Часть 10

      Фридрих стоял под душем, закрыв глаза и подставив лицо теплым ласкающим струям. Ему хотелось смыть с себя всю ту грязь, в которой он испачкался, но, как бы он ни тер до боли и красноты свою нордическую кожу, это не делало его чище. Ему никогда уже не очиститься от того, что он совершил. Снова и снова он видел перед собой эти темные еврейские глаза, что, будто околдовали его. Ощущал мягкость и упругость ее кожи. Чувствовал, как она изгибалась под ним… Ради этого минутного наслаждения он осквернил и предал не только самого себя, но и весь свой народ. Что может быть омерзительнее расового смешения? Немец и еврейка. Это просто безумие. Кошмарный сон. Этого не могло случиться! С кем угодно, но только не с ним! Что на него нашло? Может всему виной алкоголь? Может эта еврейская дрянь просто воспользовалась моментом и соблазнила его?       Он ведь сделал это даже без презерватива, рискуя подцепить какую-то заразу! Правда, она оказалась девственницей, хоть в этом ему повезло… Не хватало еще пользоваться ею после какого-нибудь гадкого еврея! При мысли об этом становилось тошно.       Как же низко он пал! В пропасть, из которой уже не представлялось возможным выбраться. Нет, в этом нет ничьей вины, кроме его собственной, он должен быть мужчиной и признать это! Фридрих чувствовал себя оскверненным, грязным и прогнившим до основания, не достойным больше называться немцем. Казалось, что грязь и скверна проникли в его сердце и душу, и он был противен сам себе.       В какой момент все это началось? Когда он впервые столкнулся взглядом с проклятыми еврейскими глазами? Или когда он сам начал преследовать ее, не давая проходу? Но если раньше он убеждал себя, что эти странные беседы, в которые он с ней вступал, не являются теми «контактами с заключенными», которые были ему запрещены, то теперь он несомненно знал, это именно они и есть!       Он мерзкий предатель. Осквернитель расы, что запачкал все те светлые идеалы, в которые верил всем сердцем. Как он теперь сможет смотреть в глаза своим товарищам, своим солдатам, для которых должен служить примером?       Он вспомнил пьяную усмешку Вернера, когда тот встретил его, возвращающегося от Эллы. Было темно, а в голове шумело и мысли роились хаотичными стаями, стуча пульсом в висках. Вокруг не было ни души и он вздрогнул от неожиданности, столкнувшись с таким же пьяным, как сам, приятелем. — Чего ты здесь шастаешь в такое время? Разве твоя смена не закончилась? — Фридрих старался скрыть свое волнение за беззаботным тоном. — Тебе пора отсыпаться после попойки. — Я любуюсь звездами. — Вернер как-то странно посмотрел на него и засмеялся. Вечер и в самом деле был звездным. И холодным. Фридрих запахнул расстегнутую шинель, только сейчас ощутив на себе эту морозную свежесть, что отрезвляла голову и пробегалась по телу мелкой дрожью. — С каких это пор ты стал романтиком? — он все старался отвлечь друга от чего-то, что тот мог в нем заметить. Ему казалось, что преступление его очевидно, что от него несет еврейской плотью и предательством. Но судя по тому, как Вернер продолжал с ним разговаривать, ничего не замечая, на нем не было какой-либо позорной метки, указывающей на то, что он натворил. — Все мы, немцы, в душе романтики. Разве нет? — его товарищ явно был настроен шутить. — А это самое романтичное место на свете! — он продолжал смеяться, но в этом пьяном смехе можно было без труда уловить какую-то насмешливо-отчаянную горечь. — В конце концов, именно здесь мы встретили своих прекрасных арийских подруг! — Да уж, с этим не поспоришь. — Фридрих благодарил вечерний мрак за то, что в нем невозможно было разглядеть, как вспыхнуло лихорадочным румянцем стыда его лицо. Но все-же Вернер смотрел на него как-то подозрительно пристально. — А почему ты такой помятый? — вдруг настороженно спросил он, поправляя на нем криво сидящую фуражку и воротник. У Фридриха внутри все похолодело, и сердце, совершив бешеный скачок, полетело куда-то вниз. — Кажется, я догадываюсь, чем ты был занят и с кем… — добавил его товарищ, прежде чем он успел что-либо возразить. — Нет, ты все не так понял, я объясню… — у него перехватило дыхание и потемнело в глазах. — Да ладно тебе! Не надо ничего объяснять! — Вернер положил руку ему на плечо. — Надеюсь, Грета осталась довольна? — его губы растянулись в недвусмысленной ухмылке… И Фридрих тяжело выдохнул.       