко уходили от родителей.              Дым ложился на вездесущие ромашки, стоящие даже здесь. Это было почти таким же уродством, как коробка, которая лежала в номере отеля.              Они прошли мимо фуршетных столов и хаотично разбросанных по диванам компаний в следующий зал. Мора шерстила глазами по серым костюмным тканям, которые часто служили сиденьями для задниц женщин в пайетках. Но его здесь не было. Его не было нигде с той минуты, как она вышла из шатра, все еще дрожа от выплеска кортизола. А он остался стоять там. Тупо смотрел на место, с которого она ускользнула.              Плечи Моры тряслись. Она обнимала себя, когда шла вдоль стен заброшек и дышала жарой. Девушка ждала, что сейчас, вот-вот он вернется, догонит ее, скажет пару едких фраз, отдаст ей куртку, чтобы спрятать от дрожи. Только теперь не физической. Сейчас-сейчас. Но его не было. Не было до сих пор.              Мора сглотнула в себе какое-то разочарование и переступила порог другого зала, который был совсем небольшим: пара помпезных красных кресел под цвет штор и ваза с фруктами, почти такая же, как на натюрморте, висящем на стене. Только воздух почище — здесь не было никого.              — Жди тут, — бросил ей Ресин не глядя и скрылся за вторыми дверьми — это было проходное помещение.              От экваторной вечеринки эта еще отличалась музыкой. Она была легкой, пусть и громкой, но не била по ушам. А еще не было привкуса свободы. Слюны с лимонадом и сигаретами. Здесь все еще была только западня.              Она повернулась к открывшимся дверям. Комнатку заполнил звонкий смех вперемежку с глухой музыкой из-за стены.              Мора одеревенела. Маргарита смеялась, держа в одной руке бутылку шампанского, и наспех поправляла платье, съехавшее с кружевного лифа, держащего полную грудь. Она опиралась на руку какого-то мужчины с густой щетиной в черной, полурасстегнутой рубашке. Платье по-прежнему неровно сидело на ней и было чуть более темного оттенка красного, чем платье на Зов. Маргарита любила эти цвета, видимо, привыкла к смраду крови.              Мора стояла в углу комнаты, не в силах пошевелиться. Ресин вернулся и с загадочной улыбкой указал Маргарите взглядом в сторону дочери. И ее беззаботный пьяный смех резко оборвался.              Волосы матери, уложенные куда более расслабленно, чем Мора когда-либо видела, упали ей на лицо. Бутылка выпала у нее из рук, покатилась по ковру. Женщина удержалась на ногах только потому, что оперлась на стену. Мужчины переговаривались между собой и не обращали на них внимания. Маргарита смотрела на дочь с перекошенным от ужаса лицом, которое было скрыто растрепанными волосами лишь наполовину. И вообще не двигалась.              — Господин Жданов, я украду зеницу ваших камер на пару мгновений? — внезапно спросил Ресин чуть громче, явно заметив реакцию Маргариты. — Я как раз пропустил последний эфир — хочется услышать новости в более камерной обстановке. — Он улыбнулся.              — Она это умеет. — Жданов засмеялся.              Он закурил сигарету и завел рукой длинноватые темные волосы назад. Маршалы сказали друг другу еще несколько слов, прежде чем мужчина вышел за двери, даже не взглянув на Маргариту — он больше был увлечен табаком меж своих пальцев.              Маргарита не сводила с дочери глаз, кажется, даже не моргала. А Мора чувствовала лишь то, что летит в пропасть.              — Какая встреча! — воскликнул Ресин, катаясь в своем положении, как в масле, чувствуя запах страха. — Нравится сюрприз, куколка? — Он глянул на Мору, но ему не нужен был ответ. — Уверен, вам долго пришлось не видеться, чтобы ваша маленькая гнусная аферка сработала. Не вижу возгласов радости, дамы! — воскликнул он и захохотал. Ресин подошел к Маргарите, руки которой дрожали. — Ну-ну, ты что… боишься?.. — нарочито невинно спросил он, а потом вернул на лицо ухмылку. — Тебе стоит. Но я добрый. Правда… напомни еще раз?.. — нахмурившись, Ресин щелкнул пальцами в сторону Морены.              — Мора, — ответила она как из-под воды.              — Скажи маме, что я не обижал ее девочку. А то я ведь и обидеть могу, — заметил он со скрытой сальной угрозой.              Мора почувствовала эту угрозу так четко, что она ей развязала рот.              — Мама, — прочистив горло, сказала девушка, — он… господин Ресин знает. Про наш план с квартирой, — с нажимом произнесла она, будучи практически уверенной, что Маргарита ни черта не слышала. Мать как будто вообще не моргала, все так и стояла, оперевшись на стену.              — Ну-ну-ну, я хочу услышать это из самых дорогих губ в стране, — остановил ее Ресин, вскинув руку. — Уверен, у тебя, Маргарита, получится куда более складно. В прошлый раз твоей доченьке дыхания не хватило, а ты все тогда клялась, что она способная, — довольно сказал он.              Ресин сел в кресло. Маргарита повернулась к нему. Он закинул ногу на ногу, чувствуя себя победителем. Едкостью этого ликования наполнился каждый сантиметр комнаты.              — Пожалуйста… — прошептала Маргарита, но Ресин скривился, как будто лимон съел.              — Женские мольбы меня утомляют, — недовольно отмахнулся он. — Как это должно было быть? Она должна была отхватить себе кусочек послаще, чем маршал из третьего? Да, я навел справки, — задорно сказал Ресин и кивнул. — Или вы рассчитывали на выплаты несчастному рабочему, которого перевели в учет квот? Ты теряешь хватку, Марго, это даже досадно.              — М-мне хочется верить, что ваша… ваша снисходительность, господин… — голос Маргариты трещал. Она прильнула к подлокотнику красного кресла, на котором сидел маршал.              — М, ну конечно, моя снисходительность… — Он цокнул языком, а потом повернулся и сказал прямо в лицо женщине размеренным, унижающим тоном: — Скорее ваше падение.              Им чертовски повезло. Ресин не был заинтересован ни в торжестве справедливости, ни в наказаниях провинившихся, Море казалось, настоящий его триумф вот здесь, сейчас — в дрожащих от ужаса губах главного голоса Ссории и понимании, что у него вся ночь впереди, упакованная в дорогую коробку.              — К твоему счастью, меня не прельщают Зовы, пусть даже и продажных сук — я по природе не кровожадный, — как будто невзначай бросил Ресин, изучая свою ногтевую пластину, а затем перевел взгляд на женщину. — Но у меня будут свои условия. Маргарита… — протянул он имя ее матери, словно раздумывая, — ты голос всей Ссории, дорогая, я уверен, твоя жизнь вертится вокруг многих уважаемых людей. Жданов пусть и не шишка, но начальник канала — ему было бы трудно жить, не имея всякого рода… связей. Что тебе стоит этим своим прекрасным голоском нашептать кому-нибудь о моем существенно важном положении для империи, которое почему-то не соответствует моему чину? — невинно спросил Ресин и развел руками. — Как считаешь? Пообщаешься с кем-нибудь из тех, с кем спишь за это место. Я бы, кстати, не ставил на нее, уверен, сама ты бы добыла себе очередную квартиру куда быстрее, — хохотнув, высказался Ресин, глянув на Мору, пока лицо Маргариты оставалось бездушно бледным.              — Я… сделаю от себя все возможное, госпо… — начала она треснувшим голосом, нелепо заправляя за ухо закрученную прядь волос, которая еще с утра была высокой прической в торжественном праздничном эфире.              — Нет, Маргарита, — перебил ее Ресин с нажимом, — ты сделаешь все возможное и, если понадобится, невозможное тоже. — Он поднялся с кресла и подошел к Море. — И если хорошо постараешься, мы можем стать партнерами, а, может, даже… родственниками?.. — Его дыхание прошлось по щеке Моры, заставляя девушку зажмуриться. — Посмотрим на поведение твоей дочурки. Если будет себя хорошо вести, она сможет отхватить себе маршала высшего чина. Чтобы не жить в несогласии с законами Вождя, — ехидно сказал он, трогая ее тело. Именно вот так — напоказ. — Как считаешь, куколка? Всего лишь небольшая корректировка в плане, и все в выигрыше.              — Да, господин, — поистине кротко согласилась Мора, даже глаз не раскрывая.              — Конечно, да! — Ресин засмеялся и ударил её по заднице с такой силой, что она сделала шаг вперед. — Поболтайте пару минут, пока я выпью. Я сегодня добрый.              Он подмигнул и вышел вслед за Ждановым, оставив их двоих в грузной, пропитанной смертью тишине. Во всех смыслах.              — Мора… — прошептала Маргарита.              В следующую секунду девушка закрыла глаза, чувствуя лак и запах косметики, который сейчас немного перебивался алкоголем и сигаретами, что впитались в волосы. Этот запах был слишком родным, Мора обняла мать в ответ.              — Мам, — проговорила она Маргарите в плечо, физически чувствуя ее страх.              Позвоночник женщины трясся. Вблизи было видно, как тушь на лице матери осыпалась, забилась в морщинки у глаз, делая ее старше. Вблизи хорошо было видно безумие.              — Это… это ты… Вождь… ты… как ты?.. Где ты была?.. Что ты ему?.. — она панически хватала воздух, касаясь пальцами лица Моры, и прерывала сама себя же. — Черт, спасибо Вождю, ты жива, моя девочка! — Маргарита выдохнула и собиралась обнять Мору снова, но предложение резануло по девушке, и она отстранилась.              — Уж ему-то в последнюю очередь.              — Где ты была? Как?.. — Маргарита бегло осматривала ее, пытаясь найти ответ, а потом нахмурилась в смеси страха и возмущения. — Почему ты не вернулась?!              — До тебя теперь не добраться, — спокойно произнесла Мора, наблюдая за матерью. — Квартира в первом, мам. Телевидение. Поздравляю.              Но Маргарита словно не слышала ее. Словно глазам своим верила не до конца. Просто привыкла держать лицо.              — Как ты спаслась?.. — прошептала она скорее себе, всматриваясь в глаза дочери.              — Мир не без добрых людей, знаешь. — Мора повела плечом.              — Ты жива, — произнесла Маргарита утвердительно, и прикрыла рукой губы, на которых помада уже стерлась, оставив лишь едва очерченный след. — Мора, где ты была? Кто?.. Хотя нет. Нет. — Маргарита вскинула руки в воздух, смотря сквозь нее. — Это неважно. Сейчас это… — Женщина покачала головой и стала ходить по комнате. — Мы… мы… мы сейчас все придумаем, слышишь? Все будет в порядке, он… он… ему просто не хватает обещанной власти, он перекладывает бумажки и допрашивает свидетелей год четвертый, я могу… — тараторила она вполголоса, стуча маникюром указательного пальца по губам.              — Мама…              — Тише, милая, — остановила Мору Маргарита. Ее голос дрожал так, как будто она вот-вот должна была то ли разрыдаться, то ли заорать. — Сейчас, сейчас мы подумаем…              Маргарита на секунду завела волосы назад и стала совсем уж домашней. Если бы не все еще перекрученное платье.              — Я смогу это устроить, и ты… ты сможешь реабилитироваться, понятно? Если ты все сделаешь правильно, и если ты уговоришь его жениться на тебе, он тоже замарает руки. — Ее глаза заблестели, как будто она заметила на горизонте маяк. Спасательное судно. Сушу. — Брак в Ссории — это не просто так, — уверенно смотря на Мору, заявила она, положив ей руки на плечи. — Убеди его в том, что ты хорошая партия, и мы сможем…              Мора моргнула, до конца не веря в то, что слышала. Не верила, что Маргарита могла по щелчку пальцев перенестись в их небольшую кухню и вновь превратить это в балаган из корзин и натянутых разговоров за чашками бесконечного чертова чая.              — Убедить его… убедить его жениться на мне?.. — неверяще спросила Мора и отступила от матери.              — Убедить десяток стражников не применять силу в каком-нибудь борделе куда тяжелее, Мора. Он один, — прервала ее Маргарита знакомо властным, но все еще мягким тоном. Как будто снова пыталась убедить, что у Моры всего лишь непростой период. Всего лишь непростая гребаная жизнь.              — Чем это отличается от борделя? — Мора кивнула на стенку сбоку, за которой слышался хохот с музыкой. — Возрастом коньяка? Мама, из-за этого всего они думают, что им это позволено…              — Открою тебе секрет, милая, они правы. Им это позволено, — оборвала Мору Маргарита, больше не пытаясь ее успокоить. — Вождь даровал тебе шанс на вторую жизнь, и ты должна воспользоваться…              — Вождь и его почитатели едва не убили меня в театре. Вот что они сделали, мама, — процедила Мора, чувствуя, как вся накопившаяся ярость, не доставшая до нервных окончаний через маленький экран телевизора с перебивающимся эфиром, наконец-то догнала ее.              — Побойся Зова, Мора. Замолчи! — шикнула на нее Маргарита, стрельнув глазами на обе двери и существенно понизив голос. — Национал-предатели…              — Национал-предатели вытащили меня, пока те, кто пишет тебе тексты, сбрасывали бомбы на театр! — взорвалась Мора, чувствуя, как ее аж трясло от злости.              — Угомонись…              Маргарита нервно дернула головой и отступила от нее, как отступали от собак с пастью в пене. Опасаясь, что она вот-вот должна броситься. И Мора не разочаровала.              — Ты знаешь, что это они, ты же не глупая. Ты знаешь, что никакая самодельная взрывчатка не могла нанести таких разрушений, — продолжала Мора вскрывать эту заплатку, показывая гнойный открытый перелом. Паленой кожей тянуло за километры, духами из магазинчика пилигримов не перебить этот смрад.              — Заткнись! Хватит! — рявкнула Маргарита, действительно закрыв ладонями уши за секунду, как ребенок. — Ты… ты безумна. Очевидно, ты не в порядке. Ты повредилась головой, мы можем… — затараторила она, находя объяснения с такой же скоростью, с которой находила их в эфире. Все не так, как кажется. У нас есть своя версия. Мы можем все, мать вашу, объяснить.              — Можем что? Убедить какого-нибудь врача выписать мне лекарства повышенного уровня, если я пересплю с ним? — огрызнулась Мора и ткнула в мать пальцем. — Ты знала обо всем, но тебе ничего не помешало продолжать говорить всю эту гнусную… — Мора скривилась, подбирая более подходящее слово, — кровавую ложь, даже думая, что я умерла! Зная, что они убийцы!              Мора покачала головой, чувствуя, как в горле собирались спазмы. Все ее любимые запахи в жизни теперь пахли предательством. И вот до запаха лака с пудрой тоже добралось.              — Как ты могла, мама? — выдохнула Мора, сглотнув дрожь.              — Что ты от меня хочешь? Что ты хочешь?! — Маргарита тряхнула ее за плечи, смотря с паникой, разлитой в глазах. — Чтобы я отправилась за тобой? Это тебе нужно?!              Маргарита резко наклонилась, схватила бутылку алкоголя и открыла ее с глухим звуком пробки. Она не нашла взглядом стакан и сделала несколько больших глотков. И прикрыла глаза.              — Они пришли ночью после объявления теракта. Прямо к нам домой, — начала она больше не крича. — Не обычные стражники, они… они были без формы, разговаривали и… — Маргарита махнула бутылкой, как будто пролистывая объяснения из сценария, и перевела взгляд на лицо дочери. — Это был деловой разговор. Предложение. Я могла или помочь своей стране, или отправиться вслед за дочерью, которая ее предала.              — Ты могла бы бороться! — возмущенно воскликнула Морена.              — Да нет никакой борьбы, Мора! Чертовы… — не выдержав, воскликнула Маргарита и взмахом руки столкнула бутылкой несколько апельсинов и проводила взглядом, как они покатились к дверям. — Ты правда такая же, как он. Наивная и простодушная.              Эти «он» предвещали редкие короткие рассказы об отце Моры. Она никогда не называла его по имени, как будто оно было проклятым. Даже те несколько сохранившихся фотографий, которые Мора нашла когда-то, абсолютно точно были забыты мамой. Иначе были бы уничтожены.              — Веришь в то, что что-то можно изменить удачно внедренной в пьеске фразочкой или паршивым граффити на стенке, — раздраженно высказалась Маргарита, а потом подошла к дочери и произнесла максимально доходчиво: — пока у тебя нет денег с привилегиями, которые ты могла бы предложить людям, Мора, у тебя нет ни черта. Твой отец пытался, десятки, сотни людей до тебя — и все они украсили асфальт главной площади!              Мора хотела закричать от бессилия, потому что эти слова душили. Против них невозможно было подобрать аргументов, но они же пристегивали тебя к ноге какого-то Ресина, утверждая, что так все живут. Привыкни. Потерпи пятнадцать минут. Это навсегда.              — Потому что такие, как ты, лгут им каждый день о!.. — Мора, краснея от злобы, едва не топнула ногой.              — А такие, как ты, просто умирают, — оборвала ее Маргарита холодно, наконец-то полностью придя в себя. — Все. Конец. Точка. — Она развела руками. — Каждый преступник получит свою пулю, Мора, и, видит Вождь, ты найдешь свою, если не остановишься. Они убьют тебя, если узнают, ты это понимаешь? — проговорила она шепотом, подойдя к дочери, как будто Мора правда не понимала.              Мама коснулась ее плеч, но Морена сделала шаг назад, смотря, как руки Маргариты упали. Безвольно. Как и вся она. Казалась такой сильной. Но выбрала быть пристегнутой.              — Ну… это куда легче принять, если тебе терять нечего, — ответила Мора на выдохе под звук щелчка двери.              Ресин протянул слегка размыто:              — Поворковали, куколки? Жданов ждет свою даму обратно: нельзя спускать с нее глаз, все-таки утренние эфиры действительно очень ранние. — Он хохотнул и кивнул мужчине в черной рубашке, которого Мора видела лишь боковым зрением, потому что по-прежнему смотрела в лицо Маргариты. Ресин потянул ее на себя. — Стража проводит тебя в номер, я приду через пару минут, — заговорщически шепнул Ресин ей в ухо, а потом игриво глянул в глаза. — Чтобы я узнал, будь в белом. — Он подмигнул, и она почувствовала очередной шлепок на ягодице.              Стражник потащил ее к двери.              Это было так странно. Только сейчас осознать, что, столкнувшись с таким отвратительным жестом впервые, она уже тогда не чувствовала отвращения.              

