Часть 11

      Элла медленно повернула голову, чувствуя, как все внутри замирает и наливается тяжелым, свинцовым холодом. — Что? — сдавленно выговорила она, уставившись широко распахнутыми глазами на стоящую перед ней девушку. — Что ты сказала? Ей отчаянно хотелось верить, что она ослышалась. Но самодовольная, наглая ухмылка и злые черные глаза напротив, что глядели на нее с нескрываемым презрением, указывали на обратное. — То, что слышала. — прозвучало в ответ. — Нравятся блондины, да? Она почувствовала, как ее сердце, сделав отчаянный рывок, остановилось, пронзенное этими словами, будто ножом. Ей хотелось что-то возразить, но голос не слушался ее и, словно, застрял в горле, лишь глаза смотрели испуганно и непонимающе растерянно. Девушка тихонько засмеялась и, склонившись к ней поближе, добавила: — Не утруждай себя, думая, как бы половчее соврать, я все знаю. Про тебя и того выродка, что к тебе ходит. Мы еще поговорим об этом. Позже. Она прошла мимо нее, как ни в чем не бывало, и растворилась в толпе других девушек, оставив Эллу наедине с разбушевавшимися мыслями и чувствами, что рвались из груди бурным потоком возмущения и отчаянья. Первым ее порывом было броситься вдогонку этой нахалке и вцепиться ей в глотку! Кто она такая и по какому праву смеет судить ее?! Она утверждает, что знает все, но даже не представляет, через что ей пришлось пройти! Но что-то сковало ее и не позволяло двинуться с места. Возможно, осознание, что эта стерва все же права? Разве она сказала неправду? Разве не стала она теперь нацистской подстилкой? Пускай и против своей воли. Но какое это уже имело значение? Она отдала фашисту свою девственность! Ее родители и все ее предки устыдились бы родства с ней, узнав, что она совершила. Могла ли она подумать, что ее первым мужчиной станет один из тех бездушных убийц, что уничтожили ее семью? Скорее всего, он станет и последним. Элла уже не питала наивных надежд когда-нибудь выбраться отсюда. В этом новом нацистском мире для нее нет места. В нем достойны жить лишь избранные, в число которых она не входит, счастливые обладатели голубых глаз, белокурых волос и каменных сердец. Ей же уготовано место в той страшной печи, пускающей периодически зловонный черный дым за воротами лагеря. Это единственный выход отсюда. Шрайдер, этот ублюдок, даже не удосужился застрелить ее, попользовавшись, даровать ей быструю и милосердную смерть. А она так надеялась на это. Но, видимо, ему стало жаль тратить патроны…       После случившегося, после того, что он с ней сделал, она ведь хотела наложить на себя руки, но так и не смогла решиться, ей не хватило смелости! Трусиха, жалкая трусиха! Как же она себя презирала. Какой грязной и оскверненной себя чувствовала. «Что с тобой? Ты заболела?» — спрашивали ее соседки по бараку. А ей было стыдно смотреть им в глаза. Она отворачивалась и опускала голову, молча кивая, что мол, все в порядке, она просто устала. Он забрал не только ее невинность, но и, казалось, всю ее душу. После него в ней осталась лишь невыразимая пустота. Эта девушка права. Она теперь всего лишь мерзкая шлюха. И все узнают об этом. Узнают, что она легла под того, кто истребляет ее народ. Разве поверят они, что она сделала это ради их спасения, а не ради своего собственного выживания? Элла не сомневалась, что эта новая девушка, которой она не видела прежде, расскажет о ее позоре и унижении всем вокруг. Что бы еще могло значить ее обещание поговорить об этом позже? Ох, лучше бы она умерла, чем стала ненавистным изгоем и предательницей среди своих!       