Часть 13

      Вот что чувствуют убийцы. Опустошение. Бездонную черноту внутри, которая медленно засасывает и поглощает все то светлое и чистое, что называлось человечностью. И отвращение к самому себе. Вот что чувствовал он. С этим ему приходилось жить, в то время как она наивно полагала, будто подобные существа лишены каких-либо чувств.       Она думала, что ему все равно. Но оказалось, что и эти стеклянные, ледяные глаза могут проливать слезы. Сколько их стекало по арийской, мраморно-бледной коже, пока никто не видел? Билось ли его сердце так-же часто после того, как он исполнял очередной приговор? И как вообще после этого он мог спать ночами?       Элла не могла. Боясь пошевелиться, она вслушивалась в ночную тишину, ловя каждый шорох, каждый скрип, издаваемый досками плохо сбитых деревянных нар, когда кто-то из спящих соседок поворачивался на другой бок.       По мере того, как заключенных в лагере прибавлялось, их условия содержания становились все хуже. Женщин селили в тесных и затхлых бараках, заставляя ютиться по несколько человек на одной кровати. Зажатая между стеной и одной из своих новых соседок, через которую, спящую, ей пришлось буквально перелезать, чтобы лечь в постель, Элла ждала, когда послышатся снаружи тяжелые шаги и голоса, когда за ней придут, когда произойдет хоть что-то! Но было по прежнему тихо, если не считать чьих-то, еле слышных, периодических вздохов и всхлипываний сквозь сон, да стука собственного сердца, от которого шумело в ушах.       Чем она теперь отличается от него? От монстра, которого ненавидела и презирала? Так-же, как он, она исполнила свой долг, сделала то, что от нее требовалось, обрекла на смерть другого человека. Да, врага, нациста, но человека! Человека, который по каким-то неведомым причинам ей поверил. Почему? Почему он вообще пришел туда? Он не должен был даже читать ту записку! Он не должен был изначально говорить с ней. Одно дело использовать представительницу низшей расы для удовлетворения своих нужд, но говорить с ней, изливать ей душу… ну или то жалкое подобие, что у нацистов вместо души… Он не должен был! Не должен был помогать ей лекарствами, когда она болела, не должен был, черт возьми, утруждать себя тем, чтобы перевести ее на более легкую, как ему казалось, работу! Не должен был снова притворяться человеком рядом с ней!!!       От этого хотелось кричать, разорвать наконец эту проклятую, невыносимую тишину ночи, что, казалось, будет длиться вечно. Лучше бы за ней пришли. Лучше бы все уже закончилось поскорее. Сколько еще она должна томиться неизвестностью? Подумать только, он перед ней извинился. Гордый ариец. Перед грязной еврейкой. Ведь именно такой она была, по его мнению. К чему тогда это лживое раскаяние, эти слезы и боль в глазах? Чтобы она пожалела его? Но он ведь не знал, что она ему уготовила. А если бы знал, то убил бы ее, как убивал других, как убил того несчастного ребенка. И все же, его последний взгляд, словно специально брошенный на нее, чтобы мучить и преследовать после, был таким настоящим, непритворным, человеческим, она все еще видела его перед собой!       Но от того, что убийца способен чувствовать и страдать, он не перестает быть убийцей. Каждый из них достоин лишь смерти, а не сочувствия. Терзалась бы она такими же мыслями, окажись на его месте любой другой нацист? Нет. Ее ошибка была в том, что она выделила его среди всех остальных, еще тогда, впервые столкнувшись с ним взглядом. А теперь она знала о нем слишком многое. Она знала, о чем он мечтал, будучи ребенком. Знала, что он хорошо рисует. Знала теперь даже его имя! Девушка пыталась забыть его, выбросить из своей головы, уничтожить, но оно кружилось в мыслях назойливой мухой, навсегда проникая в закутки ее памяти. Фридрих. Он был жестоким. И получил то, что заслуживал! А она? Разве была святой? Чего заслуживала она сама?!       