Часть 9

— Так что ты решила? — снова переспросил он. — Ты станешь моей? Или же пускай твои еврейские соседки отправляются в печку? — жестокая ухмылка искривила его губы, а непроницаемые, ледяные глаза продолжали смотреть на нее с невозмутимым высокомерием. Как будто он не предлагал ей самый отвратительный, мерзкий и бесчеловечный выбор, перед которым только возможно поставить женщину. Как после такого он вообще может считать себя мужчиной? Это было равносильно изнасилованию! Нет, это было хуже. Он лишал ее даже возможности сопротивляться. Он вынуждал ее дать согласие, добровольно лечь под него, сделать то, за что она сама будет себя презирать. С таким же хладнокровием он нажимал на курок, глядя в глаза своей жертве. И этими руками он прикасался к ней. Элла содрогнулась при мысли о том, чтобы позволить ему… Нет, она не выдержит… Она не сможет сделать то, что этот зверь от нее требует. Она умрет от стыда!       Но перед ее мысленным взором предстали девушки, с которыми она жила. Многие из них были не на много старше ее самой. Что будет с ними, если этот нацист не получит желаемого? И почему от ее решения должны зависеть жизни всех этих людей?       Она вспомнила ту девушку, что спала на соседней койке и все время тихонько молилась по ночам, всхлипывая и тяжело вздыхая. Кажется, ей еще не было и восемнадцати! Она попала сюда несколько дней назад, когда привезли очередную партию «мусора для утилизации», как говорили эсэсовцы, посмеиваясь. Несчастная, она еще не смирилась со своей участью. Элла и сама недавно была такой, так-же плакала в подушку и думала, что сойдет с ума в этом аду… Она вспомнила двух сестер-близняшек, что тоже жили с ней в одном бараке. Одна из них рассказывала о том, что прежде, в обычной жизни, их никто не мог различить, кроме мамы, это казалось им забавным и они часто выдавали себя друг за дружку. Теперь же их имена не имели никакого значения, у каждой был лишь номер на одежде. Вспомнила Гилу, что всегда была так добра к ней… и остальных. Разве ее гордость и самолюбие важнее их жизней?       Шрайдер все еще смотрел ей в глаза, ожидая ответа. А девушка видела перед собой вместо его жестокой усмешки испуганные лица тех, кого отправляли на смерть. Они не знали, куда их ведут. Одна из надзирательниц пришла со списком в руке, она называла номер, и те, кого назвали, должны были сделать шаг вперед. Это все были старые и больные женщины, те, кто не мог достаточно хорошо работать. Немка сказала им, что их переводят на другую работу и приказала следовать за ней. Этих женщин больше никто не видел, но среди заключенных давно уже ходили слухи о «камере смерти», о печи, что строилась за воротами лагеря для одной единственной цели, уничтожения их всех. «А кто тогда будет работать?» — недоверчиво спрашивали те, кто предпочитал оставаться в спасительном неведении, прячась за простой, как им казалось, логикой, от чудовищной правды, отрицая ее даже тогда, когда черный удушливый дым из той страшной трубы за стенами лагеря, взвивался в небо. Здесь не было никакой логики. Нацисты пользовались их трудом, пока им это было выгодно и нужно, но в конечном счете их основная цель заключалась в том, чтобы очистить мир от грязи, которой были в их понимании евреи, цыгане и многие другие. «Ты можешь трахнуть меня, нацистский ублюдок, но я никогда не буду твоей!» — подумала она про себя, а в слух сказала: — Делайте со мной, что хотите. Но не трогайте этих людей, они ни в чем не виноваты. — Элла старалась придать своему голосу, как можно больше твердости, но он предательски дрожал. — Даю слово немецкого офицера, что с ними ничего не случится. — это прозвучало, как самая издевательская из всех возможных насмешек. Чего стоит слово убийцы, не имеющего чести?       Казалось, он и сам не ожидал, что она согласится, и теперь не знал, что с этим делать. Всё происходило, как в одном из тех кошмарных снов, что мучили его ночами. Теперь для него уже не было дороги назад. Только эта роль ему и оставалась, бездушного подонка, которого она в нем всегда видела! Оставалось играть ее до конца…       Он медленно обошел вокруг девушки, разглядывая ее со всех сторон, пытаясь найти в ней… что? Изъян, который охладит его пыл и оттолкнет от этой грязной жидовки? Или же совершенство, которое послужит ему оправданием, докажет, что с ним все в порядке, что он не испытывает влечения к низшим расам, по сути, к животным, что она не жалкая еврейская крыса, а человек, женщина, достойная его внимания… Но он не находил в ней ни того, ни другого. Чем она привлекла его, эта маленькая, хрупкая еврейка с волнистыми, черными волосами и глазами, как у пугливой лани? Впрочем, эти темные глаза умели метать молнии, пронзая его такой ненавистью, что, казалось, будто все внутри плавится. Он вдохнул ее запах, уткнувшись в эти мягкие локоны. Говорили, что евреи смердят гнилью и разложением, но он не почувствовал ничего, кроме едва уловимого запаха мыла и свежести.       