Когда после одного из обычных утренних построений надзирательница задержала ее и велела сегодня не идти на работу в швейный цех вместе с остальными, Элла подумала, что ее неосмотрительному желанию суждено сбыться. Ей казалось, что она уже не боится смерти, но сердце все равно затрепетало в груди, как пойманная в силки птица. — Следуй за мной! — приказала немка, высокая и крепкая, как мужчина. Элла покорно поплелась за ней, понимая, чем, скорее всего, завершится ее путь. «Так будет лучше. Все эти мучения наконец-то закончатся.» — мысленно утешала себя девушка и молилась лишь о том, чтобы все произошло быстро, чтобы ей не пришлось страдать. Перед ее глазами все еще стояла та жуткая картина, что произошла в доме коменданта, когда он лично расстрелял девушку за то, что она запачкала платье его секретарши. Он убил ее лишь третьим выстрелом, заставив корчиться в муках на полу у его ног. Оставалось надеяться, что эсэсовец, которому прикажут расстрелять ее, окажется более милосердным. Насколько они вообще способны быть милосердными.       Однако, ее привели не на площадь, где обычно совершались расстрелы, а в чистое помещение, похожее на склад. Кажется, ее не собирались убивать. — Теперь ты будешь работать здесь. — сказала ей немка. — Тебе объяснят твои обязанности. — Меня переводят? Но почему? — Элла искренне удивилась, ничего не понимая. — Такое распоряжение. — коротко ответила надзирательница. Две девушки, что работали на складе, подошли к ней, приветливо улыбаясь. — Ты раньше работала на швейном производстве? — спросила одна из них. — Да. — Элла огляделась по сторонам, рассматривая полки с книгами, огромные ящики с одеждой, что стояли у стен и столы, заваленные всевозможными мелочами. Здесь были часы, золотые украшения, фотографии и прочие безделушки. — Здесь работать на много легче и приятнее. — улыбнулась девушка. — Я Мария, а это Агнешка. — представила она вторую девушку. Тебя как зовут? — Элла. — она протянула им руку для приветствия. Девушки, явно, не были еврейками. Словно прочитав ее мысли, Мария сказала: — Агнешка из Польши, она плохо говорит по немецки. — про себя же она не сказала ничего, лишь бросила беглый взгляд на звезду Давида, нашитую на одежде Эллы. У них таких звезд не было, и Элла подумала о том, что, обычно, евреев не назначали работать совместно с представителями других национальностей, как и не селили в одном бараке, это было против правил и, возможно, девушкам неприятно ее общество. — Не переживай, мы тебе все покажем. Работа совсем несложная. — дружелюбный, приятный голос Марии ее успокоил, разогнав эти опасения. — Наша задача сортировать вещи, которые сюда поступают. Одежду нужно складывать вот сюда, книги на полки, — старательно поясняла она, ведя Эллу за собой. — Сюда бумаги, а вот здесь у нас ювелирные изделия. Элла подумала о том, кому принадлежали все эти вещи раньше, до того, как нацисты их отобрали, и ей сделалось противно. Точно так-же кто-то сортировал и ее вещи, когда она прибыла в это ужасное место. Ее фотографии, книги, плюшевый мишка, подаренный мамой, без которого она не могла в детстве уснуть, и так привыкла к нему, что повсюду возила с собой, во всех своих скитаниях. Где это все сейчас? Эти вещи вряд-ли представляли какую-то ценность для нацистов. Но для нее они были ценны, как воспоминание о доме, о детстве, о семье. Все это было навеки утрачено, но продолжало жить в ее сердце, нещадно терзая, но в то же время и согревая ночами от того беспросветного холода и мрака, в который превратилась теперь ее жизнь…       Нужно было построить барак для новых заключенных, прибытия которых ожидали со дня на день. В лагере уже не хватало мест, и так спали по несколько человек на одной койке. Комендант распорядился отобрать рабочих-мужчин для строительства на женской стороне лагеря, но лишь тех из них, кто не имел здесь жен, сестер и прочей родни. Была усилена охрана, чтобы ни в коем случае не допустить никаких свиданий. Всех рабочих тщательно обыскивали.       