***

      Второй подбородок Ресина, наклевывающийся от сытой жизни, вздрогнул, когда он закрыл дверь. Маршал вышел из президентского номера, снятого специально под день Семьи, чтобы отпраздновать его, покачивая на коленях всяких подстилок. По-семейному.              — Великий Вождь!.. — вздрогнув, воскликнул Ресин, наткнувшись взглядом на Касьяна, который стоял позади двери, облокотившись плечом на стену. Как охотник, поджидающий слишком мелкую, слишком элементарную добычу. Почти скучал.              — Не он, но… почти, — протянул Касьян, делая свой голос как можно более светским, пока кретин дышал, показательно прислонив ладонь к полурасстегнутой рубашке на груди. Внутри там явно было… душно. — Господин Ресин, вы раньше вернулись из поездки? Какие-то проблемы?.. — нарочито заинтересованно спросил Кас, приподняв брови.              — Совершенно нет, господин… — Ресин расслабился и прищурил один глаз, припоминая. — Воронцов, да… — кивнув, произнес он его фамилию, которая точно стала предметом сплетен и рыскания внутри архивов, чтобы раздобыть какую-нибудь грязную забытую строчку. — А если бы такие имелись, об этом бы уже знал Совет Сынов, можете не беспокоиться. — Он вальяжно махнул бутылкой, в которой плескался недопитый виски, но достаточно дорогой, чтобы умыкнуть его к себе в номер. — Все нужные сведения по фильму собраны, мы успеваем к назначенным срокам. Единственное, осталась пара дней бумажной волокиты, а это можно уже и без меня.              — Тоска съела? — наклонив голову, спросил Кас, рук не вынимая из карманов.              — Ничего не могу с собой поделать — я патриот первого округа, — хмыкнув, ответил Ресин, проведя рукой по красному от расширенных алкоголем сосудов лбу.              — Разве вы сами вообще отсюда? — фыркнув, уточнил Кас, не сдержавшись.              — Ну, обычно привязанности — вещь приобретенная, а не врожденная, — ловко выкрутился Ресин и щелкнул пальцами. — Кстати, о них. Я слышал, вы интересовались моей помощницей в мое отсутствие? — Он стрельнул взглядом, как стрелял предупредительный в воздух, но Кас был не из пугливых.              — А за мной установлена слежка, господин Ресин? — выровнявшись и расправив плечи, спросил Касьян.              — Какая слежка, вы что… — театрально ахнул Ресин, подняв ладонь вверх. — Просто… вы только пробуете себя в этой должности, и мне не хотелось бы, чтоб о вас пошел какой-то дурной слух, вроде заносчивости. Это повредит вашему имиджу. — Ресин по-отечески похлопал его по плечу, и Кас перевел взгляд на этот жест, как на жука, ползущего по пиджаку. — Существуют определенные правила с чужими помощницами. Вы знаете, вся Ссория держится на правилах.              Касьян улыбнулся, слушая эту поучительную речь. Молча. Реально вникал. Все его частные учителя обкончались бы от зависти, наверное.              — Но мы могли бы с вами договориться, — заговорщически протянул Ресин.              — Предлагаю начать прямо сейчас. Я как раз знаю одно тихое место, — подхватил Касьян и кивнул на стену, за которой слышались блядские, совершенно не семейные стоны. — Здесь… тонкие стены, — прищурившись, закончил он.              

***

      Фонари щурились, подмигивая, когда Касьян смотрел на них с высоты тридцать пятого технического корпуса крыши. Легкий летний ветер даже не скрывал читаемое недовольство в голосе Ресина:              — Мы можем с вами выкурить по сигаретке, но я бы предпочел отложить долгие обсуждения на завтра. После хорошей работы полагается хороший отдых, — хмыкнув, заметил он, недовольно смотря на торчащие провода и валяющиеся баллоны с пеной, брошенные неподалеку — явно не привык к гламуру не лаунджевых крыш.              — Поверьте, это не займет много времени, господин Ресин. — Кас повернулся к нему и потянул уголок губ вверх. — Ваше предложение с пилигримскими сигарами еще актуально?              — К сожалению, все до одной закончились в третьем, но могу познакомить вас с господином Артиновым — он щедрый на такие подарки, — хохотнул Ресин, польщенный тем, что Касьян запомнил. Видимо, обычно мусор, несущийся из его рта, стирался из головы собеседников к концу произносимого предложения.              — Не беда, теперь моя очередь угощать.              Касьян протянул открытую квадратную пачку с сигаретами, что ловили на своих фильтрах отблески, и по-товарищески хлопнул маршала по плечу, наклоняясь к нему ближе, чтобы он вытащил одну.              — Вижу, щедрость Артинова не ограничивается коллекционными сигарами, — глянув на него, сказал Кас и себе забрал одну, чтобы парочку раз повертеть между пальцев, ощущая матовую бумагу. — Непросто, наверное, терять такую идейную помощницу, тем более пришедшую, чтобы помочь с фильмом государственной важности… — протянул он, чувствуя, как эго Ресина напитывалось этими словами, словно половая тряпка. — Судя по срокам, ее в Артинове привлекла именно патриотическая идея.              — Или то же, что привлекает других альта-шлюшек — хорошее место у кормушки, — высказался Ресин и противно захохотал, задобренный градусом и лестью. Огонек его зажигалки лишь со второго раза захватил кончик сигареты. — Приглянулась моя жемчужинка? — самодовольно уточнил он. — Я был бы рад с вами поделиться, но, видите ли, подарок господина Артинова дорог мне, как символ. Но ради парочки пустяков я мог бы… пересмотреть свои принципы, — заметил он, облизнувшись.              — Могу представить эти пустяки, если вы так стремились обратно в первый, — ответил Касьян, смотря на него немного сверху и чувствуя, как ветер, дорывающийся из сто двадцати метровой пропасти в нескольких шагах от него, обнимал его лопатки.              — Да ну бросьте, Касьян, разве у маршалов не принято выручать друг друга? В военных академиях обычно учат братству, — благородно напомнил мужчина и покашлял от сигареты.              — Откуда вам знать о военных академиях, — произнес Касьян, смерив взглядом покачивающееся пьяное тело перед собой.              — Но мне хорошо известно о женской натуре. — Ресин вскинул палец вверх действительно с выражением лица знатока. — Все они — ангелочки, пока не поманить леденцом послаще, так что это просто… бартер. — Он пожал плечами и ступил выше на подъем, подошел к Касу ближе. Ближе к краю крыши. — Чего стоит любимому племяннику поговорить о… допустим, Совете?.. — На секунду он опустил края губ, словно раздумывая. — Вам разрешили устроить Зов, не имеющий особого смысла, я уверен, вы знаете, что такие развлечения никуда не денутся после несчастной казни, пусть даже масштабной, это ведь просто способ пометать бисер перед свиньями. Но зато какой роскошный. — Ресин вскинул руку, в которой все еще была зажата недопитая бутылка с виски возраста какой-нибудь альта-девочки. — По сравнению с этим мой бартер — сущая мелочь. К тому же государственному аппарату не помешают верные слуги.              Касьян прищурился, полностью повернулся к нему лицом и презрительно хмыкнул.              — Думаете… какая-нибудь альта-шлюшка стоит билета в маршальские советники?              — А разве дело в ней? — Ресин вскинул брови. — Она просто часть… общего пейзажа. Как… — Ресин посмотрел вдаль, подбирая слова.              — Коллекционная статуэтка, — напомнил Кас.              Это резануло по связкам. Как будто он гнался за одной такой, что должна была стать венцом коллекции, а в итоге стала ее панихидой.              — Да, точно. Дело не в функциях статуэтки, а в том, можете ли вы ее себе позволить, — протянул Ресин, докуривая сигарету.              Кас даже не зажег свою. Он так и вертел ее в пальцах и смотрел на огни города внизу с натянутыми желваками на скулах.              — Так что у вас есть время на размы…              — Ты спал с ней? — перебил его Касьян, не смотря на кряхтящее от неожиданного вопроса лицо слева.              — О, в этом плане она вполне невинна. Пока, — хохотнул Ресин, внезапно оживившись. — Но, боюсь, этот… небольшой бонус не продлится долго, сами понимаете — украшения теряют блеск, если их не использовать. — Он подмигнул и взмахнул бутылкой, из-за чего послышался всплеск.              Марат учил Касьяна играть с жертвами. В шахматах. В картах. В стратегиях. Чистая работа всегда была закономерностью грязной игры. Они запинались, путались в собственных действиях, спотыкались на мелочах и в итоге почти сами вешались в конце любой из его сыгранных партий. Но эта была одна из тех игр, которую Кас хотел закончить сам.              — Знаешь, чему в первую очередь учат в академиях, чтоб не проебываться по пустякам?              Касьян повернулся к Ресину, который хлопал глазками, не до конца, видимо, въезжая в речь.              — Не бухать, — отрезал Касьян и резким рывком выбил бутылку из рук Ресина. Она цокнула о край крыши, полетела вниз, быстро скрылась в темноте. — Это урок первый и для тебя абсолютно бесплатный. Ты не в состоянии держать язык за зубами, Ресин, — въедливо сказал Кас, когда тот сделал шаг назад, испугавшись потери равновесия. — Никто не воспринимает серьезно нажравшегося мудилу. Хуже того, нажравшегося мудилу-предателя.              — В-вы… что вы себе поз… — возмущенно начал лепетать он, но Кас не был заинтересован в этом пиздеже.              — Мария никогда не училась в академии Альта. Ее родители — обычные работяги. Отец получил место во втором округе скорее по воле удачи, чем по заслугам, и мать взяли в среднюю школу на окраине недалеко от рынка. В театр они попали по льготам, которые показывают равенство в Ссории. И все втроем погибли, — спокойно пересказал Кас выжимку из документов. — А это значит, Ресин, что ты, ради того чтобы трахнуть кого-то, кто тебе не по статусу, предал Империю, — протянул он, почти не смакуя это обвинение. Скорее как патологоанатом, стягивающий в конце дня перчатки. Причина смерти: беспросветная тупость.              Глазенки Ресина забегали в попытке поймать фокус. Он открывал рот, то хмурился, то посмеивался не то из-за паники, не то из-за алкогольного опьянения — не был в состоянии зафиксировать хотя бы одну эмоцию на длительное время.              — Я… я… Господин Воронц… Послушайте, вы же… вы же это не серьезно, — опасливо хохотнул Ресин.              — О, я пиздец насколько серьезен, чувак, а это значит, что стоит мне только отдать приказ, и твое желание осуществится — ты таки станешь частью истории Ссории, — кивнув, сказал Касьян не без удовольствия, но при этом… практически буднично. Засунул руки в карманы штанов. — Масштабной ее частью. Как первый Зов над маршалом, — елейно протянул он.              — Вы… п-посл… — Ресин зажмурился, как будто пытался-таки силой заставить зрение сфокусироваться. — Я бы сказал! Я не планировал… Эта сука меня обманула, она…              — Не волнуйся, скоро эти мучения закончатся, — протянул Кас почти сочувственно.              