Часть 14

      Фридрих никогда не болел, даже в детстве, после того как бегал под холодным дождем или кувыркался в снегу, приходя домой с красными щеками и в ботинках, полных снега. У него было отменное здоровье, как и полагалось истинному арийцу. И тем невыносимее казалась ему эта, неизведанная прежде, боль.       Его голова раскалывалась, а под ребрами кололо так, что каждый вдох был сродни пытке.       Врачи сказали, что угрозы жизни больше нет, его прооперировали и остановили внутреннее кровотечение, из-за которого он чуть было не отправился в Вальхаллу (или куда там еще такие, как он, попадают после смерти), но ему придется проваляться здесь еще немало дней, прежде чем он сможет хотя бы самостоятельно подняться с постели. Эти еврейские выродки знали, куда наносить удары. Пробитое легкое и селезенка теперь надолго выведут его из строя.       Едва он закрывал глаза, как сразу же видел их перед собой. Физиономии этих взбесившихся шакалов были искажены злобой и ненавистью к нему. Бросаясь на него со всех сторон, нападая со спины, как и свойственно трусливым недолюдям, они все-же переоценили свои силы. И недооценили его.       Да, пускай они и застигли его врасплох, пускай в тот момент он совсем не был готов к нападению, в чем и заключалась его непростительная ошибка, ведь настоящий воин должен быть готовым к бою всегда, как учили его в Наполе, но он был арийцем! А они лишь крысами, что сбились в кучку, наивно веря в то, что смогут одолеть его. Если бы он не был таким идиотом, то у них бы вообще не было шанса, а он сам не оказался бы здесь, в бинтах и прикованным к кровати! Если бы он не пришел к ней…       Зачем он вообще отправился на эту встречу? Что ожидал от нее услышать? Чего он вообще мог ожидать от этой проклятой еврейки? Что она посмотрит на него другими глазами? Что перестанет ненавидеть его и попытается понять? Все это время, пока он боролся с самим собой, пренебрегая долгом и честью, мучаясь противоречиями и чувствуя вину за то, что был к ней жесток, она хотела убить его. Она была заодно с мерзкими заговорщиками и мечтала о его смерти. Он для нее всего лишь машина, или как там она отзывалась о подобных ему…       Неужели он рассчитывал, будто она увидит в нем что-то другое? А что еще, собственно, можно было в нем увидеть? Он и правда превратился в станок, что исправно работал все это время, убивая тех, кого приказывали убивать.       Фридрих почувствовал, как что-то снова болезненно сжалось у него внутри. Это была не физическая боль, но что-то гораздо глубже. Он ведь открыл ей свою душу! Как мог он быть настолько наивным, чтобы надеяться, будто еврейка способна ее понять?       Разве многого он хотел от нее в этом аду? Просто, чтобы она увидела в нем человека! Может быть, тогда он и сам бы поверил в то, что он еще человек, что в нем осталось что-то… живое, настоящее. Но он ошибся, в этом чудовищном месте нет людей. Здесь ни в ком не осталось ничего человеческого. Только ненависть и жестокость.       Глупо было рассчитывать на какое-то особое отношение к себе со стороны этой девушки и верить в то, что в ее глазах он перестанет быть монстром из-за того, что чувствует к ней. А что, собственно, он к ней чувствует? Что можно почувствовать к еврейке, кроме омерзения и презрения? Почему тогда он продолжает испытывать это мучительное, необъяснимое влечение к ней, даже после того, как удовлетворил свою противоестественную страсть?! Отчего ему хочется помочь ей выжить, уберечь ее, даже после того, что она его предала? Предала в тот момент, когда ему казалось, будто они близки, будто она понимает его и сочувствует его боли. Вот она, еврейская подлость!       Эта сучка прикинулась невинной овечкой, жертвой, что смотрела на него глазами, полными слез, а потом со злорадством наблюдала за тем, как ее дружки расправляются с ним. А ведь это было ему уже знакомо. Видимо, жизнь так ничему его и не научила. Он снова пожалел того, кого должен был убить сразу, не задумываясь, снова пожалел врага и чуть было не поплатился за это жизнью. Стоило бы усвоить с первого раза, к чему приводит сострадание.       Невольно он вспомнил Францию и то, из-за чего, в общем-то, он оказался здесь…       Возможно, он заслужил все это. Изменил своим идеалам, предал все то, во что верил.       