На складе им должны были выдать все необходимые для работы инструменты, и девушки неустанно носили ящики, отмечая и записывая, сколько тех или иных материалов было выделено. Агнешка и Мария жаловались, что работы прибавилось, но для Эллы все казалось лучшим, чем копаться в чужом белье, да еще и краденном!       Вынося очередной ящик с инструментами рабочим, что ожидали за порогом, на улице, в сопровождении охраны и надзирательниц, она столкнулась нос к носу со Шрайдером, едва не выронив этот ящик из рук. Он ловко подхватил его и сам отнес, передав одному из рабочих, заставив девушку оцепенеть от того краткого соприкосновения рук, что пронзило ее, как электрический разряд, рождая в мозгу ряд болезненных воспоминаний. С отчаянно бьющимся сердцем, девушка поспешила вернуться в дом, но уже слышала глухие шаги у себя за спиной. — Я хочу сверить бумаги. — осведомился он, следуя за ней. — Ты и ты, — ткнув пальцем в девушек, что как раз что-то заполняли, он добавил, тоном не терпящим возражений, — Будете носить ящики. А ты, — обратился он к Элле. — Покажи мне отчеты. Склонившись над столом, где лежали кипы бумаг, он, не глядя на нее, спросил: — Тебе нравится на новом месте? — Мне и на старом было хорошо. — угрюмо ответила девушка, отойдя от него на всякий случай на другую сторону стола. Ей было спокойнее, когда что-то их разделяло. — Я распорядился, чтобы тебя перевели. Здесь тебе будет легче работать. — подняв голову и убедившись, что они одни, сказал Фридрих. — И здесь вероятность получения производственной травмы намного меньше. — он взглянул на ее руку, что все еще была перебинтована. — Я не просила об этом! — вспыхнула девушка. — Мне это не нужно! Все внутри нее закипало от ярости и обиды. Значит, таким образом он решил расплатиться с ней?! Как с настоящей шлюхой! И кто теперь поверит, что она сделала это не ради собственной выгоды?! — Я решаю, что тебе нужно. — услышала она его холодный, лаконичный ответ. «Жидовка неблагодарная!» — хотел добавить он, но почему-то сдержался. — Ну конечно, — застыв на мгновение и понизив тон, Элла, заметно покрасневшая, процедила сквозь зубы. — Как я могу об этом забыть…герр унтерштурмфюрер. Он снова опустил голову, перелистывая бумаги и делая вид, что его очень сильно интересуют какие-то записи. И Элла заметила, как сильно порозовели его бледные впалые щеки. Неужели ему тоже стыдно вспоминать? Конечно, если он и стыдится своего поступка, то лишь потому, что, как он выразился, он запачкался ею.       Элле было невыносимо его присутствие, она не хотела видеть его, стоять рядом с ним… Это было для нее пыткой! И несмотря на открытую дверь и морозный воздух, что шел с улицы, она чувствовала, как ее бросает в жар. Пока он не уйдет, она не сможет свободно вздохнуть. — Возьми. — Шрайдер, уже направляясь к выходу, будто вдруг вспомнил о чем-то и протянул ей плитку шоколада. Элла отпрянула от его протянутой руки, как будто в ней он сжимал что-то ядовитое и опасное. — Я не возьму. — Не любишь шоколад? — Не люблю нацистов. — отрезала она. — Мне от вас ничего не нужно. А в голове у нее промелькнули злые слова той девушки:«Эсэсовская шлюха». Именно так, наверное, ими и становятся. — А я не люблю мерзких, грязных евреев! — с отвращением бросил он ей в ответ, убирая шоколадку в карман. — Обязательно напомните себе об этом в следующий раз, когда захочется удовлетворить свою похоть! Агнешка и Мария, что как раз вернулись, запыхавшиеся и уставшие от тяжелой ноши, помешали ему ответить. Но Элла видела, каким гневом пылают его ледяные глаза и как трепещут, раздуваясь, эти тонкие ноздри. — Ты вся красная. — сообщила ей после Мария, и, притронувшись к ее лбу, заметила: — Ты горишь!       