Грета… Теперь он не достоин даже произносить ее имя. Вернер думал, что он предавался любви с ней, в то время как он предпочел арийской девушке грязную еврейку. В кого он превратился здесь?! Теперь он уже сам себя не узнавал.       Выходя из душа, с полотенцем, обернутым вокруг бедер, Фридрих непроизвольно задержался у зеркала, проведя рукой по мокрым, светлым волосам. Всматриваясь в свое отражение, в эти глубокие голубые глаза, что сейчас казались ему чужими, затравленными, как у побитого пса, он впервые подумал о том, каким видели его другие. Он был красив и хорошо сложен, и для таких, как он сам, этого было вполне достаточно. А что еще от него можно было взять, кроме красивой внешности? Для Вернера, Греты, для своих солдат, для командиров и учителей из Наполы он был безупречным, несмотря на всю ту гниль, что скрывалась у него внутри. Только эта еврейская девушка разглядела его истинную сущность с самого начала. Какой тварью он, должно быть, был в ее глазах. Фридрих уже не мог понять, что мучает его сильнее, собственное падение или то, как он поступил с этой чертовой еврейкой! Перед его мысленным взором снова возникло ее заплаканное лицо, ее, полные боли, карие глаза, что смотрели на него с таким отвращением…       Он ведь никогда не обижал женщин! Его не так воспитывали. С каких же пор они рыдают на полу, у его ног, прикрываясь перепачканной одеждой?! С каких пор на него стали смотреть с ужасом и презрением?! Когда он успел стать таким? Он мог бесконечно оправдываться, повторяя себе, что она не женщина, и не человек, всего лишь еврейка, но от этого не становилось легче. Даже недолюди должны иметь какие-то права. И даже для арийцев должна существовать грань, за которую нельзя переходить.       С фотографии, что стояла на прикроватной тумбочке, на него, улыбаясь, смотрела белокурая девочка с косичками, его сестренка, навеки оставшаяся девятилетней. Фридрих не выдержал и убрал ее в выдвижной ящик стола. Ему казалось, что она смотрит на него с упреком. Что бы она сказала, если бы знала, каким он станет? Наткнувшись взглядом на семейное фото с родителями, что висело в рамочке на стене, он спрятал и его. Пора заканчивать с этой сентиментальщиной! Не пристало такому монстру, как он предаваться светлым воспоминаниям. К прошлой жизни возврата нет. Ему вдруг захотелось избавиться от всего, что было прежде дорого, от всего, что все еще будило в его сердце какие-то чувства. Пришло время вырвать их с корнем. Наскоро одевшись, он принялся выгребать из ящиков все старые письма, блокноты с переписанными стихами, фотографии, дневники, что он вел… Будет чем растопить камин в зале.       Часовой, что нес службу в коридоре, явно не ожидал его увидеть. Расслабленно прислонившийся к стене, при виде его он встрепенулся и вскидывая руку прокричал: — Heil Hitler! Фридрих ничего не ответил, прошествовав мимо него с ворохом бумаг для растопки. Солдат удивленно смотрел в след унтерштурмфюреру, что в майке и со спущенными подтяжками направлялся среди ночи к залу для собраний.       Огонь в камине все никак не хотел разгораться и Фридриху пришлось немного повозиться. Когда же первые языки пламени начали лизать исписанные аккуратным почерком страницы и старые фотографии, он почувствовал, как болезненно сжалось что-то внутри, в области сердца. Не дожидаясь, когда огонь пожрет все его мысли и воспоминания, доверенные бумаге, он вернулся к себе.       