Элла закрыла глаза, когда он, остановившись у нее за спиной и тесно прижимаясь к ней сзади, начал зачем-то целовать ее в шею, медленно и нежно. Как будто он не насильник, не грубое животное, удовлетворяющее свою похоть. От этого стало еще нестерпимее. — Делай уже побыстрее то, что собрался. — не выдержала она. И от него не укрылся этот резкий переход на «ты», словно демонстрирующий ему степень ее презрения. Он хотел с ней по-человечески, но разве с такими, как она, это возможно?!       Девушке же хотелось, чтобы этот ужас остался позади. Но было невыносимо думать о том, как ей придется жить с этим дальше, с осознанием, что она стала подстилкой для нациста. Может быть он убьет ее после того, как попользуется? Это было бы для нее лучшим исходом. Да, вероятно, он так и сделает. Не из сострадания к ней, конечно. Он не захочет, чтобы кто-то узнал о его преступлении, о том, как он осквернил свою «расовую чистоту». Конечно, он не станет рисковать, оставляя ее в живых. — Еврейская сучка не знает, как это происходит у людей? — выпуская наружу все самое темное, что было в его душе, освобождая своего внутреннего зверя, он обдал ее в ответ не меньшей порцией презрения. — Твои жиды тебя не целовали? Ну что ж, поступим так, как тебе привычнее. Она хотела было ответить, что, наверняка, называть женщину сучкой во время соития чисто арийская особенность, присущая лишь благородным представителям высшей расы, но вздрогнула и забыла, как дышать, когда его рука проскользнула ей под юбку, коснувшись через белье самых потаенных складок ее плоти. Элла почувствовала, что ее ноги подкашиваются, она не успела опомниться, как, подхваченная его сильными руками, оказалась распростертой на спине, прямо на грязном полу, среди всевозможных ящиков и мешков. Его фуражка с «мертвой головой» и шинель полетели туда же, за пыльные коробки и сундуки. Опустившись возле нее на колени, он легким движением подтянул ее за ноги к себе поближе, задрал юбку и, помогая избавиться от белья, раздвинул ее бедра так, как ему было удобно. Пристроившись между ними и одной рукой расстегивая свои штаны, вторую он запустил в раскрытый вырез ее платья, нащупывая там пальцами ее набухший сосок. У него давно уже не было секса, с тех самых пор, как он расстался со своей арийской невестой. Когда-то он думал, что проведет вместе с ней всю жизнь… А потом он ни к кому и не испытывал особого влечения. Для него физическая близость всегда была тесно связана с глубокими чувствами и привязанностью. Лишь у животных и недолюдей низменные инстинкты играют первоочередную роль. Тем сложнее ему было сейчас понять ту бурю, что захлестывала его, сжигая огнем все внутри и выливаясь тягучей болью в паху от нестерпимого желания поиметь эту еврейскую самку. Никто ведь не осудит его за то, что он разок воспользуется ее дыркой, чтобы снять напряжение. Никто не узнает об этом. Получив то, чего так желает его плоть, он успокоится и забудет об этой жидовке навсегда, выбросит ее из своих мыслей, она больше не будет терзать его сознание по ночам. И все станет, как было прежде. Но ему хотелось не просто отыметь ее, хотелось, чтобы она ощутила в полной мере его превосходство, чтобы она стонала от удовольствия под ним, чтобы она поняла, какую честь он ей оказал. Его не очень богатый опыт в интимной сфере все же подсказывал, как нужно обращаться с женщиной, чтобы ей было приятно, вот только вряд-ли еврейка оценит те изысканные ласки, что он дарил своей бывшей, ее удовлетворит и более примитивный подход. В подтверждение этому, она слегка выгнулась, когда он сжал сильнее ее грудь. И стыдясь такой непредвиденной реакции своего тела, девушка зажмурилась и плотнее стиснула челюсти, чтобы не застонать. Она не понимала, что с ней происходит и почему ее тело совсем ее не слушается, предательски выгибаясь навстречу ласкам врага. Стыд заставлял ее грудь сжиматься, лихорадочно втягивая в себя воздух и глубоко выдыхая, пытаясь уйти от его беззастенчивых касаний, но чем дальше она пробовала отстраниться, тем настойчивее его пальцы преследовали ее, сжимая и легонько выкручивая сосок. Эта странная дрожь наслаждения, что она невольно испытывала, подставляясь его руке и отстраняясь от нее, вдруг сменилась резкой болью там, внизу, когда он вошел в нее. Ей казалось, что он разрывает ее на части. В глазах потемнело, а по щекам потекли слезы и девушка не смогла сдержать сдавленный крик. Фридрих, приглушенно застонав, тут-же зажал ей рот ладонью. Ему казалось, что на этот крик сбегутся все, а он ведь даже не додумался подпереть чем-то дверь. — Тихо! — скомандовал он, но заметив, что лишает ее возможности дышать, убрал ладонь. Его хватка была слишком сильной и на заплаканном лице девушки остался след от его руки. — Тише. — уже мягче проговорил он. — По тебе и не скажешь, что это у тебя первый раз. — вернул он Элле ее же слова. — Надо было предупредить.       