В один из вечеров в лагерь привезли новую партию заключенных и всех согнали смотреть на них. Многие были назначены помогать надзирательницам в распределении новоприбывших. Элла уже хорошо знала, через что предстоит пройти этим несчастным и смотрела на них с сочувствием и состраданием. Еще недавно и она сама была одной из них. Скольких из тех, кого привезли вместе с ней, уже не было в живых. Она вспомнила о Розе, наивной и жизнерадостной, и ее сердце стиснулось от боли. Именно здесь она впервые увидела Шрайдера, да будь он проклят! Сейчас он так-же, как и тогда, стоял в строю убийц, холодный и безучастный ко всему. Она не хотела смотреть на него, но глаза, как будто, сами прилипали к этому чеканному профилю. Пока один из эсэсовцев зачитывал правила, комендант, что всегда любил лично присутствовать при осмотре новой рабочей силы, советуясь с врачом, сразу же делал пометки в списке. Элла уже знала, что он отмечает. Старых, больных, непригодных к работе сразу же отправляли на уничтожение. Шагая вдоль рядов грязных, изможденных людей, что в страхе опускали перед ним головы, Лориц то и дело подносил к носу надушенный платок. — До чего же эти свиньи смердят. — презрительно скривившись, проговорил он. — На дезинфекцию всех! Когда мужчин и женщин разделили, он заметил мальчика лет восьми, что отчаянно цеплялся за юбку матери. — Это не женщина. Но и не мужчина. Что это такое и куда нам его определить? — насмешливо, с наигранным удивлением, поинтересовался он, взглянув на доктора, что следовал за ним по пятам. — Герр Лоллинг, вам нужны такие? — Нет, дети - не моя специализация. Если бы близнецы, можно было бы кое-что попробовать, а так… — врач развел руками, задумчиво поглядывая на стоящих в ряду евреек. — Мне бы еще парочку для тестирования нового препарата. — Выбирайте, кто вам подходит. Шрайдер! — окликнув Фридриха, Лориц жестом подозвал его к себе. — Избавьтесь от этого…— комендант брезгливо махнул рукой в сторону мальчишки. — Или прикажите кому-то из своих солдат. Фридрих взглянул на молодых парней, что смотрели на него напряженно застывшими, словно умоляющими глазами, в ожидании приказа. Нет, он не сделает никого из них детоубийцей. — Я справлюсь сам. — сухо ответил он, вызвав у Лорица одобрительную усмешку. — Ваше рвение похвально. Вы быстро учитесь, Фридрих.       Почему его сердце еще не окаменело? Почему оно бьется так сильно, будто хочет вырваться наружу? Он думал, что после первого раза станет легче, но если тогда ему пришлось убить солдата, врага, то сейчас перед ним стоял ребенок. Казалось, что еще недавно он и сам был таким. Воспоминания детства были все еще живы в нем, но в то же время с тех пор, будто, прошла целая вечность. Конечно, это был еврейский ребенок, всего лишь крысеныш, перепуганный и не знающий, что его ждет. Бесполезный крысеныш, еще не способный работать. Маленький паразит, обуза для Рейха, лишний рот, который нужно кормить. Стоит пощадить такого, позволить ему выжить, и вскоре из него вырастет новый жид-спекулянт, разрушающий немецкое общество, что будет размножаться и плодить себе подобных. Они ведь, как тараканы! Их давишь, а они плодятся еще больше, заполняя твой дом, твою страну, отбирая все, что принадлежит тебе по праву. Не успеешь оглянуться, как они уже повсюду, правят