Элла не могла понять, почему, даже осознавая всю необходимость и справедливость своего поступка, она не может себе его простить. Да, не она наносила удары Шрайдеру, но чувствовала она себя так, будто лично перерезала ему горло. Пускай бы его убили без ее помощи, без ее участия! Пускай бы она не видела этого! Пускай бы никогда не видела его слез и не знала его имени. Чтобы он навсегда остался для нее лишь одной из многих одномастных нацистских мразей. «Если бы он вдруг выжил, — подумала девушка, с какой-то странной, глупой и противоречивой надеждой. — То я бы умерла. Но по крайней мере умерла бы с чистой совестью, без крови на руках.» Ей почти хотелось, чтобы так и было. Пусть этот нацист выживет и прикончит ее наконец, завершив тем самым все ее мучения. Она не понимала, почему он не сделал этого раньше и поймала себя на мысли, что предпочла бы умереть от его руки. Пускай бы лучше это был он, чем кто-то другой.       Элла подумала о том, что не видела его смерти. Но если бы он остался жив, то за ней бы уже давно пришли, разве нет?       Она не знала, сколько прошло времени. Казалось, что утро никогда не наступит. Вздрагивая от малейшего звука, скованная страхом и охваченная внутренними разногласиями, девушка и сама уже не знала, чего боится и на что надеется. Мысленно произнося молитвы, она с трудом отдавала себе отчет, о чем или о ком молится. Едва сомкнув глаза, молодая еврейка была вырвана из того тревожного, краткого сна, в который погрузила ее усталость и пережитые волнения, яркой вспышкой света и такими знакомыми грубыми окриками.       Перепуганные женщины спросонья не понимали, что происходит, а солдаты уже сгоняли их с кроватей резкими ударами хлыстов. Кого-то тянули за волосы, девушку, что упала с верхних рядов, эсэсовец бил сапогами в живот. Под истошные крики и плач, заключенных выгнали на улицу, даже не позволив им одеться. Элла не замечала, наступило ли уже утро или все еще была ночь. Она не чувствовала ничего, кроме бешеных ударов сердца и лихорадочной дрожи, сковывающей каждое ее движение. «Вот и пришло время расплаты.» — только и промелькнуло в ее сознании, когда их всех строили на плацу.       Но в чем были виноваты все эти женщины и почему они должны расплачиваться за ее преступление? Она не хотела, чтобы все было так. А чего, собственно, она хотела, когда пошла на поводу у своей ненависти и обиды? Бросилась мстить Шрайдеру, едва подвернулась возможность, и пыталась убедить себя, что у нее не было выбора. — Этой ночью было совершено нападение на офицера СС! — металлический голос коменданта прозвучал, как приговор каждой из присутствующих. — Только за то одно, что еврей, нижайшая и омерзительнейшая из тварей, посмела поднять руку на немца, весь ваш народ стоило бы стереть с лица земли! В его глазах читалось неприкрытое отвращение. И в этот раз губы не искривляла обычная самодовольная ухмылка. Только злость от того, что кто-то посмел бросить вызов его идеально налаженной системе. И кто? Какой-то жалкий, слабый еврей, которого он даже не считал человеком! — Все нападавшие уже, конечно, мертвы. Но наказание понесет каждый из вас. — он обвел всех заключенных пристальным, пронизывающим взглядом. Этот взгляд, словно, искал на ком бы остановиться. — И каждая. — с нажимом добавил он, смакуя животный страх, который вселял в этих дрожащих на холоде еврейских самок. — Мы непременно узнаем, кто стоял за этим нападением, кто помогал его организовать, кто контактировал с заговорщиками. И уж поверьте, тем из вас, кто причастен к этому, смерть покажется благословением. — Лорица злило собственное неведение и невозможность наказать виновных, злила некомпетентность подчиненных, допустивших такое в его лагере, и ему хотелось выместить эту злость хоть на ком-то. Марлен, что стояла у него за спиной, кутаясь в норковую шубку, сейчас только раздражала своими глупыми замечаниями. — Я бы на твоем месте, Ганс, отправила их всех в газовую камеру. — шепнула она ему. — Мы не знаем, кто из них участвовал в этом, и было бы справедливо наказать их всех. — А я бы на твоем месте закрыл свой рот и отправился в постель! — резко присадил он блондинку, напоминая ей о том, где ее место. Если у среднестатистической женщины оно и было на кухне, то уж точно не у такой, как Марлен. На его грубость девушка отреагировала лишь горячим шепотом в самое ухо: — Только вместе с