Часть 8

(Otto Dix - Война)

Заксенхаузен, 1942 г.       Холодный зимний ветер хлестал колючими хлопьями снега по лицу, и Фридрих поднял повыше воротник своей шинели. — Что может быть хуже, чем остаться в этом месте навеки? — он вопросительно взглянул на стоящего рядом Вернера. — Думаю, ничего. — пожав плечами, ответил тот. — Но он сам сделал такой выбор, сам и виноват. Они стояли возле могилы Вильгельма, задумчиво глядя на серую надгробную плиту с выбитой на ней надписью. «Вильгельм Гральмс 1923 - 1941» — Виноват тот, кто довел его до этого! — в голубых глазах Фридриха вспыхнула металлическим блеском холодная ярость. Он не мог простить коменданту смерть одного из своих бойцов. Пустые, полуоткрытые глаза Вильгельма, что, казалось, смотрели на него с немой укоризной, когда он стоял в казарме лагеря СС, над его мертвым телом, преследовали Фридриха ночами. Там повсюду была кровь. Солдатам довелось приложить немало усилий, чтобы все вычистить. Чтобы не осталось и следа, напоминающего об этом скверном происшествии, бросающем тень на их сплоченное арийское братство. — Лориц не отдавал ему приказа застрелиться. — Лориц отдавал ему приказы, к которым он не был готов. И прекрасно понимал это. — Солдат должен быть готов исполнить любой приказ. — возразил Вернер, и добавил, поежившись. — Слишком холодно, пойдем обратно. Бросив прощальный взгляд на одинокую могилу юного эсэсовца, они направились к лагерю. — Ему просто нужно было чуть больше времени. — не мог успокоиться Фридрих. Он не понимал, почему его друг поддерживает бесчеловечность коменданта, и это его раздражало. — Ему было всего восемнадцать. Фридрих вспомнил, каким наивным юнцом поступил к нему в распоряжение Вильгельм. Он получил назначение сюда сразу же после завершения учебы, полный радужных надежд о благородном служении Рейху. А что из него сделали? — Я впервые убил, когда мне только исполнилось девятнадцать. И не пустил себе после этого пулю в лоб. — Ты убил в бою. Это другое. Ты же сам это понимаешь. А здесь, — он задумался, пытаясь правильно подобрать слова. — Лориц просто сделал из него машину для убийства! — на ум пришли почему-то лишь язвительные, но такие правдивые слова Эллы. — Гральмс был моим солдатом! А он его угробил! Как офицер, Фридрих нес ответственность за него. Он сентиментально привязывался к каждому из своих людей. — Да, не спорю, Лориц перегнул палку. У него свои причуды. — согласился Вернер. — Но таким образом и осуществляется отсев недостойных. — Вильгельм не был недостойным. Он окончил Наполу и был ничем не хуже нас с тобой. — Он оказался слабым и сдался. Вместо того, чтобы служить Рейху и выполнять свой долг. Фридриху захотелось показать товарищу предсмертную записку Вильгельма, но он подумал, что это вряд-ли что-то изменит. — Мне пришлось написать его матери. — он вспомнил, как целую ночь просидел над тем письмом, комкая исписанные листы бумаги и начиная заново. Он не представлял себе, как можно сообщить о таком, и какие слова для этого подобрать. — Но в результате семья Вильгельма отказалась забирать его тело. Поэтому его похоронили здесь, за воротами лагеря, без почестей, подобающих солдату СС. Его гроб не накрывали флагом со свастикой, провожая в последний путь. — Это можно понять. Для всех он теперь предатель и трус, что покончил с собой без официального на то позволения.— казалось, Вернер готов оправдать все, что угодно, если только это диктовали законы Рейха и фюрер. — Парень опозорил свою семью. — Он бы все равно это разрешение не получил. — Фридрих подумал, что если бы вдруг решил застрелиться, тоже не стал бы просить на это позволения. — Конечно, не получил бы. — подтвердил Вернер, усмехнувшись. — Молодой и здоровый боец нужен Рейху. Он поступил эгоистично и не заслуживает того, чтобы о нем помнили. Холодная черствость его школьного товарища, неприятно поразила Фридриха, и он промолчал, размышляя о том, что на месте Вильгельма при определенных обстоятельствах мог бы оказаться любой из них. Сегодня ты старательно исполняешь все приказы командиров и с гордостью зовешься элитой Третьего Рейха, а завтра, допустив малейшую оплошность, проявив слабину, оказываешься заклеймен позором, выброшен и забыт.       