твоей родиной, твоей жизнью и даже твоими мыслями… Но почему-то ему вдруг вспомнилось, как мальчишкой, пробравшись с друзьями в сад одного богатого еврея за яблоками, он был пойман за шиворот крепкой рукой хозяина. Его друзья разбежались, бросив его одного. — Ну и что мне с тобой делать? — строгий взгляд из под косматых бровей наполнял его сердце суеверным ужасом, и оно, буквально, вылетало из груди, бешено стучась о ребра. Моментально пришли на ум все те страшные истории, которые рассказывали о злых, бесчеловечных евреях, что, якобы, использовали кровь христианских детей для приготовления мацы и проведения своих мерзких ритуальных обрядов. Однако, врожденная гордость не позволяла ему выказать свой страх и он храбро смотрел, не опуская глаз, на этого жуткого косматого человека, что лишь покачивал головой и как-то странно усмехался, глядя на него. — Такой славный немецкий мальчик, и воришка. Чужих яблок захотелось. Твоя мама знает об этом? — Это вы сами вор! — набравшись смелости, крикнул Фридрих, попытавшись вырваться. Но его держали крепко, не давая шансов на побег. — Эти яблони растут на немецкой земле, они наши! Он съежился в ожидании удара, когда еврей поднял руку. Но тот лишь сорвал с ветки большое красное яблоко и, смеясь, протянул ему. — Иди, патриот, и больше не попадайся. — и глядя на растерянного, ошарашенного Фридриха, добавил, протягивая ему еще несколько яблок. — Для твоих немецких приятелей, что оставили тебя на съедение старому еврею. Убегая, он все еще слышал за спиной его грубый хохот. Потом ему говорили, что этого жида со всей семьей выслали в какой-то из лагерей, а дом конфисковали для нужд Рейха. Кажется, сейчас там находится штаб гестапо…       Фридрих не знал, почему вдруг вспомнил об этом, глядя в эти, устремленные на него, круглые черные глаза маленького еврея, в которых застыл страх. — Пойдем со мной. — сказал он ему как можно мягче, стараясь не смотреть на мать, что испуганно прижимала к себе своего ребенка, и даже попытался улыбнуться. Но видимо весь его облик не внушал доверия, и мальчик замер на месте, глядя на него этими огромными, расширенными от ужаса глазами, которые все же не отводил и не опускал вниз. — Пожалуйста, не забирайте его. — взмолилась женщина. Но ее соседки хватали ее за руки, тихо уговаривая подчиниться, что мол так будет лучше, и наверняка мальчика отведут в место получше, о нем позаботятся. — Не бойся. — Фридрих приобнял его за плечи, легонько подталкивая вперед. Он вспомнил, что у него в кармане все еще лежала та шоколадка, которую не захотела взять Элла. Ему хотелось поступить по-человечески, настолько, насколько ему это было позволено. — Смотри, что у меня для тебя есть. — протягивая ее ребенку, добавил он. Мальчик, поначалу взглянув на него недоверчиво, словно сомневаясь в его добром намерении, все же заметно оживился и, казалось, забыл про свой страх. Наверное, ему давно не приходилось есть сладостей. Желание попробовать лакомство в яркой обертке пересилило осторожность и недоверие. Да, мама говорила ему ничего не брать от фашистов, но сейчас соблазн был слишком велик и мальчик осторожно принял из рук немца угощение. — Спасибо. — робко поблагодарил он, подняв голову. Он заметил, что глаза у фашиста ясно голубые и грустные, и подумал, что не все они злые. Будь он злой, стал бы он давать ему шоколад? Торопливо разворачивая его, мальчик не заметил, как немец у него за спиной достал из кобуры пистолет. Заведя его за угол барака, чтобы сделать это не на глазах у его матери, Фридрих выстрелил ему в затылок, понимая, что этим выстрелом окончательно убивает в себе все человеческое. Ему