Комната показалась ему опустевшей и безжизненной, если не считать личных вещей Отто, с которым он делил казарму, да портрета фюрера, что остался висеть на стене. Усевшись напротив него за стол, Фридрих какое-то время невидящим взглядом смотрел в одну точку перед собой. Хорошо, что его сосед еще не вернулся и у него есть возможность побыть одному. Он не выдержал бы сейчас его присутствия… Что же он наделал? И как возможно жить с этим дальше? Носить форму СС, которую он осквернил, делать вид, что ничего не произошло. Единственным правильным вариантом было бы честно признаться в совершенном преступлении и понести заслуженное наказание. Немцев, нарушивших расовые законы, отправляли в лагеря, наравне с евреями. Нет, лучше уж смерть, чем это. А что будет с ней? С этой…Эллой? Ее казнят сразу же, без суда, без возможности оправдаться. И плевать, что она этого не хотела, что он… заставил ее. Такова будет арийская благодарность? Поимел и отдал на смерть. Нет, он все же не настолько бездушная тварь, как она считает. У него еще имеются какие-то остатки чести, что не позволяли ему так с ней поступить. Теперь она для него не просто заключенная, не просто еврейка, одна из тысяч других унтерменшей. Но кто же она? Девушка, у которой он отнял невинность. Девушка, с которой он на какой-то краткий миг снова почувствовал себя живым. Которая доставила ему такое мучительное удовольствие, подарив вместе со своим девственным телом жгучую ненависть и отвращение. А ведь все, чего он хотел, просто быть понятым. Чтобы она хоть раз взглянула на него без осуждения! Он так в этом нуждался. А она… Она даже не позволила себя поцеловать. Вместо ласки и утешения, которого он так жаждал, она дала ему лишь это покорное презрение. Вот и всё, чего он заслуживал. Отвращение в глазах женщины, которая ему отдается. Теперь он и сам испытывал это чувство по отношению к себе. Что он может сделать для нее, чтобы искупить свою вину? Ему вдруг отчаянно захотелось для нее что-то сделать!… А рука почему-то сама потянулась к пистолету, лежащему на столе. И вся тяжесть содеянного навалилась на него, словно камень. Ничего не изменить, ничего не вернуть. Ему придется жить с этим. Или сдохнуть, сейчас, и его позор умрет вместе с ним, как и его вина. Наверняка, это было бы лучшим, что он мог сделать для Эллы. И для себя тоже. Да и вообще для всех. Избавить, очистить доблестные эсэсовские ряды от грязного предателя. Пальцы поглаживали, словно лаская, холодный металл. Почему бы и нет, если это положит конец всем его мучениям? А что там? Тихий покой небытия, или для таких, как он, и после смерти не может быть успокоения?       Фридрих не заметил, как у него за спиной скрипнула дверь и в комнату вошел Отто. Снимая фуражку, он удивленно взглянул на товарища, что сидел за столом с пистолетом в руке. — У тебя все в порядке? — В полном. — ответил Фридрих, не оборачиваясь. Его голос прозвучал монотонно и безжизненно. — А почему сидишь здесь? Вместо того, чтобы спать. — Отто не сводил глаз с «вальтера», который он сжимал в руке. Подняв голову и перехватив этот обеспокоенный взгляд, Фридрих, тяжело вздохнув, поднялся со стула и, убирая пистолет, пояснил: — Решил почистить оружие. — и, погасив лампу, добавил, направляясь к своей кровати. — Доброй ночи. — Уже утро. — не преминул заметить Отто, расстегивая китель. — Доброго утра. — падая в кровать пробормотал Фридрих, натягивая одеяло на голову, чтобы спрятаться от первых солнечных лучей, что пробивались в окно.       Он избегал встречи с ней, не появляясь на женской половине лагеря, чем приводил в замешательство Грету. Девушка не могла понять, что сделала не так и почему этот прекрасный ариец не приходит к ней, как бывало раньше. Его холодность ранила ее, но заставляла желать его еще сильнее. Она злилась и вымещала эту злость на заключенных. Прежде мягкая и лояльная, теперь она брала пример со своих подруг и не стеснялась проявлять власть по отношению к тем, кто от нее зависел. Ее приятельница Хильда посмеивалась, наблюдая, как она гоняет евреек, наказывая их за малейшую провинность. — Что на тебя нашло? — спрашивала она подругу. — Ничего. Просто пора поставить их на место! Прохаживаясь по швейному цеху и поигрывая дубинкой в руках, что были затянуты в изящные кожаные перчатки, девушка внимательным, зорким взглядом следила за работницами. — Ты! Ленивая дрянь! — выпалила она, ударив одну из них по спине, едва та взглянула на нее, на долю секунды отвлекшись от работы. — Почему мы должны тратить на тебя еду и содержать тебя здесь?! Думаешь, мы занимаемся благотворительностью?! Девушка закричала и скорчилась от боли, ее рука попала под иглу швейной машины. Зажимая окровавленные пальцы, она со слезами в глазах взглянула на растерявшуюся надзирательницу. — Сама