Он знал, что рано или поздно, до него дойдет очередь. Когда Лориц собрал всех на плацу и объявил, что одному из них предстоит удостоиться особой чести и показать пример остальным, как нужно поступать с врагами Рейха, он с самого начала посматривал на Фридриха. — Шрайдер! — подзывая его к себе, комендант самодовольно ухмыльнулся. — Надеюсь, вы не так ранимы и впечатлительны, как некоторые из ваших солдат? — Никак нет, герр оберфюрер! — Фридрих давно уже морально готовился к этому, понимая, что его долг состоит в беспрекословном подчинении и выполнении приказов, вне зависимости от того, нравятся они ему или нет. — Прекрасно. В таком случае я возлагаю эту почетную миссию на вас. — комендант положил руку ему на плечо. — Удачи в становлении мужчиной! — он засмеялся, видя с какой серьезностью относится к этому молодой унтерштурмфюрер. — Глядя на ваше лицо можно подумать, что расстреливать собираются вас. — с грубой иронией заметил он.       Это в любом случае должно было случиться. «Наверное, нормально волноваться в такой момент.» — подумал Фридрих, чувствуя, как учащенно забилось его сердце. Внешне он сохранял полное самообладание. Никто из тех заключенных, которых снова согнали посмотреть на предстоящую казнь, не догадается о том, что это у него первый раз… «Пускай только это будет не женщина.» — мысленно взмолился немец. — «И пусть у меня не дрогнет рука.» — Фридрих сам не осознавал, к кому была обращена эта просьба, не к Богу же.       Он неосознанно скользил взглядом по рядам евреек, пока не нашел ту, при виде которой все сжалось внутри от непонятного чувства стыда. Ему не хотелось, чтобы она видела, как он убивает. Он сам не знал, почему, но от мысли, что она будет смотреть на это, становилось как-то не по себе. Она тоже заметила его, и Фридрих тут-же отвел глаза. Он больше ни разу не посмотрел в ее сторону, но чувствовал всем телом ее взгляд на себе, осуждающий и колючий. То, что ему предстояло сейчас сделать, изменит его навсегда, он понимал это. Ему часто приходилось видеть, как убивали другие, поначалу у них тряслись руки, а в глазах читалось сожаление, но потом они уже делали это, смеясь, с удовольствием и каким-то диким упоением. Неужели у него будет так-же? Он хотел стать таким, как они, не испытывать сострадания и угрызений совести, но в то же время безотчетно боялся этого, боялся потерять себя. Ему иногда приходилось отдавать подобные приказы своим солдатам, тем из них, кто уже был достаточно опытен в этом деле, но отнять жизнь собственноручно, подойти к живому существу, которое смотрит на тебя такими… почти человеческими глазами, и выстрелить, это требовало особой моральной выдержки… Да, они, конечно, не люди, и Фридрих сам в последнее время был не прочь немного поиздеваться над ними, просто, чтобы указать этим животным их место, не более! Не то чтобы он получал от этого какое-то удовольствие, может только вымещал накопившуюся злобу и раздражение, но он делал это потому, что все так делали. Он не хотел от них отличаться. Но иногда его почему-то мучила совесть, хотя он понимал, что не делает ничего дурного… Что ж, теперь одним ночным кошмаром станет больше, но он и так плохо спал…       Советский военнопленный, которого привели со связанными руками, был весь избит, но держался вызывающе дерзко. В последнее время в Заксенхаузене их появлялось все больше. Эту шваль свозили с Восточного фронта, буквально, пачками. Здесь они ждали переброски в специальные лагеря для военнопленных. Но некоторые до этого момента не доживали. Его поставили у стены, что была уже изъедена пулями. — Эта русская свинья, которая стреляла в наших солдат, пока не попалась в плен, пыталась совершить побег! — начал комендант, брезгливо глядя на заключенного. — Но из Заксенхаузена убежать невозможно! — он самодовольно ухмыльнулся, с гордостью окидывая взглядом своих верных эсэсовцев, что, выстроившись в ряд, обычно такие