казалось, что сердце его остановилось и на какой-то короткий миг у него все поплыло перед глазами. Падающее лицом вниз тело ребенка, зажатая в его руке шоколадка, кровь, что медленно растекалась по земле… И самодовольный смех коменданта. — Пускай бы ребенок сначала съел шоколадку. Теперь уже ему никогда не доведется это сделать. Душераздирающий, безумный женский крик резанул его слух, и он краем глаза заметил, как в его сторону метнулась тень, отделившаяся от ряда новоприбывших заключенных. Ее тут-же перехватили его солдаты, но она продолжала выть и рыдать, осыпая его проклятиями и оседая на землю в руках тех, кто ее держал. Услышав выстрел, она поняла, что случилось. — Если не заткнешься, последуешь за своим выродком!— раздраженно бросил ей Лориц. А Фридриху казалось, что земля уходит из под ног. Было больно и мерзко. Пальцы, все еще судорожно сжимавшие ствол пистолета, дрожали. К нему подошел Вернер, он что-то говорил ему, но Фридрих не слышал ничего, кроме этих истошных воплей. Подумать только, еврейские матери, теряя своих крысенышей, рыдают так-же, как немки, оплакивающие благородных арийских детей, погибших при бомбардировках. А он…всего лишь оружие, не выбирающее, в кого стрелять. Точнее и не скажешь. Почему же тогда внутри все сжимается от боли?…       Элла, как и многие другие женщины, ставшие свидетельницами случившегося, зажимала себе рот ладонью, чтобы не закричать. Ее зрачки расширились, неотрывно следя за жутким зрелищем, а от холодного пота, что струился по спине, бросало в дрожь. Казалось бы, за то время, что она провела здесь, стоило привыкнуть к подобного рода моментам. Но ее сердце разрывалось каждый раз при виде чьей-то смерти. Смерть ребенка она видела впервые, и это потрясло ее до глубины души. И почему-то от того, что его убил Шрайдер, становилось еще больнее. Бесчувственная машина, не имеющая ни сердца, ни души. Почему же он не глумится, не смеется вместе с комендантом? Разве это для него не в радость? Почему он идет, шатаясь, бледный и какой-то потерянный? Не может у того, кто стреляет в детей, быть никаких человеческих чувств! Но ее впечатлительное, живое воображение зачем-то снова возродило в памяти образ белокурого мальчика в церкви… Да, был момент, когда она думала, будто в нем сохранилось еще что-то от человека. То Рождество, снежинки за окном и его рисунок. Боже, как могло это чудовище так искусно притворяться человеком?! После того, что он сделал с ней, она поняла, для него нет ничего святого, это омерзительнейшее существо. Она убедилась, что если когда-то в нем и было что-то светлое и чистое, оно давно умерло. Элла думала, что он не может пасть в ее глазах еще ниже, это просто было невозможно, но теперь… — Нравится смотреть, как этот выродок убивает твой народ? — услышала она тихий, злой голос у себя за спиной. Она уже знала, кому он принадлежит и, не оборачиваясь, также тихо ответила: — Нет. Мне больно на это смотреть. — по ее щекам, незаметно для нее самой, струились слезы. — Правда? — девушка, стоящая у нее за спиной, вышла вперед и с недоверчивой насмешкой смерила ее с головы до ног презрительным взглядом. — Так больно, что ты решила лечь под эту нацистскую тварь? Интересно, лежа на спине с раздвинутыми ногами, ты думала о тех, кого он убил, или просто наслаждалась процессом? Элла почувствовала, как вся краснеет. — Ну давай, осуждай меня, оскорбляй. Ты же все знаешь, не так ли? Тогда к чему задавать вопросы, если ты для себя и так уже все решила? — А есть что-то, что ты могла бы мне рассказать? Что ж, я слушаю. С одной стороны, Элла не видела смысла оправдываться. Но почему-то ей вдруг просто