виновата! — словно оправдываясь, бросила ей Грета. — Неуклюжая! Иди, перевяжи чем-нибудь. Нечего тут пачкать все своей грязной еврейской кровью. Немка отошла от нее, будто боясь заразиться. Вид крови всегда внушал ей отвращение и страх. Когда казнили заключенных, она не могла на это смотреть без содрогания, хотя понимала, что они всего лишь недолюди и не испытывала к ним особой жалости. Лишь, когда это делал Фридрих, она смотрела, не отрывая глаз, будто завороженная, чувствуя, как по телу ползают мурашки, а внизу живота что-то трепещет, разливаясь приятной истомой, и становится так жарко, так влажно… Рядом с ним у нее подкашивались ноги, а щеки заливались румянцем. Рядом с ним она становилась до постыдного покладистой и мягкой. Под его холодным взглядом она таяла и плавилась, словно в самом жарком огне. Ей хотелось ощутить на себе силу его рук, узнать, каковы на ощупь эти тонкие, изящные пальцы, что с такой решительностью жмут на курок. Хотелось увидеть, что скрывается под этой черной униформой с рунами. Она бы позволила ему делать с собой все, что захочет. Вот только, похоже, он ничего не хотел. А она сама, как ни прискорбно было это признавать, оказалась всего лишь женщиной, глупой, наивной и жаждущей любви. Ее родители были правы, когда говорили, что она годится лишь для замужества и рождения детей. Грета хотела доказать им, что способна на большее, что она может быть полезной Рейху, а доказала лишь их правоту. Чем она занимается здесь? Томится в ожидании этого голубоглазого блондина из СС? Возможно, он зайдет к ней на минуту, заставляя ее сердце вылетать из груди, заговорит с ней, улыбнется, внушая надежду на взаимность, а смотреть на нее будет все так-же холодно…       С какой теплотой она вспоминала их поездку в Берлин. Разве он не был нежен и заботлив с ней? Как она была счастлива, просто прогуливаясь с ним! Когда ее рука покоилась на сгибе его локтя, чувствуя твердость и упругость его мышц под грубой тканью кителя. Когда он улыбался ей своей ироничной тонкой полуулыбкой и смотрел в глаза, сидя за столиком в столичном кафе. И рядом с этим самоуверенным арийским воином она чувствовала себя просто маленькой девочкой, хрупкой и беспомощной, совсем забывая о том, что тоже носит форму с немецким орлом. Что же произошло после? Чем она разочаровала его, что он стал ее избегать? Грета с завистью смотрела на Хильду с Вернером. Он приходил к ней каждый раз, когда был на службе. Обжимаясь по углам бараков они думали, что этого никто не видит. Заключенные были, конечно, не в счет, присутствие этих животных нисколько их не стесняло. Она бы так не смогла. Предаваясь любви с Фридрихом, ей бы хотелось, чтобы они были одни в целом мире. Сколько раз она воображала это в своих мечтах. В реальности же ей оставалось лишь наблюдать за чувствами других.       Однажды во время осмотра барака, когда все заключенные выстраивались вдоль своих коек, она заметила, как у одной из девушек что-то выпало из под матраса. Еврейка тут-же подняла это и быстро сунула себе в карман. — Что ты там прячешь? Покажи! — скомандовала Грета. Перепуганная девушка подошла к ней и показала маленькую потертую фотографию улыбающегося мужчины. — Это мой муж. — умоляюще проговорила она, заглядывая ей в глаза. — Ты нарушила правила. Вам запрещено иметь личные вещи, кроме тех, которые выдали вам здесь. — немка выхватила у нее из рук фото, собираясь его порвать. — Нет! Прошу! — девушка метнулась к ней с протянутой рукой, порываясь спасти фотографию, но в последний момент одумалась и в бессилии опустила руку, лишь глядя с надеждой и мольбой в ее голубые глаза. — Это все, что у меня от него осталось. Пожалуйста. У вас ведь тоже есть муж или любимый? При этих словах Грета вспыхнула, как спичка. Какое право имеет эта жалкая еврейка говорить о ее личной жизни, задавать ей такие вопросы? — Это тебя не касается! — отрезала она. — Если вы любите кого-то, то должны понять… — Порви ее сама. — Грета протянула ей фотографию. — Порви! Иначе я позову охрану и скажу о том, что ты прятала под матрасом запрещенную вещь. Ты ведь знаешь, что делают с теми, кто нарушает правила? — Пожалуйста, не заставляйте меня. — девушка заплакала, еще