невозмутимые и бесстрастные, сейчас с нескрываемой ненавистью смотрели на пленника. Каждый из них знал, что русские не берут эсэсовцев в плен. О том, что они делают с их товарищами, попавшими к ним в руки, уже ходили легенды. Говорили, что им отрезают конечности, кастрируют и закапывают заживо. Фридриху тоже доводилось слышать об этих зверствах, и он не понимал, почему в таком случае русских не расстреливают на месте. Если все это было правдой, то было бы справедливо отплатить им их же монетой. — Шрайдер! Можете приступать. — комендант улыбнулся, пропуская его к пленному. — Слушаюсь, герр оберфюрер! — Фридрих вынул из кобуры пистолет и, снимая его с предохранителя, приблизился к ожидающему казни русскому. Тот был среднего роста, гораздо ниже его, и на много старше, худой, кареглазый. Он смотрел на него с поразительной наглостью и будто не боялся смерти. — Лицом к стене!— скомандовал Фридрих, неуверенный в том, понимает ли его вообще это отребье. Его голос прозвучал холодно и жестко, не выдавая тех эмоций, что он испытывал. Хорошо, что этот хоть не собирается падать перед ним на колени и, подобно трусливым евреям, слезно молить о пощаде. Неужели они не понимали, сколь это жалко и бессмысленно? — А ты что, боишься мне в глаза смотреть? — насмешливо скалясь отозвался он по-русски, не думая отворачиваться, и добавил с особым презрением: — Фашист. Фридрих понял лишь последнее слово, но суть была ясна. Недвусмысленно махнув рукой с пистолетом, он повторил: — Лицом к стене! Он не мог выдержать этого противного взгляда, что буквально сверлил его ненавистью и презрением. Русский преднамеренно пытался заглянуть ему в глаза,(и что только он хотел в них увидеть?), но он не позволял этому зрительному контакту случиться. — Стреляй уже, молокосос! — пленный продолжал сыпать своими непонятными русскими ругательствами. — Тварь нацистская! И неожиданно плюнул прямо ему в лицо, заливаясь издевательским смехом. Фридрих не ожидал такого удара по своей арийской гордости. Стиснув зубы и машинально вытираясь рукавом, он все же посмотрел в эти наглые, карие глаза напротив, прежде чем выстрелить. Он всадил ему пулю прямо в лоб, и его рука не дрогнула. Лишь отвращение отразилось на безупречно красивом нордическом лице. «И это все?» — промелькнуло у него в голове, когда он смотрел, как рухнуло к его ногам это мертвое тело, что еще секунду назад было живым существом. Это было легко. Не приятно, но и не больно. Только немного противно.       Кто-то из солдат с опозданием подал ему платок, но даже тщательно вытерев лицо, Фридрих все еще чувствовал себя грязным. — Какая неуместная доброта. — в голосе коменданта слышалось сожаление. — После того, что позволило себе это животное, я бы на вашем месте сделал первый выстрел не в голову. — Он не стоит того, чтобы тратить на него лишние патроны. — сухой и лаконичный ответ пришелся Лорицу по душе. — Вот она, немецкая практичность! — одобрительно посмеиваясь, закивал он, обнимая Фридриха за плечи. — Вы мне нравитесь, Шрайдер. Его обворожительная секретарша, что тоже присутствовала на казни, с чисто научным любопытством рассматривала убитого русского. — Красивый выстрел. — улыбнулась она. — Такой аккуратный и точный. Дорогой Фридрих, вам стоит делать это почаще, вы просто созданы для этого! Он проигнорировал ее замечание, надеясь, что Лориц тоже не примет его к сведению. — Ты хорошо справился. — под конец дня выдал ему Вернер, доставая припрятанную бутылку шнапса. — Чего мне не хватало, так это твоей похвалы, мой фюрер. Может, и железный крест мне вручишь? — на душе было скверно, и оставалось только язвить. Вернер хохотнул, оценив его иронию, и разливая содержимое бутылки по стаканам, протянул один из них товарищу. — Я вручу тебе кое-что получше, то, чего тебе сейчас точно не хватает. — На службе? — Фридрих взглянул на него скептически, но стакан принял. — Сегодня тебе можно. А я за компанию. Сделав глоток, Фридрих брезгливо поморщился. — Ну и пойло. Таким только жидов травить. — Зато избавляет от ненужных мыслей. — усмехнулся Вернер. «Знал