Ресин встрепенулся, на секунду выпятив грудь вперед.              — Это… это угроза госслужащему? — возмущенно вскрикнул он. — Я напоминаю, Касьян, официально вы еще не вступили в…              Ресин потянулся рукой вправо, провел по пиджаку так же незаметно, каким бы был слон в прихожей. Касьян заливисто рассмеялся. Почти искренне.              — Что-то потерял, дружочек? — насмешливо уточнил он и достал пистолет Ресина с маршальской ручкой у себя из-за ремня. — Серьезно, я научился выкупать этот дешевый трюк еще в двенадцать у портовых жуликов: пока одной рукой отвлекаешь, второй воруешь кошелек. Это реально жалко. — Касьян покачал головой, вертя пистолет в руке, думая о том, что некоторые сигареты убивали мгновенно.              Выражение лица маршала изменилось. Бухие зрачки сфокусировались на пушке, и он понял. Это было видно по ужасу, заполнившему эти же зрачки, такому глубокому, что Ресин почти вытолкнул нажранность.              — Пожалуйста, — протянул он на сухом всхлипе. — Я-я… я прошу вас… Вождь славился своим милосердием, я уверен, будь он здесь…              — Какая все-таки удача, что мы здесь одни, — глубоко вздохнув, сказал Кас, наслаждаясь запахом ночи. И страха. — Что, не хочешь подыхать? — Он плотоядно улыбнулся. — Умоляй.              Ресин заморгал, нелепо ткнул в него пухлым пальцем.              — Я д-долже…              — Не услышал или что?.. — прищурившись, надавил Кас, теряя терпение.              Маршал тут же засуетился, не сводя глаз с заряженного ствола у Касьяна в руках.              — Пожалуйста, господин Воронцов… — начал мямлить Ресин, и Кас улыбнулся шире.              — Великий господин Воронцов, — исправил он его. — Мне так приятнее.              У Ресина заняло секунду усвоение информации. Он сглотнул слюну и кивнул в такт своим словам:              — В-великий господин Воронцов, я глубоко раскаиваюсь…              — С выражением давай, как-то слабенько, — подначивал его Кас, стягивая губы, чтобы не заржать.              — Я бы никогда не предал Империю, это просто шалость, н-не больше игры на помощницу, это же…              Касьян почти не слушал. Просто наблюдал за тем, как ничем не наполненная туша, кроме дерьма, теряла все лицо в животном страхе быть пристреленным. Пиздатые запонки, дорогущее бухло, сшитые на заказ костюмы и слизкое чувство власти превращались в ничтожный скулеж под прицелом. Поэтому Касу так хотелось стать кем-то. Чтобы было чем выебнуться даже в потасканной кожаной куртке. Даже с парой талонов за душой.              — Целуй землю, — бросил Кас, садистски наблюдая за этим социальным экспериментом. Ресин оставил свой бубнеж, сглотнул и округлил протрезвевшие от стресса глаза.              — Ч-то?.. — запнувшись, спросил он.              — Говорю, не верю я в твою преданность ссорийской земле. — Касьян пожал плечами и кивнул головой на цемент крыши. — Докажи.              Ну, нет. Нет же. Ан нет — да.              Касьян раскатисто рассмеялся, наблюдая за тем, как лощеный костюмчик пачкался о бычки пола, пока Ресин опускал ниже трясущиеся плечи, целуя цемент. Интересно, как низко он мог упасть? Какая-то часть Касьяна хотела проверить. Садистская. Вскормленная на чутье человеческих слабостей не хуже ищейки. Но другая часть слышала ход минутной стрелки на еще не опошлившихся, еще не до конца маршаловских часах без ебнутой гравировки в честь какого-то блять юбилея. Касьян хорошо усвоил урок с потаканиям собственным слабостям.              — Слушай, ты серьезно поверил, что я тебя пристрелю тут? — посмеиваясь, продолжил Кас, смотря на замершее в гримасе унижения и непонимания лицо Ресина, который остановился с вытянутой шеей, стоя на коленях. — Ебать ты мочишь, вставай, — качнув головой, проговорил Кас слова, будто вытащенные изо рта Давида.              — В-вы… вы просто… — заикался Ресин, все еще особо не рыпаясь, не понимая.              — Это же нужно будет кому-то объяснять, вывозить тело, а отсюда нет прямых выходов на парковку. Плюс перемазать все кровью — не люблю тратиться на химчистку. — Касьян цокнул языком и закатил глаза. — Я бы скорее предпочел позвать ее, чтобы она сделала это самостоятельно, — добавил он, хмыкнув, и подошел ближе, пока Ресин отряхивал колени.              — Да я… я не обижал ее, я пальцем ее не… — оправдывался он, но Кас не слушал.              — Но она бывает такой сердобольной. А я не хочу, чтоб она видела как я убиваю, — спокойно закончил Касьян.              — Т-то есть вы не будете… не будете применять п-пистолет?.. — сглотнув, спросил Ресин и ткнул куда-то вниз, на место, где Кас сжимал рукоятку ствола, но глаз от его лица не отрывая. Как и положено жертве. Боявшейся жертве. — Я уверяю вас…              — Конечно, нет, Ресин, Господи, — перебил его Касьян и залился новым приступом смеха.              Маршал хохотнул несколько раз, скорее истерично, но в ночном воздухе хорошо чувствовалось облегчение, на которое он легко обменял унижение. Касьян спокойно глянул ему в лицо и тактично поправил:              — Это будет самоубийство.              Ресин моргнул. Он так и не понял, как они поменялись местами, и сто двадцати метровая пропасть дышала в лопатки уже ему.              Точно рассчитанная сила, чтобы не оставить синяков, пришлась на грудь Ресина ударом ладони, и ночь сожрала истеричный визг маршала, летящего вниз под пристальным взглядом Касьяна. Абсолютно безучастным.              