тобой. И, может быть, я даже позволю тебе наказать меня за дерзость. — Возвращайся в дом! А я как-нибудь обойдусь без твоих указаний. — ему сейчас явно было не до интимных игр. Он просто не мог позволить себе такую роскошь, как избавиться сразу от всего этого мусора, хотя, стоило признаться, идея была очень заманчивой. Но производство не должно останавливаться, ему нужна рабочая сила и он просто не имел права разом утилизировать всех заключенных. Было еще неизвестно, когда доставят новых. Вышестоящее руководство точно его за такое не похвалит. — Вы что же, хотите лишить меня всего веселья, герр комендант? — его секретарша могла быть такой стервой, когда хотела добиться желаемого. — Или же вы сегодня слишком добрый и веселья не будет? На ее тонких, как всегда, накрашенных красной помадой губах заиграла насмешливая ухмылка. Лориц посмотрел на любовницу с нескрываемой злостью. Когда это он бывал слишком добрым?! Его солдаты стояли с оружием наготове и ждали только его команды. — Каждую четвертую. — махнул он рукой одному из своих офицеров. — Это послужит им всем хорошим уроком на будущее.       Молодой унтерштурмфюрер изъявил похвальное желание исполнить приказ лично. Он шел вдоль строя и, не спеша, отсчитывая, стрелял еврейкам в головы, не обращая никакого внимания на их слезы и мольбы. Женщины, опустив глаза в землю, кто рыдая, кто шепча молитвы, видели, как приближались к ним его черные сапоги, и каждая из них мысленно молилась лишь о том, чтобы эти сапоги остановились не напротив нее.       Ожидание смерти хуже и страшнее самой смерти. Элла знала это уже давно. Сколько раз ей приходилось вот так замирать на месте, цепенея и забывая, как дышать? Сколько раз уже она была на волосок от гибели? Почему-то вспомнилось то время, когда ей приходилось прятаться от нацистов, до того, как она попала сюда. Казалось, что это было в какой-то другой жизни… Страсбург, Франция. 1940 г.       …Она читала книгу, когда до ее ушей донесся шум двигателя. Машина, кажется, остановилась прямо возле их дома. Девушка инстинктивно напрягла слух и ее сердце перевернулось в груди, когда она расслышала грубые немецкие голоса и шаги солдатских сапог.       Раздался настойчивый стук в дверь и Элла, вихрем вскочив с кровати, бросилась в соседнюю комнату. Все обитатели дома хорошо знали, что нужно делать в таких ситуациях. Под полом было небольшое укрытие, в котором помещалось два-три человека. К моменту, когда хозяйка дома отворила дверь непрошеным гостям, все уже успели спуститься вниз. Потянув за веревку, можно было задвинуть коврик, прикрывающий, немного отстающие от пола, доски. — Разрешите осмотреть дом? — долетела до нее из прихожей грубая немецкая речь. Можно подумать, что они нуждались в разрешении. Судя по звукам, говоривший и так был уже в доме. Топот сапог. Боже, сколько их там? — Вы двое, — прозвучала резкая команда. — Осмотрите комнаты. Вы - на чердак! Неужели это был ее родной язык? Неужели на этом языке писали Гёте и Шиллер? Теперь, едва заслышав немецкую речь, ее всю передергивало от страха и презрения к ее носителям, этим варварам, гавкающим, как бешеные псы.       Год назад она приехала сюда, чтобы выжить. Бросила все, что было дорого ее сердцу. Оставила семью, родных! Уступила слезным уговорам матери, которая умоляла ее покинуть Германию. «Здесь у тебя нет будущего, пойми. Тебе только шестнадцать. Ты должна учиться, ходить с подружками в кино по выходным, наслаждаться жизнью. Пока нацисты у власти, ничего из этого не будет. Они хотят загнать нас в угол, хотят, чтобы мы пресмыкались перед ними, дрожа от страха.» — женщина ласково погладила ее по щеке, печально улыбнувшись. — «А там у тебя будет нормальная жизнь, там тебе не нужно будет бояться и прятаться.»       Милая мама… Если бы она только знала, что вскоре эти нацистские звери доберутся и сюда. Они будто следовали за ней по пятам. От них невозможно было убежать, невозможно скрыться. Элле казалось, что теперь уже нигде не может быть безопасно.        