бы ты, сколько этих самых ненужных мыслей завелось у меня в голове.» — подумал Шрайдер, почему-то снова вспомнив о ненавистной еврейке. Ему хотелось поинтересоваться, какие именно мысли одолевают Вернера, но он так и не решился спросить об этом. Наверняка, тот был чист и безупречен, вряд-ли он помнил тех, кого убивал, и уж точно ему не снились мерзкие еврейки, Фридрих был в этом уверен. — И теперь ты еще больше нравишься Грете. — прервал его размышления друг. — Она хочет тебе отдаться. — Она сама тебе об этом сказала? — Фридрих неумело изобразил удивление. На самом деле это не было для него новостью, он всегда прекрасно осознавал, чего хотят от него женщины. — Она сказала Хильде, а у Хильды от меня нет секретов. — Вернер снова наполнил опустевший стакан. — Женщин возбуждает жестокость. Они это в нас любят. Фридрих почувствовал, как алкоголь ударил ему в голову. — Хильде нравится, когда я наказываю этих тварей. — циничная ухмылка на лице Вернера сменилась каким-то мечтательным выражением, будто он вспомнил о чем-то приятном. — Чем жестче я с ними обхожусь, тем ласковее она обходится со мной. Обязательно попробуй такую тактику с Гретой. Она вознаградит тебя. — Ты любишь Хильду? — Фридрих сам не знал, почему вдруг спросил об этом. — Она подходит мне. — уклончиво ответил Вернер. — Образцовая арийская девушка. Я думаю, что женюсь на ней. Да, именно так и должно быть, подумал Фридрих. Это правильно. Пора бы уже выбросить из головы весь этот юношеский бред о глубоких чувствах, в самом деле, ему ведь уже не пятнадцать! Грета станет для него хорошей женой, как и для Вернера Хильда. Может и правда стоит убить еще парочку унтерменшей, чтобы ее порадовать? Да, арийские женщины хотят крови, и арийские мужчины готовы ее проливать. Это показалось ему вдруг таким до нелепости смешным. «До чего же мы кровожадный народ.» — подумал он, и тоску, что засела у него внутри, не прогоняла даже эта убийственно гадкая жидкость, которую он продолжал заливать в себя, несмотря на отвращение. Записка Вильгельма, что все еще лежала, скомканная, у него в кармане, вдруг почему-то оказалась в руках, и он перечитывал ее снова и снова, ловя себя на мысли, что все больше понимает несчастного парня. Куда ее теперь деть? Хранить, как напоминание о своей вине, как офицера и командира? Он молча выложил ее на стол перед Вернером. — Хочешь, выброси или сожги. «Я больше не чувствую себя человеком, — говорилось в этой предсмертной записке, и каждое слово отпечатывалось в памяти Фридриха, и жгло его, как огнем. — Лишь оружием, которое направляют на врагов. Оружие не думает, кто эти враги и по какой причине. Оружие ничего не чувствует. Но каким бы совершенным и безупречным оно ни было - это всего лишь вещь…» — Я должен был предотвратить это. Вернер ничего не ответил, бегло скользнув взглядом по корявым, сбивчивым строчкам, только как-то тяжело, и, как показалось Фридриху, печально вздохнул. Может быть каждый из них, вне зависимости от того, насколько закоренелым и опытным убийцей он был, все же чувствовал нечто подобное?        Он думал, что убийство каким-то образом изменит его, превратит в некое подобие Лорица. Но ничего такого не произошло, он все еще был собой. Так-же думал и чувствовал, как и раньше. Разве что внутри было как-то особенно мерзко, будто там поселилось что-то темное и слизкое, не дающее ему покоя. И казалось, что слово «убийца» написано кровавыми буквами у него на лбу, и все это видят. У него было ощущение, что все смотрят на него и осуждают. Но они делали это и раньше! Ничего не изменилось. Никто из них не знал, что это его первое убийство. Элла считала его убийцей с того дня, как увидела. И не скрывала своего к нему презрения по этому поводу. Что она скажет ему теперь, когда видела своими глазами, как он расстрелял человека? Набросится на него с обвинениями, назовет бездушным монстром? Да какое ему вообще дело до того, что скажет какая-то еврейка?! Он убеждал себя в том, что ему плевать на ее мнение о нем. Но когда предстал перед ней, в распахнутой шинели, с мороза, спустившись