захотелось быть услышанной. Она ведь не могла ни с кем поделиться пережитым, кроме той, кто уже об этом знал. — То, что я сделала, — запинаясь, выговорила она, опустив глаза. — Думаешь, я сделала это по своей воле? — Я видела вас, и было непохоже, чтобы ты сопротивлялась. — Не всегда верь тому, что видишь. — В каком смысле? Моё зрение меня пока еще не подводило. — Я не сопротивлялась, да, — подтвердила Элла, взглянув на это жесткое лицо, недоверчиво поджатые губы и маленькие темные глаза, что смотрели на нее пристально, словно изучая. — Но лишь потому, что в таком случае он отправил бы на смерть всех, кто живет со мной в одном бараке. Как бы ты поступила на моем месте? Пожертвовала бы жизнями десятков людей ради того, чтобы сохранить собственную честь? Девушка долго молчала, испытующе глядя на нее. — Если это правда, ты должна ненавидеть его больше, чем кто бы то ни было. — Так и есть! Я ненавижу его всем сердцем! — запальчиво воскликнула Элла, забыв про всякую осторожность. — Говори тише. — предупредила ее собеседница. — Не привлекай к нам внимания. — и, подумав, добавила: — Если это действительно так, докажи. — Каким образом? — не поняла Элла. — Мы обсудим это. Но не здесь. — девушка опасливо оглянулась по сторонам. — Я найду тебя.       Она, конечно, презирала Эллу, как и любую из тех «немецких подстилок», что все, как одна, утверждали, будто их заставили. Но при этом все они сами таяли, как снег по весне, когда какой-нибудь белобрысый фашист с квадратной челюстью обращал на них внимание. Они готовы были раздвигать ноги перед оккупантами за еду и шелковые чулки. Во Франции она лично пристрелила такую, сразу после того, как ее товарищи расправились с тем нацистским выродком, что до последнего выгораживал свою шлюху, утверждая, что взял ее силой, что у нее не было выбора. «Отпустите ее, она ни в чем не виновата.» — говорил он, стоя на коленях, с дулом у виска. Какое благородство у фашиста, подумать только!       Та шлюха рыдала, когда ему вышибли мозги, чем сама подписала себе смертный приговор. Кое-кто из товарищей по Сопротивлению даже предлагал пощадить ее, но она сказала, что предательницы не заслуживают прощения и снисхождения. Мужчины, даже самые жестокие и хладнокровные, склонны проявлять определенную мягкость к девушке, если она хорошенькая и женственная. Ими управляет похоть. В этом все они одинаковы. Даже нацисты. Казалось бы, ничто не может вызвать хоть какие-то эмоции у этих бесчувственных роботов. Но все же, за неимением лучшего варианта, они не прочь воспользоваться и «грязной еврейкой», если она обладает привлекательной наружностью. Сама она не входила в число таких девушек. Она была из тех, кого отправляли в газовую камеру, а не хотели трахнуть. Резкая и угловатая, как мальчишка, она никогда не пользовалась успехом у противоположного пола. Элла же наоборот была из тех, кем «сверхчеловеки», похоже, не брезговали иногда попользоваться. Да, невозможно было не заметить, каким взглядом она смотрит на проклятого нациста. С тех пор, как ей было поручено наблюдать за этой девчонкой, а это случилось, буквально, с первых дней прибытия в лагерь, она замечала много интересного. Да, Сопротивление было живо и здесь. Хотя пока еще не имело возможности о себе заявить. Многие из тех, кого она знала на свободе, оказались в этом месте задолго до нее. Один из антифашистов даже служил в охране. Она не знала, кто именно. Чем меньше ты знаешь, тем меньше выдашь, если тебя схватят. Но, кажется, именно он подбросил информацию насчет Шрайдера и Эллы. Поначалу, когда ей передали записку с поручением, она считала это маловероятным, одно