Элла. В глубине души он даже мог понять ее. Для нее он враг, тот, кто уничтожает ее народ. Вероятно, в ее глазах он ничем не отличается от Лорица и остальных. А он захотел, чтобы она знала его имя. Как глупо. К чему ей знать имя одного из убийц, бесспорно, одинаково ненавистных ей? Почему бы ей не хотеть избавиться от него?       Возможно, окажись он на ее месте, то поступил бы точно так-же. Хотя, конечно, ему трудно было представить себя на ее месте. Он должен исполнять обязанности на своем, а она… просто околдовала его, сделала мягким и безвольным. Слишком долго он терпел от нее то, за что любого другого заключенного давно бы прикончил. Слишком долго позволял ей каким-то образом влиять на себя.       Как может еврейка иметь такую власть над арийцем? Пора освободиться. Пора положить конец этому безумию. Он уничтожит ее. И все опять будет, как раньше. Как раньше… Страсбург, Франция. 1940 г. — Это здесь! — Фридрих постучал водителю, чтобы тот остановил машину и бросил своим солдатам, — Будьте готовы. Выпрыгивая из кузова грузовика, он привычным движением поправил форму и махнув рукой подчиненным, тем самым приказывая следовать за ним, направился к дому.       Это был небольшой уютный домишко. Немецкий фахверк. Что красноречивее любых слов говорило о том, что эти территории всегда были исконно германскими. На это указывало все, от архитектуры и стиля жизни до белокурых обитателей с немецким говором. И после этого кто-то еще смел сомневаться в законности притязаний Рейха?!Они просто возвращали себе то, что принадлежало им по праву.       Решительно постучав в дверь, молодой унтерштурмфюрер приготовился атаковать сходу, но ему открыла приличного вида пожилая женщина. — Добрый день. Чем обязана, господа? — ее улыбка казалась самой что ни на есть доброжелательной, но глаза встревоженно бегали из стороны в сторону. — Мадам Леб? — Да, это я. — Разрешите осмотреть дом? — Фридрих заставил женщину посторониться и не дожидаясь ответа переступил порог. Он знал, что чаще всего именно такие милые старушки и совершают преступления против Рейха, пряча в своих красивых домиках евреев и коммунистов. — А что, собственно, случилось? — женщина испуганно прижималась к стене, держась за сердце, когда его солдаты с оружием наперевес рассыпались по дому. — Вы двое, осмотрите комнаты. — приказал он им. — Вы на чердак. — и оглядываясь по сторонам, спросил, бросив на хозяйку испытующий взгляд, — В этом доме есть евреи? — Что вы, какие евреи? Я живу здесь одна. — голос женщины предательски дрогнул. — В таком случае вам нечего волноваться. Мы просто обязаны проверить. Он прошел в одну из комнат. Похоже, в ней давно никто не жил. Вещей было мало. Аккуратно расставленные на полке фарфоровые статуэтки напомнили ему о доме, его мать любила собирать такие. Старые половицы скрипели под его шагами. Фридрих приоткрыл дверцы стоящего у стены шкафа, но обнаружил внутри лишь пару давно вышедших из моды женских платьев, явно принадлежащих хозяйке дома. Мест, где можно было бы спрятаться не так уж и много. — Наверху все чисто, герр унтерштурмфюрер! — доложил один из солдат, спускаясь по лестнице. Фридрих разочарованно вздохнул. — Вы все проверили? Ищите лучше! Наша информация достоверна. Эти крысы прячутся где-то здесь. Он был в этом уверен! В этот раз сведения поступили не из писем завистливых или обиженных соседей, желающих разобраться с недругами, которые ему в последнее время приходилось разгребать. Осведомитель дал понять, что нет никаких сомнений в присутствии еврейских беженцев под крышей дома мадам Леб, почтенной старой вдовы, не имеющей детей и близких родственников, но при этом регулярно покупающей на рынке вдвое больше еды, чем ей самой могло понадобиться. Подозрительным совпадением оказалось и то, что из дома по соседству, в котором раньше проживали евреи, внезапно, как раз незадолго до их ареста, съехала девчонка, племянница хозяйки, которая, по утверждениям соседей, проживала там уже долгое время. Это наводило на кое-какие мысли, учитывая, что вещи девчонки остались в доме, а сама она, как было записано в протоколе, в тот день пошла в магазин, буквально перед приездом эсэсовцев, но так и не вернулась. Девчонку искали, допрашивали ее тетку, но так ничего и не нашли. А ее вещи вскоре странным образом исчезли.       Некоторые утверждали, что мадам Леб была в добром соседстве с этими жидами, а следовательно, была к ним лояльна. Осведомитель уверял его, что кроме этой соседской девчонки мадам прячет у себя еще нескольких еврейских выродков. И Фридрих лично просил командира дать ему людей для проверки этого дома.       