в полутемную подсобку, где она перебирала какие-то вещи, ему было стыдно посмотреть ей в глаза. Он не хотел идти к ней! Оставив Вернера наедине с полупустой бутылкой и, возможно, с какими-то ненужными мыслями, он собирался пойти к Грете. Однако ноги сами привели его к проклятой жидовке! Фридрих старался двигаться, как можно ровнее и неспешнее, держа осанку, чтобы она не заметила его легкого опьянения. Она тоже не смотрела на него, избегая зрительного контакта, лишь бегло бросила взгляд, когда он вошел, а затем снова вернулась к своему занятию. — У меня сегодня был тяжелый день. — сказал он, стягивая кожаные перчатки. — Не только у вас. — ответила еврейка, по обыкновению, холодно и неприязненно. После сегодняшнего ей было особенно неприятно видеть Шрайдера. Но ее уже не удивляли его странные визиты, лишь заставляли сердце непроизвольно ускорять стук.       Фридрих заметил, что в этот раз в ее голосе было куда больше отчужденности, чем обычно. Девушка, взяв то, за чем сюда приходила, хотела было проскользнуть мимо него к двери, но немец преградил ей дорогу. — Сегодня я впервые отнял жизнь. — вдруг признался он, не давая ей возможности уйти. — Крысиную, ничтожную, но все таки жизнь. Разве может она понять, как ему сейчас тяжело? Разве может дать ему то утешение и забвение, в котором он так нуждается? — Поздравляю вас. — проговорила она сквозь зубы, не глядя на него, и это прозвучало, как издевка. — С удачным началом! По вам и не скажешь, что это у вас произошло впервые. Но кто-то же должен заменить сломавшийся станок. Как там его звали? Ах да, Вильгельм… — Осуждаешь меня, да? — искривив свои тонкие губы в неком подобии усмешки, проговорил он, глядя на нее прозрачно-голубыми глазами, в которых читалась затаенная грусть. — А чего вы от меня ждали? Похвалы? — искренне изумилась девушка. — Или сочувствия вашей тонкой, ранимой душе художника? Он и сам не понимал, чего ожидал от этой еврейки и зачем вообще пришел к ней. Разве способна она понять его переживания? Она только порадуется его душевным терзаниям и мукам. Ей было даже противно смотреть на него теперь! Во время их прошлой встречи, на Рождество, ему казалось, что она изменила свое отношение к нему, что в ее взгляде не было того обжигающего презрения, того осуждения и ненависти, которыми она одаривала его с самого первого дня своего пребывания здесь. Она играла для него на пианино и он делился с нею самым сокровенным, своими воспоминаниями. Вероятно, это и ввело его в заблуждение относительно того, кем она является. Глупо было видеть в еврее человека, тем более… женщину. Он понимал это. Но зачем-то подарил ей на память тот рисунок. И зачем-то хотел… Он сам не мог понять, чего именно. Но каждый раз в ее присутствии он был сам не свой. Что она делала с ним? И почему с того самого рождественского вечера она окончательно завладела его мыслями? Эта еврейка являлась ему во снах, лишая покоя. То она плакала, жалобно глядя на него своими огромными темно-карими глазами, заставляя его сердце разрываться от сострадания, то пела под проливным дождем, и ему хотелось не застрелить ее, а обнять, согревая теплом своего тела. Иногда эти сны были совсем преступными, ему стыдно было даже вспоминать о них. После таких снов ему приходилось долго стоять под ледяным душем, чтобы привести себя в порядок и унять возбуждение. А теперь она отворачивается от него, делая вид, что у них и не было того странного разговора по душам, со звуками сонат Бетховена и снежинками за окном. «Взгляни на меня!» — хотелось закричать ему. — «Разве я перестал быть человеком?» Словно, прочитав его мысли, она подняла взгляд, не понимая, чего ждет от нее этот убийца, что пришел скулить о своей тяжелой эсэсовской судьбе. Что она его пожалеет? Его признание немного удивило ее. Но еще больше удивляло то, что он решил заговорить с ней об этом. Элла не могла бы подумать, что ему не доводилось прежде убивать. Глядя на него, трудно было в это поверить. Когда она называла его убийцей, уверенная, что у него за плечами десятки отобранных жизней, он