С началом войны все наивные и хрупкие надежды на светлое будущее, теплившиеся в ее душе, рухнули. Эти монстры захватывали все новые и новые территории, которые сдавались им почти без боя, и победно шествовали по Европе, разрушая все на своем пути. Они упивались кровью, вседозволенностью и безнаказанностью своих преступлений, приносили с собой свои антигуманные, бесчеловечные законы и гордо заявляли о том, что скоро очистят эти земли от еврейской заразы.       Когда они оккупировали Францию, девушке едва исполнилось семнадцать. Из последнего, полученного от сестры письма, она узнала о том, что их родителей расстреляли эсэсовцы. Расстреляли. Убили. Просто за то, что они отказались ехать в какой-то чертов трудовой лагерь в Польше! За то, что прятались. За то, что были евреями. Ее мозг отказывался принимать эту информацию. Этого просто не может быть. Не может быть, что она никогда больше не увидит своих маму и папу. А слезы так и струились из глаз.       Зачем она только послушала их, зачем уехала?! Она ведь могла провести этот последний год рядом с ними. Каждый счастливый день, каждое бесценное мгновение. Для нее было бы лучше умереть вместе со своей семьей, чем остаться жить на чужбине, в одиночестве и постоянном страхе. Зачем, ради чего ей продолжать цепляться за такую жизнь? Лишь трусливый инстинкт самосохранения, что против воли вынуждал прятаться от нацистов, бороться, держал ее на плаву.       Что бы сказала мама, узнав, что она решила сдаться? Она бы отругала ее за малодушное уныние и велела бы выжить любой ценой. Ведь именно этого она для нее хотела, жизни. Ради этого вынудила ее отправиться к тетке, в Страсбург. Она чувствовала, знала, что в скором времени ожидает всех немецких евреев.       Отец всегда говорил Элле, что она сильная, гораздо сильнее, чем сама предполагает. «Девочка моя, ты справишься и без нас. Ты выживешь назло этим нелюдям и победишь.» — сказал бы он ей. Он был умным, преподавал в университете философию. Пока нацисты не уволили его, лишив всех званий и наград. Каково ему было, в один миг утратить все, превратиться из уважаемого в обществе человека в безработного изгоя, над которым теперь насмехались даже его бывшие студенты? При встрече с ним они высокомерно задирали свои выступающие арийские подбородки и презрительно кривили тонкие губы, выплевывая насмешливо: «Свинья еврейская.»       Он никогда не жаловался. Лишь грустно улыбался и говорил, что благодаря Гитлеру, каждый немец проявил свою истинную сущность. Не впадал в отчаяние он и тогда, когда нацисты заставили их продать свой дом. Элла плакала, покидая его, в нем оставалось столько воспоминаний, все ее детство. После этого им пришлось ютиться в скромной квартирке, вместе с другой еврейской семьей. Им обещали, что на деньги, полученные от продажи дома, они смогут уехать за границу, но денег никто так и не получил, все они пошли «на нужды Рейха».       Мама, врач по образованию, вынуждена была зарабатывать на жизнь уборкой квартир. Им с сестрой больно было на это смотреть.       Ханна. Единственный родной человек, оставшийся в живых. Кроме нее нет никого во всем белом свете. Где она теперь? Из письма было ясно лишь то, что ей удалось спастись, но как долго она сможет скрываться от нацистов? Элле отчаянно хотелось верить, что она все еще жива, хотя писем от нее уже давно не было. Может быть лишь потому, что у Ханны не было возможности писать? Да, именно так. Сейчас писать было бы слишком опасно. Девушка успокаивала себя этим. Что ей теперь еще оставалось?       После оккупации Эльзас сразу же был присоединен к Германии и всех евреев высылали, как утверждалось, на территорию Франции. По факту же большую часть из них отправляли прямиком в лагеря, из которых никто еще не возвращался. А тех, которые не приходили на обязательную регистрацию, предпочитая скрываться, когда находили, просто расстреливали. Такая участь постигла и ее тетю, с уверенностью заявлявшую, что она не похожа на еврейку, и поэтому никто не станет ее трогать. И Элла осталась совсем одна. Если бы не соседка, решившая ей помочь, то девушка бы погибла. Как оказалось, добрая женщина уже прятала у себя нескольких евреев, рискуя при этом собственной жизнью.       