В последнее время удача ему не улыбалась, еврейские крысы, которых он должен был отлавливать, ускользали из под самого его носа, вследствие чего ему начали все чаще поручать какую-то скучную бумажную работу, которая уж точно не могла принести ему ту воинскую славу, о которой он мечтал.       Короткие бои, в которых ему довелось поучаствовать в самом начале кампании, были скорее похожими на детскую игру, чем на настоящую войну, на которой он так хотел побывать. Ему даже не удалось пролить первую кровь, чего он ждал с волнительным трепетом и предвкушением, это сделало бы его настоящим воином. Фридрих завидовал своему старшему брату, который уже удостоился чести побывать в настоящем сражении, в Польше. Рудольф писал ему о том, что лишь теперь осознал в полной мере, что значит быть мужчиной. — Переройте весь дом, но найдите мне этих проклятых жидовских выродков! — со злостью прорычал он. — Штурмбаннфюрер будет крайне недоволен, если мы не выполним его задание. Он уверен, что евреи прячутся именно в этом доме. Глядя, как его ребята отодвигают и переворачивают мебель, выдвигают все ящики и комоды, простукивают стены, Фридрих подумал, что, возможно, это его последний шанс доказать руководству, что он чего-то стоит. Доказать самому себе, что он может быть полезным Германии. — Здесь никого нет. — донеслось до его ушей. От бессильной ярости и досады хотелось поджечь весь этот чертов дом! Ну почему? Почему ему так не везет?!       Фридрих в последний раз прошелся обратно в комнату, с которой начинал. По каким-то необъяснимым причинам его тянуло туда, словно бы внутренний голос что-то ему подсказывал. Немец чувствовал, они где-то здесь, совсем рядом. В отчаянии озираясь по сторонам, он снова услышал, как скрипнула половица под его сапогом. Кажется, в том-же самом месте, что и в прошлый раз. Фридрих остановился, отодвигая носком сапога невзрачный коврик, что валялся на полу, посреди комнаты. Доски, как доски, ничего необычного.       Внезапно ему кинулось в глаза, что на кровати лежит какой-то предмет, на который он почему-то не обратил внимания раньше. Подойдя поближе, он увидел, что это книга. Немецкая поэзия. Точно такое же издание он подарил Марте, когда приезжал в отпуск в Германию.       Взяв небольшой потертый томик в руки и перелистывая страницы, он невольно вспомнил, как читал ей стихи Гёте и Шиллера, а она лежала, положив голову ему на колени, такая красивая и притягательная, распустив свои длинные золотистые волосы и прикрыв глаза. Она всегда говорила, что его голос действует на нее, как колыбельная. Фридрих безумно скучал по ней и считал дни до их свадьбы…       Они познакомились, когда он еще учился в Наполе. Ему было семнадцать. Марта училась в Наполе для девочек, где их обучали ведению хозяйства и готовили к будущей роли жены и матери. Узнав, что его, вместе с еще одним товарищем, выбрали для сопровождения девочек из женской Наполы в походе, ему завидовали все приятели. Во время учебы девчонок им доводилось видеть редко. Разве что на каникулах или когда к кому-нибудь из них приезжали сестры.       Живя в суровых казарменных условиях, где с помощью жестких тренировок и постоянной муштры из них лепили арийских воинов, всем им, как обычным подросткам, хотелось веселья и дурачеств, хотелось юношеской романтики, хотелось влюбиться… И он влюбился, как только увидел ее.       Марта, как и все ее школьные подруги, носила дирндль и заплетала косы. Она была самой красивой из них и на протяжении всего времени, проведенного вместе в походе, Фридрих пытался ее завоевать. Он чувствовал себя настоящим рыцарем из легенд, когда подавал ей руку на скалистых выступах и нес ее походный рюкзак. По большему счету их назначили в сопровождение девушкам, чтобы было кому грести лодку во время прогулки по реке и разводить костер в лесу, возле которого они вечером пели песни. Но Фридрих исполнял свои обязанности слишком усердно, настолько, что заслужил ее нежный взгляд и первый поцелуй. А потом была длительная переписка и помолвка после окончания учебы. Все говорили им, что они прекрасная пара и подарят Германии много чистокровных, арийских детей. «Ты мой герой.» — сказала она ему, ласково улыбаясь, когда он отправлялся во Францию. — «Покажи этим лягушатникам их место и возвращайся ко мне с победой, как можно быстрее.»       