им еще не был. Но какое это теперь имело значение? Он такой же, как все они. Он сделал это, и у него не дрогнула рука. А дальше пойдет, как по маслу, можно было не сомневаться… — Просто немного понимания. — после долгого молчания ответил он на ее язвительный вопрос. — Это все, что мне сейчас нужно. — Какого понимания вы от меня ждете? — Элла не могла поверить, что он действительно надеется на что-то подобное с ее стороны. — Я никогда не пойму того, кто по приказу стреляет людям в голову. Это невозможно понять. — он смотрел на нее так, будто она зачитывала ему смертный приговор, от этого сделалось смешно. — Да и зачем арийцу понимание и сочувствие от еврейки? — добавила она. — Спите спокойно. Пусть ваша совесть вас не мучает. Она, конечно, очень сомневалась, что таковая у него вообще есть. Однако, его жалкие попытки объясниться и как-то оправдаться перед ней, казались Элле смешными и нелепыми. Почему для него вообще имеет какое-то значение то, что она скажет или подумает? Отчего ему так важно казаться ей лучше, чем он есть на самом деле? Быть жестоким и бессердечным монстром - это ведь нормально для них. Почему же он так отчаянно хочет, чтобы она считала его человеком? Все эти рассказы о своем детстве, подаренный рисунок, и его глаза, что смотрят на нее с такой человеческой тоской и нежностью. Разве могут бездушные убийцы так смотреть?! И Элле снова сделалось страшно, как тогда, в тот вечер, когда он пытался ее поцеловать. Она все время думала об этом и в конечном итоге убедила себя, что это была какая-то ошибка. Видимо, она неправильно все поняла, ей просто показалось. Конечно, этот нацист не собирался целовать ее. А все остальное можно было объяснить его проклятой немецкой сентиментальностью. Ему было скучно здесь и, возможно, в какой-то степени одиноко. А кто еще будет с такой вынужденной покорностью выслушивать все его меланхолические бредни, как не заключенная еврейка? Но сейчас он снова придвинулся к ней подозрительно близко. И она ощутила исходящий от него запашок дешевого алкоголя. Да он напился, как свинья! Вот почему ведет себя так нелепо. — Да, ты права. — протянув к ней руку, задумчиво проговорил он. — Но я не могу спокойно спать. Поэтому я и здесь, с тобой, говорю то, чего не должен говорить. Фридриху нестерпимо захотелось прикоснуться к ней. Увидеть ее волосы. Они уже отросли и выбивались короткими завитками из под ее косынки. И поддавшись этому минутному порыву, он потянул за край ткани, стягивая косынку с ее головы. Девушка испуганно попятилась, а ее черные, волнистые волосы, что отросли довольно быстро, рассыпались по плечам. — Хочешь, я прикажу, чтобы тебя больше не стригли? — он последовал за ней, не позволяя ей ускользнуть. А его пальцы сами потянулись к ее черным локонам, к ее сердцевидному милому личику, такому растерянному и взволнованному. — Вам запрещено это делать. — испуганно пролепетала девушка, пытаясь отстраниться от его руки, что поглаживала, чуть касаясь кончиками пальцев, ее щеку, скользя от виска вниз, к подбородку. — Я же грязная еврейка. — в отчаянии напомнила она ему, ища в этом свой последний оплот и спасение. Она понимала, что другой защиты у нее перед ним нет. То, что он делал, уже нельзя было списать на какую-то ошибку и на то, что она все неправильно поняла. Это были касания мужчины. Мужчины, охваченного желанием обладать. — Не бойся, я ведь не делаю ничего плохого. — Фридрих не знал уже, кого пытается этим успокоить, ее или себя. — Я просто хочу проверить, насколько твоя кожа отличается от нашей, арийской. — его касание стало более настойчивым и жадным. — Ты знаешь, что арийская кожа самая тонкая? И самая чувствительная к боли… Он ощущал, как она вся дрожит от его прикосновений. И кожа ее была почти такой же нежной и ровной, как у арийских девушек. — Не делайте того, о чем будете жалеть. — снова попыталась образумить его еврейка, прибегая к своей извечной жидовской хитрости и уловкам, что лишь разозлило его. — Вам запрещено иметь… такие отношения с низшими расами. Вы запятнаете свою арийскую