Холодный пот струйкой стекал по спине. Каждый из тех, кто сидел в укрытии вместе с ней, замер, боясь сделать лишний вдох. Элла держала за руку десятилетнюю девочку, которая, подобно ей самой, недавно потеряла родителей, и чувствовала, как дрожит эта, липкая от пота, тоненькая, детская ручонка. Или это дрожала ее собственная рука?       Наверху, прямо над ними, скрипнула доска под сапогом фашиста. Он остановился, прислушиваясь. Сделал еще несколько шагов по комнате. Элла услышала, как открываются дверцы шкафа. Там ведь не должно было остаться ничего, что могло бы ее выдать? Все свои скромные пожитки они хранили здесь. В шкафу немец не обнаружит ничего, кроме платьев старой хозяйки. — Наверху все чисто, герр унтерштурмфюрер! — в голосе солдата Элле послышались нотки разочарования. Это зверье хотело крови. — Вы все проверили? Ищите лучше! — судя по голосу, фашист, который носил звание унтерштурмфюрера, был совсем молодой. — Наша информация достоверна. Эти крысы прячутся где-то здесь. Сколько же ненависти и отвращения было в этом ледяном тоне. Отвращения и ненависти к ней и к таким, как она. У девушки все внутренности сжались в тугой комок, когда он еще раз остановился прямо над ее головой, словно охотничий пес, что чует запах добычи. Нет, эта мразь не получит удовольствия от расправы над нею! «Сегодня не твой день, нацистский ублюдок!» — с ненавистью подумала она, закрывая глаза от страха. — «Сегодня я снова выживу. А ты уползешь ни с чем, скрежеща зубами и досадуя на собственную никчемность.»       Элла не сомневалась, что единственной радостью в их пустой и ничтожной жизни является мучить и убивать, выслуживаясь перед своим фюрером. Словно подтверждая ее мысли, он проговорил, обращаясь к одному из своих подчиненных: — Переройте весь дом, но найдите мне этих проклятых жидовских выродков! Штурмбаннфюрер будет крайне недоволен, если мы не выполним его задание. Он уверен, что евреи прячутся именно в этом доме. Грохот отодвигаемой мебели. Что-то переворачивалось и падало, заставляя сидящих под полом вздрагивать, в страхе прижимаясь друг к другу. Элла мысленно произносила молитвы. А предательское неверие напоминало о том, что ее родителям это не помогло, Бог их не спас, несмотря на то, что они были верующими людьми и всю жизнь старались следовать божьим заповедям. — Здесь никого нет. — снова услышала она. Но когда девушке уже казалось, что они уходят и можно вздохнуть с облегчением, один из них снова вернулся. Он не произнес больше ни слова, Элла слышала лишь скрип его сапог, но она чувствовала, что это был унтерштурмфюрер. Не желая признавать свое поражение, нацист все еще кружил по комнате, словно коршун, выискивающий свою жертву. В какой-то момент он снова остановился рядом с убежищем, и вдруг, поддевая носком сапога коврик, скрывающий лаз в полу, откинул его в сторону. Ему наверное показалось подозрительным, что доски в этом месте особенно скрипят.       Элла зажмурилась, когда из узких щелей полился слабый, тусклый свет. Ну вот и конец. Ее сердце заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Сейчас он обнаружит люк и… она умрет, умрет на потеху этих тварей, под их веселый смех. Нацистский палач выполнит свое задание и получит награду. А значит все было зря. Все старания родителей уберечь ее, все ее попытки выжить.       Но вместо того, чтобы услышать грохот отодвигающихся досок, она услышала лишь звук удаляющихся шагов. Неужели он ничего не заметил? Сквозь щели в полу она видела его сапоги. Он отошел в сторону кровати, остановился там. Что он делает?       Вдруг Элла вспомнила, что оставила там свою книгу. Книга, конечно, могла принадлежать кому угодно, она была на немецком, но в Эльзасе почти все владели этим языком. Однако, самое страшное, то, от чего внутри у девушки все похолодело, заключалось в том, что в книге она оставила письмо своей сестры.       Только бы он ничего не заметил! Впрочем, зачем ему листать страницы самой обычной на вид книжонки, в которой нет совершенно ничего подозрительного? Это была немецкая поэзия. Вряд-ли нацистских солдафонов интересует что-то, кроме «Mein Kampf».       