В последнее время Марта писала ему все реже. Вероятно, была занята приготовлениями к свадьбе. Фридрих улыбнулся своим мыслям, поглаживая шершавые страницы со стихами. Именно этот они читали с ней вместе…       Кто-то из его солдат снова напомнил, что дом чист. Они уже ждали его у выхода. Фридрих захлопнул книгу и еще раз окинул взглядом комнату. Ему хотелось вернуться к Марте действительно героем, достойным ее любви, но пока что… он снова потерпел неудачу. — Вы не против, если я возьму это? — спросил он, уходя, у хозяйки дома, прихватив с собой книгу. Почему бы и нет? Теперь это немецкая земля, и все, что находится здесь, принадлежит им по праву. — Как пожелаете. — сухо ответила женщина, провожая их за дверь. — Спасибо. И простите, что потревожили. — он вынужден был оставаться вежливым, хотя чувствовал, что мадам явно что-то скрывает. Возможно, евреи были здесь, но кто-то их предупредил и они успели сбежать…       Фридрих обнаружил среди книжных страниц письмо только на следующий день, решив почитать на ночь. «Эти твари убили наших маму и папу! — писала в нем какая-то Ханна, очевидно своей сестре. — Мне удалось сбежать, но евреев сейчас преследуют везде. Если мне помогут, я смогу добраться до Парижа, где мы с тобой и встретимся, сестренка. Я не могу передать тебе, в каком я состоянии. Эсэсовцы следуют за мной по пятам. Не знаю, когда смогу снова написать тебе. Как бы я хотела сейчас быть рядом с тобой. Оставайся там, где ты находишься! Я подам весточку, как только появится возможность. Не пиши на этот адрес, он не мой, и когда ты это прочитаешь, надеюсь, я буду уже далеко отсюда. Держись! Мы должны пережить это. Мама с папой хотели бы этого, мы должны быть сильными ради них…» Фридрих не испытывал жалости ни к адресату письма, ни к его отправителю, только холодную ярость и злость на самого себя. Он был прав, эти выродки действительно там были, осведомитель не обманул его. Он должен был перевернуть вверх дном весь дом и найти эту еврейскую нечисть, ведь чувствовал, что они все еще где-то там! Теперь то он вряд-ли там их застанет. Если девчонка не дура, то обнаружив пропажу книги с письмом, тут-же смоется оттуда, и предупредит всех остальных. Фридрих сжал кулаки от досады. «Эти твари», да? Ну ничего, еще не поздно попытаться все исправить. Как же ему хотелось произвести арест всех, кто скрывался в этом доме. Возможно, они еще не успели сбежать? По крайней мере хозяйка, она должна ответить за укрывательство этих еврейских крыс.       Он поднял на ноги всех своих бойцов, несмотря на позднее время, и отправился с ними к злополучному дому. Внутри все дрожало от нетерпения.       Командир был им недоволен. Он снова упустил шанс проявить себя. Но, возможно, теперь, если он поймает беглецов и сделает что-то полезное для Германии, то поднимется в его глазах. Парочка успешных операций могла бы способствовать даже повышению в звании.       Ворвавшись в дом, в этот раз уже не церемонясь с его хозяйкой, солдаты принялись переворачивать и громить все вокруг. — Признавайся, где ты их прячешь, ведьма?! — заорал один из них, встряхнув пожилую женщину за плечи. Фридрих остановил его прежде чем тот успел замахнуться, чтобы ударить ее. Он не терпел жестокости по отношению к женщинам, особенно, когда в этом не было особой нужды. — Спокойно, Дитер. Она и так нам все расскажет, правда, мадам Леб? Он верил в то, что немецкий воин всегда должен действовать благородно, с честью, не опускаясь до уровня тех, кто стоял ниже. Женщина, похоже, не была удивлена, увидев их снова, будто бы ждала их возвращения, но он заметил, как дрожат ее руки. — Вы никого здесь не найдете. — сказала она. — Потому что они уже успели сбежать? — Фридрих пристально посмотрел ей в глаза. — Да. — созналась женщина, больше не видя возможности отпираться. Она понимала, что в противном случае признание из нее выбьют. — Показывайте, где вы их прятали. — голос унтерштурмфюрера звучал спокойно, но холодно, хотя в душе все переворачивалось от злости. Он снова опоздал. Хозяйка провела их в комнату и, отодвинув, лежащий на полу коврик, приподняла одну из досок, открывая лаз в небольшой подвальчик, в котором уже, конечно же, было пусто.       