честь… — Может быть я уже это сделал. — с раздражением бросил он. — Мне все запрещено, я знаю. Запрещено чувствовать и проявлять эмоции, жалеть своих врагов, запрещено сомневаться в целесообразности тех приказов, что мне отдают. Я должен выполнять их, не задумываясь. — его ладонь мягко, но повелительно легла на ее тонкую шею, а губы опасно приблизились к ее губам, обдавая ее легким перегаром от того дешевого шнапса, которым угостил его Вернер. Фридрих подумал, что переборщил с ним, увидев, как девушка с отвращением поморщилась, пытаясь отвернуться. — Мне запрещено быть человеком. — он тяжко выдохнул ей в шею и склонился над ней, сам толком не осознавая, что собирается делать дальше. — Ну так не нужно нарушать запреты. — услышал он ее почти умоляющий голос. — Не тебе указывать мне, что мне следует делать, а что нет! — угрожающе прошептал он ей на ухо и двинулся вперед, заставляя девушку отступать к стене, буквально вжимая ее туда. — Я ариец. Этот мир, и все, что в нем есть, принадлежит мне. Я властелин этой планеты, венец творения, если тебе угодно, я имею право распоряжаться всем и брать все, что пожелаю. Кто вправе мне запретить? — его непроизвольные движения, с которыми он буквально толкался в нее, прижимаясь всем телом к ее мягкой и живой, податливой плоти, красноречивее любых слов говорили о том, чего именно он желает в этот момент. — Я имею право делать с тобой все, что захочу. — Пожалуйста, не надо. — зажмурившись в отвращении, пропищала она, когда почувствовала, как что-то твердое настойчиво упирается ей в бедро. Фридрих уже не контролировал себя. Куда делась вся его арийская холодность и асексуальность, когда она так нужна?! Он не помнил, чтобы когда-нибудь испытывал нечто подобное. Его член, буквально, взрывался от желания. И уже было плевать, что перед ним грязная еврейка, представительница низшей расы. В этот миг он готов был пожертвовать всей своей арийской гордостью и чистотой ради удовлетворения этого низменного порыва. Он уже не думал о том, как стыдно ему будет завтра, не думал о расовом преступлении, о том, как сильно он запачкается… В голове было пусто, лишь кровь пульсировала в висках, и он чувствовал, как сам весь дрожит, прижимаясь к ее трепещущему телу, уже не осознавая, пытается она освободиться или же отвечает на его ласки.       Вырваться из его железных объятий не представлялось возможным, и девушке оставалось лишь отворачиваться, стиснув зубы и пытаясь справиться с тем нахлынувшим паническим страхом, который сковывал ее покрепче его рук. Ей было противно от того, что он вжимается в нее, противен был запах алкоголя из его рта, и противно осознание, что он прикасается к ней пальцами, которые хладнокровно нажимали на курок. Это отвращение все же придало ей смелости. — Отпусти меня, ублюдок… Она заметила, как напряженно сжались его скулы, а руки сильнее вдавили ее в шершавость стены. — Ублюдок? Так ты разговариваешь с представителем высшей расы? — Фридрих смерил ее пронизывающим взглядом. — Не смей отворачиваться, когда я говорю! Смотри на меня! — он поддел пальцами ее подбородок, разворачивая к себе. — Знаешь, что я могу с тобой сделать за это? Все, что пожелаю. — он увидел страх в этих темных, широко распахнутых еврейских глазах, и немного смягчился. — Я слишком долго жил по приказам. Я выполнял их все. Разве я не заслуживаю хоть раз получить награду? Сделать то, что я хочу, а не то, что мне приказывают. — прошипел он хриплым от возбуждения голосом, в то время как руки его продолжали шарить по ее телу, заставляя девушку сжиматься от непривычных ощущений. Никто раньше еще не прикасался к ней так… И несмотря на все отвращение, что она к нему испытывала, Элла ощутила необъяснимый трепет, когда его ладонь накрыла ее грудь под грубой тканью арестантской одежды. Она вздрогнула и зажмурилась, не понимая, зачем он это все делает. Он сошел с ума? Нацист, презирающий ее народ. Она ведь для него не более, чем мусор! Так она успокаивала себя раньше. Что они не тронут ее, им ведь противно даже прикасаться к еврейской плоти, их похоть сдерживают