Время тянулось невыносимо долго. Почему он не уходит? Его солдаты уже ждали его за дверью, кажется, кто-то из них снова напомнил ему, что в доме пусто. Снова тяжелые шаги, скрип досок под сапогами. Наконец-то хлопнула входная дверь и послышался шум отъезжающей машины. Но никто еще не решался выйти из укрытия, пока хозяйка не постучала и не сказала, что уже безопасно.       Поднявшись в комнату, Элла первым делом бросилась к кровати, где оставила книгу. Там ее не было. Может быть она обронила ее в спешке? Наклонившись, девушка заглянула под кровать, окинула беглым взглядом все вокруг. Книги не было нигде! Он что же, забрал ее с собой? — Мадам Леб, — обратилась она к хозяйке, и голос ее дрожал. — Тот немец, офицер… когда он уходил, у него было что-то в руках? Я не могу найти свою книгу. — Они ведут себя, как хозяева, берут, что хотят. Пользуются тем, что мы не можем им отказать или запретить. — пожилая женщина удрученно покачала головой. — Он забрал твою книжку. Еще и спросил, не возражаю ли я. Как будто я могла что-то возразить.       Она должна была сказать сразу. Должна была признаться в том, что по ее вине теперь все они оказались под угрозой. Но она боялась. Боялась, что ей придется немедленно уйти, что ее просто выставят на улицу. А Элле ведь просто нужно было дождаться, когда ей сделают документы, и тогда она сможет уехать в Париж. Мадам Леб говорила, что ее знакомые помогут с этим…       Многое изменилось бы, признайся она тогда во всем? Нужно было просто сказать, что оставила в той книге письмо! Элла рассказала об этом, но уже на следующий день. А потом корила себя, что сделала это слишком поздно. Признайся она раньше, и у мадам было бы больше времени. Возможно, она успела бы куда-то уехать, успела бы связаться со своими знакомыми до прихода нацистов. Возможно, она смогла бы выжить!       Что касается остальных евреев, которых женщина прятала в своем доме, они, как и Элла, тогда успели сбежать. Каждому из них мадам дала адрес. «Там вам помогут.» — только и сказала она на прощание. Потом Элла слышала, что несчастную женщину расстреляли эсэсовцы. Как и ее родителей, как и ее тетю, как и тысячи других евреев или тех, кто им помогал. И чувство вины не оставляло девушку, засев у нее глубоко внутри, словно заноза.       Как же она ненавидела свое малодушие, свою трусость! И вот снова, вместо того, чтобы поступить правильно, сделать шаг вперед и признаться в содеянном, тем самым сохранив жизни невиновным, Элла, молча опустив глаза, дрожала от холода и страха.       Она слышала, как совсем близко раздаются выстрелы, видела, как падали замертво те, кто стоял рядом с ней.       Раз. Два. Три. Выстрел. И снова отсчет. Каждая четвертая была обречена. Элла успела посчитать, что она сама не является четвертой. Или же она ошиблась? Кажется, ошиблась…       Одна из женщин, не желая мириться со своей участью, перебежала на другое место, втиснувшись между соседками, подставляя тем самым вместо себя другую девушку. Те в панике подняли крик, пытаясь вытолкнуть ее обратно. Кое-кто из солдат засмеялся, глядя на эту потасовку, недолюди, мол, что с них взять. Откуда им было знать, на что толкает человека желание выжить?! — Ты сдохнешь вне очереди. — немец прицелился перебежавшей девушке, захлебывающейся от рыданий, прямо в лоб, и выстрелил, оборвав ее отчаянный лепет о том, что она не хочет умирать. — Кто еще воображает себя умнее других?       Сбившись со счета, он просто начал стрелять в тех, кто стоял следующими. Элла подняла голову, когда эти черные, кожаные сапоги остановились перед ней.       Дуло пистолета, направленное ей в лицо. И ледяные, ничего не выражающие глаза напротив. Кажется, он был другом Шрайдера. Ей часто доводилось видеть их вместе. Дыхание замерло в ее груди. Раздался пустой щелчок. И… она все еще жива. Он снова перезаряжает. Его пальцы делают это спокойно и уверенно, они не дрожат, уже хорошо зная свое дело. — Вернер, начни-ка сначала. — послышался раздраженный голос коменданта. — Не люблю, когда нарушается порядок. И он возвращается в начало строя. Отсчет начинается заново. Те, кто уже считал себя спасенными, с криком и мольбами падают на землю. А она, она все еще продолжает жить. Как и Эстер, которую жребий минует и во второй раз. Виновные всегда выживают.       