больше действуя ей на нервы. Любовь. Почему это доступно даже какой-то еврейской крысе, но не ей, чистокровной арийке?! — Фройляйн Дорн, — обернувшись на этот голос, который она бы не спутала ни с чьим другим, Грета почувствовала, как все внутри нее расцветает. — Можно вас на пару слов? Он стоял в дверном проеме, как всегда великолепный в своей холодной суровости, небрежно заложив одну руку в карман галифе. — Я сейчас подойду. — она не удержалась от торжествующей улыбки и, вспомнив о злополучной еврейке, что все еще тихонько всхлипывала, стоя перед ней, окинула ее снисходительным взглядом. — Ладно, можешь оставить фото. Тебе повезло, что его обнаружила я, а не кто-нибудь другой. — Спасибо! — девушка не могла понять, отчего эта хладнокровная сука так неожиданно смягчилась, и поспешила поскорее убраться с ее глаз, пока она, чего доброго, не передумала. Подойдя к Фридриху, Грета с трудом скрывала охватившее ее волнение. — Ты давно не приходил ко мне. — тихо проговорила она. — Я беспокоилась, все ли у тебя в порядке. Ей хотелось сказать, как сильно она по нему скучала, но об этом говорили лишь ее глаза, что смотрели на него с восхищением. Хотя у них с Гретой ничего не было, но он чувствовал, что предал и ее тоже. Он не тот благородный арийский рыцарь, которым она его считает. — У меня было много дел. — уклончиво ответил он, глядя через ее плечо на построившихся в ряд заключенных. Все они притихли и опустили головы, как только заметили его. — Грета, ты в курсе, что тут у вас происходит? — О чем ты? — девушка была искренне удивлена. — С вашей стороны кто-то передает зашифрованные записки. — Я ничего не знала об этом. Как думаешь, что может быть в этих записках? — Все, что угодно. — заметив обеспокоенность в ее глазах, он добавил. — Но что бы не замышляли эти твари, у них ничего не получится. Тот, у кого была обнаружена записка, скоро расколется, по другому и быть не может.       Он получил приказ вести усиленное наблюдение, пока все причастные не будут пойманы. Обыски в женских бараках не дали результатов, но он вынужден был присутствовать при каждом из них, наблюдая, как его солдаты переворачивают там все вверх дном. Перепуганные до смерти заключенные жались друг к другу, расступаясь перед озверевшими эсэсовцами, что сметали все на своем пути. Фридрих до последнего откладывал проверку того барака, в котором жила Элла. Он не знал, как ему теперь вести себя с ней, как разговаривать, как смотреть ей в глаза… Глупо было делать вид, что ничего не произошло. Он мог бы отправить вместо себя кого-то из своих людей, но ему надоело прятаться. В конце концов, это было просто смешно! Палач боится своей жертвы! Нет, он не трус, он не станет больше избегать встречи с ней. Он сможет выдержать ее взгляд, сколько бы ненависти она на него ни выплеснула. Но когда он увидел ее, сломленную и поникшую, среди прочих заключенных, то с трудом узнал в этом бледном призраке то дерзкое и непокорное создание. Она выглядела совсем потерянной и разбитой, как будто из нее вытекли все жизненные силы. Едва скользнув по нему взглядом, не презрительным и ненавидящим, как обычно, а каким-то пустым и лишенным жизни, она снова опустила голову. Лишь ее напряженная спина и сжатость во всей фигуре выдавали страх и волнение, которое она испытывала при виде его. Неужели это сделал с ней он? Мужчина осторожно приблизился к ней, в то время как его солдаты уже принялись обыскивать помещение. — Что с рукой? — Фридрих заметил, что ее пальцы перебинтованы. — Задело машинкой. — девушка опустила глаза в пол, как будто была в чем-то виноватой. — Я была неосторожной. Он невольно вспомнил нежность ее кожи и почувствовал непреодолимое желание прикоснуться к ней. — Я надеюсь, ты понимаешь, что никто не должен знать о том, что между нами было? — тихо спросил он, стоя к ней в пол-оборота и не осмеливаясь смотреть в глаза. Девушка горько усмехнулась, подняв на него взгляд. Чеканный профиль, что он будто преднамеренно ей демонстрировал, и нордическая суровость, с которой держался перед ней этот гордый представитель «высшей расы», казались Элле теперь особенно нелепыми и смешными, воскрешая в ее памяти его раскрасневшееся лицо, сбившееся