дело, когда еврейки путаются с простыми немцами из частей Вермахта, но СС, эта нацистская элита, вышколенная и нашпигованная пропагандой, что смотрит на них, как на грязь, вряд ли «опустится» до такого, они скорее сами себя кастрируют, чем всунут еврейке! Однако, понаблюдав за этими двумя, она поняла, что сведения были достоверными. Эти отборные, породистые арийцы оказались такими же кобелями, как и все остальные. Что касается Эллы, до нее еще дойдет очередь, но пока что она могла быть очень полезной, ее можно использовать в целях Сопротивления. «Пока они убивают нас, мы будем убивать их, отлавливая по одному. — начеркала она обломком карандаша на клочке бумаге шифр. — Эти твари должны понять, что они нигде не в безопасности, даже здесь, вооруженные до зубов! Начнем с тех, кто совершает расстрелы. Завтра вечером будет подходящая возможность. Будьте готовы. Я все устрою.» Она быстро скомкала записку и, проходя мимо недостроенного барака, ловким движением забросила этот «мячик» в дверной проем. Завтра утром рабочие найдут это.       Элла не могла уснуть. Ее слух напряженно ловил каждый шорох. Она ждала, сама не зная, почему ее так взволновали слова той девушки. Она знала и чувствовала, что та придет, не станет медлить. Услышав, как легонько камешек стукнулся об дощатые стены барака, Элла вскочила и, сунув ноги в растоптанные старые ботинки, в которых ей пришлось мерзнуть всю зиму, выскользнула на улицу, в ночную тьму, набрасывая на плечи прохудившееся пальто. Поначалу она никого не увидела в темноте, но тихий голос, раздавшийся прямо у нее за спиной, шепнул: — Веди себя так, будто просто вышла подышать ночным воздухом. В это вряд-ли кто-то поверил бы, попадись они на глаза охране, но Элла так-же тихо ответила: — Я сама не знаю, для чего я здесь. — Хочешь? — девушка протянула ей что-то, вытащив из кармана. — Удалось достать несколько. — Сигареты? — присмотревшись, поняла Элла. — Не нужно, я не курю. — Как хочешь. — девушка спрятала их обратно. — Зачем ты хотела говорить со мной? Что тебе нужно? — не выдержала она. — Ты сказала, что я должна доказать тебе… — Да, — улыбнувшись, перебила ее собеседница. — Ты докажешь, что сказала правду, оказав нам некоторую помощь. Если, конечно, не хочешь, чтобы все узнали, что ты спишь с эсэсовцем. Элла задохнулась от негодования. — Не нужно меня шантажировать! — немного повысив голос, проговорила она. — Я сказала тебе чистую правду. Если ты мне не веришь, это твое право. — Тише, не кипятись. — девушка положила ей руку на плечо, и Элла почувствовала, как сильна ее хватка. — Нам просто нужна твоя помощь. Вот и всё. В твоих интересах сделать то, о чем тебя попросят. — Кому это «нам»? — насторожилась Элла. — И какого рода помощь? — Тебе не обязательно знать все и сразу. Достаточно того, что ты ненавидишь Шрайдера за то, что он изнасиловал тебя, ведь так? Элла кивнула, не задавая себе вопроса, откуда она вообще знает его фамилию. — И ты ненавидишь его за то, что он убил ни в чем не повинного ребенка, и, вероятно, многих других, я права? — Да, я ненавижу его! Он заслуживает гореть в аду за все, что совершил! — Абсолютно с тобой согласна. Того же хочет и мать несчастного мальчика. Я говорила с ней после случившегося. Теперь лишь возмездие станет для нее утешением. Ты понимаешь, о чем я? — Возмездие? Нет, я не понимаю, что ты имеешь в виду. — Тот старый склад, где у вас все произошло. Устрой так, чтобы он пришел туда завтра, как только стемнеет. Отвлеки его, поговори с ним… — Зачем? — Элла все еще не понимала, о чем вообще идет речь, но внутри у нее почему-то все похолодело. — Чтобы он заплатил за все, что сделал.