***

      Вдохновение. Мора никогда не думала, что угрозу можно назвать так поэтично.              Она сглотнула слюну в сухом горле, достала последнюю часть из белоснежной коробки — жемчужное ожерелье, которое идеально подходило по цвету к кружеву белья, надетого на ней. И на свету переливалось перламутром. Мора никогда не думала, что уродство могло быть таким изысканным.              Это будет просто. Как тогда. Мора помнила, как посмотрела на себя в зеркало, ополоснула рот, промыла желудок и вытерла потекшую тушь салфеткой, а уже через пару часов улыбалась, подавая виски. Она сможет это пережить. Ресин не был хуже сброшенной на нее бомбы.              Мора надеялась, что сможет просто… абстрагироваться. Надеялась, что не будет видеть его довольное, выкупанное в ощущении собственного превосходства лицо, сможет повернуться на живот и зажмуриться. Перетерпеть это, как момент вытаскивания колотых частей из ее ноги. Но ей казалось, Ресин не предоставит такого счастья. Он возьмет от этого все.              Ей представлялось это иначе. Эти представления в ней мутировали, как мутировали гены, делаясь все более и более четкими. Страстными. И потому абсолютно недопустимыми.              Раньше это был пакт. Согласование, практически договор. Она учила, как это должно быть, по методичкам, розданным преподавателями. Техничность. Механика. Почти выставленные баллы в конце. Она ведь была отличницей.              Мора представляла, как кланялась, дарила невидимому силуэту цветы, как силуэт говорил несколько рядовых фраз, одолженных у страниц методичек, о шитье на ее сорочке, пока та не оказалась бы спущенной вниз. Пока Мора не поблагодарила бы мужа, скрывшись в ванной?.. Почему-то она представляла себе все именно так, потому что не могла придумать более естественного окончания. Сам процесс был просто актом, просто галочкой напротив очередного квадрата в конспекте. Быть хорошей женой — сделано.              Но потом образ становился четче. Страстнее. Недопустимей. Он напивался определенных черт, повадок, фраз. Напивался ее желания. И теперь она стояла напротив зеркала, одетая в белоснежное кружево, и чувствовала себя в сотни раз более грязно, чем когда одергивала платье, все еще влажное, измазанное в его злых, хриплых стонах и золе от упавшей пепельницы.              Мора застегнула ожерелье сзади шеи прямо на затянувшейся ранке под распавшимися косами на плечах — почему-то она была уверена, что Ресин захочет видеть волосы заплетенными. Девушка нащупала эту ранку пальцами, и она показалась ей сколом на идеальном полотне зеркала. Единственной деталью, которая придавала ей ценности в собственных глазах. Единственным, что останется на ее теле честного наутро.              Она села на кончик матраса у подушки и почувствовала, как ее желудок скрутило, когда замок отщелкнулся. Громко и резко. Мора молилась, Боже, действительно молилась, чтобы Ресин оказался пьян. Чтобы стоять на ногах не мог. Распластался посреди предыдущей комнаты, зацепившись за ножку журнального столика.              Но Бог был непоколебим. Мора дернулась, уставившись на очередную открывшуюся дверь. Она смотрела на того, кого ни разу не видела по-настоящему пьяным.              Это была всего секунда. Маленький скол на идеальном полотне зеркала, задетый пальцем, что разошелся паутиной трещин. Потому что она не проронила ни единой слезинки тогда. И сейчас просто больше не вынесла. Не нашла в себе сил на маску — все до единой ушли на то, чтобы не разодрать себе кожу под изыском кружев.              Мора поднялась, не отдавая себе отчета, чувствуя собственный ужас, что сосредоточился в дрожащих косточках запястий и всхлипе, подавленном его плечом — она бессознательно бросилась к нему.              — Все, — произнес Касьян рядом с ухом Моры, прижимая ее к себе. Она заливалась истерикой посреди люкса в центре первого, хватала его за плечи. — Все, — повторил Кас тише.              Правое плечо его пиджака пропитывалось солью месяцами не выплаканного горя. И он гладил ее плечи, словно охотник, который бинтовал простреленную лапу волчонку, как идиот, привязываясь к добыче. И обрекая себя на голодную смерть.