Он почему-то даже не подумал, что эта еврейка окажется девственницей. Учитывая ее юный возраст, это было вполне логично, но зная о порочности и мерзости этого народа, он не мог предположить, что она окажется чистой и невинной. Каким неподходящим для еврейки казалось слово чистота…       Она была узкой и тесной, настолько, что ему было почти больно, и в то же время мучительно сладостно от того, как она сжимала его у себя внутри. Ему хотелось драть ее, вбиваясь в ее плоть так сильно, как только сможет, но вместо этого, мучая самого себя, он сдерживался, замедлившись, чтобы не сделать ей еще больнее, чтобы дать ей возможность привыкнуть к новым ощущениям. Если бы он с самого начала знал о ее невинности, то, возможно, не был бы с ней так резок и груб. В его душе шевельнулось что-то похожее на сожаление. — Расслабься. — прошептал немец, ощущая, каким напряженным стало ее тело. Он не хотел мучить ее, но она жалобно вскрикивала при каждом его движении внутри нее, всхлипывая и кусая губы, чтобы не заорать от этой боли, и, казалось, не замечала его ласковых касаний, которыми он пытался успокоить ее.       Элла никогда не думала, что это настолько мучительно. Впиваясь ногтями в отчаянно сжатые ладони, и, закрыв глаза, она молилась лишь о том, чтобы эта пытка побыстрее закончилась. Чего, собственно, она ожидала от близости с ним? Наверняка, он специально делает это так болезненно, наслаждаясь каждым ее стоном. Но она не станет просить пощады у нациста, нет, ни за что! И когда он ускорил темп, проникая в нее поглубже, ей показалось, что она больше не выдержит, захотелось вырваться, сбросить его с себя, однако вместо того, чтобы попытаться оттолкнуть его, она лишь пошире раздвинула ноги, чтобы ему было удобнее вдалбливаться в ее плоть, инстинктивно подаваясь вперед, навстречу той боли, что он ей причинял. И боль постепенно отступала, уступая место неведомому прежде наслаждению, что вдруг накрыло ее жаркой волной. Она услышала его протяжный и хриплый стон, от которого ее всю проняло до дрожи, и сама не заметила, как тоже застонала ему в ответ, уже не от боли, а от нахлынувшего удовольствия, за которое она готова была сама себя возненавидеть. Еще несколько последних сильных толчков, и он приподнялся над ней, все еще тяжело дыша, и с неожиданной нежностью потянулся к ее губам, лаская дрожащими пальцами ее кожу. Но Элла отвернулась, плотно сжав губы, тем самым возвращая их обоих к кошмарной реальности.       Фридрих поднялся, вытираясь первым, что попалось под руку, ее бельем, и отбросил его в сторону, как грязную тряпку, подтягивая штаны и застегиваясь. Он чувствовал, как действие алкоголя ослабевает, оставляя после себя головокружение и опустошенность. Осознание того, что он натворил, еще не обрушилось на него со всей тяжестью, но уже стучалось в закутки захмелевшего мозга. Он посмотрел на дрожащую, всхлипывающую Эллу, что сжалась на полу, натянув юбку на голые колени, и протянул ей руку, чтобы помочь встать. Но девушка проигнорировала этот жест, и, поднявшись сама, молча отошла в сторону, поправляя на себе одежду. Она не смотрела на него, пряча и опуская лицо. — Не плачь. — только и смог выговорить он, и почувствовал себя последней тварью. — Пожалуйста, убей меня. — тихо попросила Элла, когда он попытался к ней приблизиться. —Ты уже получил все, что хотел. А я , — ее голос прерывался отчаянными всхлипываниями. — Я теперь хочу только одного, умереть. Фридрих смотрел на нее как-то растерянно, словно, не понимая, что ему следует сейчас сделать, достать пистолет или упасть перед ней на колени и молить о прощении. Он ушел, не сделав ни того, ни другого, не сказав ей больше ни слова, на ходу надевая свою шинель и водружая на голову фуражку.       Элла опустилась на пол в углу, закрывая лицо руками. Она вздрагивала всем телом, сотрясаясь от беззвучных рыданий, а из под юбки, по внутренней стороне ее бедра стекала тонкая струйка крови.