расовые законы, но то, что он делал сейчас… — Не надо. — снова пролепетала она, но уже не так уверенно, как ей хотелось бы. — Ну так оттолкни меня. — прошептал он, проскальзывая рукой под жесткую ткань ее платья. Его холодные пальцы на ее коже заставили соски затвердеть. И она инстинктивно, непроизвольно, против своей воли подалась вперед, подставляя грудь его ласкам. — Я вас презираю. — простонала девушка, закрывая глаза и не смея шелохнуться, когда его руки, дрожа, скользили по ее телу, расстегивая пуговицы и обнажая ее плоть. — Называете себя сверхлюдьми, высшей расой, а на самом деле вы просто грубые животные. Ее слова заставили Фридриха остановиться, но не отрезвили. В его пьяном, затуманенном алкоголем сознании промелькнула отчаянная мысль: «Что я делаю?» Он чувствовал, как падает в пропасть, но уже не мог предотвратить это падение. Со страхом и отчаянием смотрел он на еврейку, что спешила запахнуть расстегнутое платье, воспользовавшись его замешательством. — Это ты сделала меня таким. — словно раненный зверь, прорычал он, перехватывая оба ее запястья и сжимая их железной хваткой. — Смотри, до чего ты меня довела! Ты ведь с самого начала положила на меня глаз. — выплюнул он с ненавистью то, что еще никогда в жизни не говорил ни одной женщине. — Шлюха еврейская! Ты ведь хочешь меня. Хочешь узнать, каково это, быть с арийским мужчиной. Элла дернулась в отчаянной попытке освободиться, но сдалась, понимая всю бессмысленность сопротивления. Отчаяние, охватившее ее, вспыхнуло в ней безумным смехом. — Быть с арийским мужчиной? Да лучше умереть! — она метнула в него, полный ненависти и пренебрежения взгляд. Нацистский выродок не должен видеть ее слез. — Давайте, убейте меня, герр Шрайдер. Проявите свое арийское благородство. Теперь у вас уже есть опыт в этом деле. Он отпустил ее, оставляя на запястьях девушки следы от своих пальцев. — Иди. Я не стану удерживать тебя силой. И не стану убивать тебя. — отстранившись от нее, что стоило ему невероятных усилий, Фридрих проговорил, глядя ей в глаза, — У меня есть идея получше. — его собственный голос вдруг показался ему чужим и холодным. — Я отправлю в газовую камеру весь твой барак, всех, кого ты знаешь. Завтра же. А ты будешь жить, зная, что могла бы их спасти, если бы была более сговорчивой, но не сделала этого, потому что… лучше умереть, чем быть со мной. И она стояла перед ним, не в силах сдвинуться с места, глядя в эти бесстыдные голубые глаза напротив, что были неумолимы и холодны, как лед. — Ну вот вы и проявили себя во всей красе, герр Шрайдер. — усмехнулась она сквозь подступившие к глазам слезы, вкладывая в эту свою усмешку все то омерзение, что сейчас к нему испытывала. — Так-то лучше. И к чему были все эти жалостливые, сентиментальные истории и рисунки со снежинками? Зачем было притворяться человеком? Вам это не идет. Мы оба знаем, кто вы. — Ну что ж, — его тонкие губы изогнулись в циничной ухмылке, что служила ему своего рода защитной маской. — Теперь, когда мы подвели итоги и притворяться больше нет нужды, каково твое решение, 1921? — умышленно обратившись к ней по номеру, он сделал на этом особый акцент, словно, желая подчеркнуть ее незначительность и ничтожность. Она для него просто вещь, которой он собирается воспользоваться, чтобы удовлетворить свою похоть. Теперь все становилось на свои места. С арийской девушкой все было бы не так просто и быстро, пришлось бы ухаживать и прилагать усилия. Зачем это, если есть такие бесправные куски мяса, как она, с которыми можно не церемониться? Элле хотелось плакать и выть от безысходности, но она все так-же молча продолжала смотреть на этого невозмутимо ухмыляющегося монстра, ненавидя саму себя за то, что посмела на какой-то краткий миг увидеть в нем человека. Всему виной его дьявольская внешность! «Такой красивый убийца.» — подумала она, глядя на эти идеально правильные черты, и сама испугалась своих мыслей. Ну почему он выглядит так? Она бы хотела, чтобы он был мерзким, толстым и старым. Он не заслуживал быть таким красивым! Не заслуживал…