дыхание и бесстыдные, животные стоны. По ее телу снова прошла волна дрожи и она глубоко втянула в себя воздух. «Интересно, что с ним сделают, если узнают правду.» — подумала еврейка. Ей уже было плевать на то, что будет с ней самой, она потеряла все, ради чего стоило бы жить. — А между нами ничего и не было. — проговорила она, вперив взгляд в этот скульптурный профиль, повернутый к ней во всей красе. — Ариец воспользовался одной из неодушевленных вещей, чтобы удовлетворить свою потребность. — ей было противно смотреть на него, противно и до боли стыдно вспоминать… — Мне жаль, что ты это так видишь. — Фридрих не знал, что еще он мог ей сказать. Он ведь и сам убеждал себя, что она для него не более чем вещь, но теперь, рядом с ней, под прицелом этих карих глаз, он чувствовал себя мерзким гадом, которому нет прощения и оправдания. — Если тебе что-нибудь нужно, скажи мне. — эти слова, будто сами сорвались с его языка. Элла взглянула на него с удивлением и недоверием. Что? Не ослышалась ли она? Эта мразь предлагает ей свою помощь? — Единственное, что мне нужно, больше никогда вас не видеть. — прошептала она, чуть не плача. — Это вряд-ли. Нам придется видеться. — Я слышала, что за нарушение расовых законов вас самих отправляют в лагеря. — Элла не знала, откуда в ней взялась смелость сказать ему это. Само его присутствие возрождало в ней ту кипящую ярость и ненависть, что придавали сил жить. Не поднимая головы, она боковым зрением видела, как этот нордический профиль медленно поворачивается к ней в анфас. — Разумеется, не в качестве надзирателей. — так-же тихо и без эмоций добавила она, закрепляя свой маленький триумф. — Так что, возможно, вам придется сменить форму. — Это угроза? — она заметила, как нервно задвигались желваки на его высоких скулах. — Кто я такая, чтобы угрожать вам? В ваших глазах я никто, только грязь под сапогами, которую можно топтать. — Ты же понимаешь, что с тобой сделают, если проболтаешься? Она на это лишь грустно усмехнулась. — Мне уже все равно. Это вам есть, что терять, не мне. — Глупая еврейка. Тебе все равно никто не поверит. Скажут, что ты оклеветала немецкого офицера и отправят в печку. — В таком случае вам бояться нечего. Отчего же вы так побледнели, герр Шрайдер? — с презрением вымолвила она, подняв голову и взглянув на него в упор. Его уязвленная арийская гордость, что взбунтовалась, задетая ее словами, заглушила в нем проснувшийся голос совести и раскаяния. Фридрих оглянулся по сторонам и, лишь убедившись, что все взгляды устремлены на солдат, которые вели обыск, прошептал ей на ухо: — Не нужно запугивать меня, из этого ничего не выйдет. Хочешь меня наказать? Так ты уже это сделала, запачкав меня собой. Хуже этого ничего быть не может.       Забрав своих солдат, которые так ничего и не нашли, Шрайдер ушел, не оглядываясь, оставив после себя погром и грязь в ее растерзанной душе. Подумать только, это он запачкался! Запачкался, всунув в нее свой поганый член! Выродок, тварь бесчеловечная! И ведь специально пришел, чтобы ей это сказать, в очередной раз унизить, поиздеваться после того, как обесчестил! Элла не выдержала и разрыдалась, опустившись на пол и закрывая лицо руками. Она не плакала с того самого дня, когда это случилось, думала, что все умерло в ней, не осталось ни слез, ни боли, только пустота… А теперь ее будто прорвало и всё то, что приходилось держать в себе, пряча от всех, выплеснулось наружу. Соседки по бараку, что пытались навести порядок после визита эсэсовцев, принялись утешать ее, как могли. — Все хорошо, они уже ушли, все закончилось. — повторяли они ей, не понимая истинной причины ее горя. — Мы все испугались, но теперь уже все позади. И лишь одна девушка, которую Элла раньше никогда не видела, скорее всего она была новенькой из соседнего барака, смотрела на нее без тени сочувствия, с какой-то злой усмешкой на губах. От ее пристального взгляда ком в горле вставал. Почему она на нее так смотрит? Элла не могла понять, чем вызвано ее недовольство. Она отвернулась, вытирая слезы тыльной стороной ладони и вдруг услышала тихий, вкрадчивый голос у себя за спиной. — Раньше надо было реветь, когда ноги раздвигала. Шлюха эсэсовская.