В этот раз Вернер проходит мимо нее, не останавливаясь. Он стреляет в девушку, что стоит рядом с ней, совсем юную, почти ребенка. Элла замечает это боковым зрением, но не может заставить себя повернуть голову и посмотреть. — Трупы не убирать! — распоряжается комендант. — А всем остальным по кирпичу в руки. И пусть стоят до захода солнца. — только сейчас Элла замечает, что оно едва взошло. — Воды не давать! — добавляет Лориц. — Кто выронит, получит пулю! — поясняет он, обращаясь к заключенным. Все слышали об этой пытке. Но раньше ее никогда еще не применяли к женщинам. Простоять весь день, удерживая тяжесть на вытянутых руках, да еще и на холоде, без верхней одежды… Морозы уже отступили, но весна еще не полностью вошла в свои права.       Кто-то из надзирательниц сказал, что заключенные этого не выдержат, на что Лориц ответил, что, мол, нам не нужны слабые, неспособные это вынести, а значит и неспособные полноценно работать.       Обратившись к Вернеру, он спросил: — Кто отвечал за строительство барака и приводил рабочих? — Шрайдер, герр комендант. — Мы узнаем, что там произошло только, когда он придет в себя. — Лориц досадливо поморщился. — Кто из его солдат непосредственно осуществлял конвоирование? Я хочу знать, какого черта те трое не были вовремя отведены на мужскую половину лагеря и каким образом вышло так, что они остались здесь на ночь! — оберфюрер побагровел от злости. — Мне это неизвестно. — Вернер тут-же исправился, видя его реакцию. — Но я это выясню. Комендант кивнул. — И предоставь мне списки всех, кто служил в эту смену, особенно тех, кто охранял внутренний периметр. Мне очень интересно узнать, куда смотрела охрана, пока заговорщики свободно разгуливали по лагерю. — Будет сделано, герр оберфюрер!       Элла не сводила с них глаз, пытаясь уловить каждое сказанное слово. Когда он придет в себя? Значит, он жив?! На миг девушка забыла о тяжелом кирпиче, который ей приходилось держать, и чуть было его не выронила. Он просто обламывал ей руки, они затекали и тряслись под этой тяжестью. Хотелось бросить его, сдаться. Какая разница, сейчас или еще через двадцать, тридцать минут? В лучшем случае она продержится не больше часа. Да и то казалось девушке чем-то невозможным. Но теперь, услышав, что Фридрих жив, эта тяжесть вдруг показалась ей чуточку легче.       Она видела, как к Вернеру подошла одна из надзирательниц. Кажется, ее звали Хильда. — То, что случилось с Фридрихом, просто ужасно. — она еле заметно прикоснулась к его руке, что, однако, не укрылось от пристального взгляда Эллы. Это прикосновение было до омерзения нежным на фоне крови и распростертых у их ног мертвых тел. И этот зверь, этот безжалостный монстр, только что отправивший в загробный мир четверть населения женского лагеря, теперь изображал влюбленного! Элле противно было на это смотреть. — Да. Кто бы мог подумать, что эти крысы способны показать зубы, напасть на одного из нас. — проговорил немец. — Знаешь, а ведь в последнее время он был каким-то подавленным, вел себя очень странно… — Что ты имеешь в виду? — Сложно объяснить. — Вернер задумался. — Просто он стал каким-то другим. С недавних пор мы с ним уже не общались так часто, как раньше, и он постоянно, будто что-то недоговаривал. — Ты думаешь, что это может быть как-то связано с нападением? — Хильда выглядела встревоженной, впрочем, как и все они сейчас. — Не знаю. Но пока все не выяснилось, пока мы не найдем тех, кто причастен к этому, всем нам стоит быть осторожными. — он посмотрел на нее с беспокойством. — Думаю, самое время поднять вопрос о том, чтобы вам было выдано оружие. — Я все равно не умею им пользоваться. — Я научу тебя, это не сложно. — Вернер! — снова окликнул его комендант. — Как только он очнется, навести его и узнай подробности случившегося.       Элла все еще пыталась осознать то, что услышала. Шрайдер жив. А это значит, что она не убийца! Но… это значит, что когда он очнется и расскажет правду, она умрет.