Подумать только, он ведь стоял на этом самом месте! Несколько раз! Как мог он не заметить, что доски отстают, когда заглянул под коврик?! Каким дураком, должно быть, считали его те ублюдки, что прятались внизу. Наверняка, сейчас смеются и потешаются над глупостью и бестолковостью немецких «тварей». — Куда они отправились? — он сжал челюсти так, что зубы заскрежетали. — Я понятия не имею. — на миг ему показалось, что женщина улыбается, тоже радуясь его провалу. — Вы поедете с нами. — скомандовал он. Позже он узнал, что ее расстреляли прямо в отделении. И от этого известия стало неприятно и противно на душе. Будто бы он сам привел эту беспомощную пожилую даму к смерти.       Бесспорно, она этого заслуживала, пряча в своем доме евреев, но все же Фридрих полагал, что ей грозит заключение, а не казнь… — Герр штурмбаннфюрер, позвольте мне довести это дело до конца. — он смотрел на своего командира почти умоляюще. — У меня есть план и я уверен, что он сработает! — Ваш план, Шрайдер, заключается в том, чтобы поверить словам какой-то еврейской девчонки из письма и отправиться ради нее в Париж? Мы даже не знаем точно, находится ли она там. Оставьте это людям из Гестапо и занимайтесь своими прямыми обязанностями. — Теперь мы знаем точно. У нас есть адрес. — Фридрих, с каким-то особым торжеством, выложил на стол письмо. — Я получил ответ. Эта Ханна проживает сейчас в Париже. И скорее всего к этому времени ее сестра скрывается там-же. Возможно, остальные сбежавшие евреи с ними. У них там убежище. Нет, он не мог просто так оставить это, смирившись со своим поражением, со своей никчемностью. Письмо еврейки, найденное среди книжных страниц не давало ему покоя, оно казалось единственной зацепкой, связующей ниточкой, которая может привести его к победе. «Дорогая Ханна, ваша сестра нуждается в помощи. — написал он в ответ, сожалея о том, что не знает имени, оно не было указано в письме. — Вы просили не писать на этот адрес и, может быть, это письмо уже не застанет вас на месте, но у меня нет другого выбора. Мы все в опасности. Нацисты обнаружили предыдущее убежище, хозяйка дома мертва…» Он надеялся, что Ханна еще не успела связаться с сестрой, иначе все его изощрения были бы напрасны. Он ожидал получить в ответ хоть какую-то информацию. Но полученное ответное письмо превзошло все его ожидания. Да, сражаясь с евреями, не стоило гнушаться их же методами, используя хитрость и коварство. «Ханны здесь нет. Но, возможно, вам помогут найти ее по этому адресу…» Ответ был коротким, но заставил его ликовать от радости и предвкушения скорого торжества. — Фридрих, — штурмбаннфюрер внимательно посмотрел на него, поднимая глаза от прочитанного клочка бумаги. — Для начала стоило бы проверить этот адрес. И если информация действительно подтвердится, можно было бы туда наведаться. — Позвольте мне этим заняться. У меня есть надежный человек, француз, которого можно было бы туда отправить и всё разведать. — Отчего вам так хочется заняться этим лично? Ехать в такую даль… — встретившись глазами со своим подчиненным, штурмбаннфюрер с одобрением отметил особый азарт в его взгляде. — Я допустил ошибку в прошлый раз и хотел бы ее исправить. Эти евреи мои! Поручите мне разобраться с ними, и в этот раз я вас не подведу. Он выглядел совсем мальчишкой, полным юношеского задора и жажды доказать всем вокруг свое превосходство. Сколько ему? Кажется, девятнадцать? Штурмбаннфюрер едва заметно улыбнулся. Когда-то он и сам был таким. — Ну что ж, если вы так уверены, что в этот раз справитесь с задачей, дерзайте. — он увидел, как заблестели глаза юного офицера. — Но учтите, Фридрих, в этот раз у вас нет права на ошибку.       … Наверное, с того момента и начались все его беды. Фридрих тяжело вздохнул, прикрывая глаза и снова погружаясь в воспоминания.       Там, в Париже, он не сразу понял, что что-то пошло не так. Француз, которого он отправил разведать информацию, благополучно вернулся обратно и сообщил, что по указанному адресу находится какой-то заброшенный дом. Фридрих дал ему письмо еврейки и велел предъявить в качестве доказательства того, что он является другом ее сестры. В доме, как утверждал этот человек, он обнаружил лишь одного перепуганного, больного еврея, который сказал, что он приятель Ханны и обещал организовать ее встречу с сестрой, в этом же полуразрушенном доме. И Фридрих, взяв нескольких ребят, отправился туда, уверенный в том, что столкнется там с парочкой евреев. Вместо этого их ждала засада, устроенная бойцами Сопротивления. Бесспорно, среди них были и евреи. Вот только вооруженные пистолетами и винтовками. И была девчонка… Об этом ему было особенно стыдно вспоминать. Он держал ее на прицеле, на расстоянии вытянутой руки. Ему следовало всадить пулю ей в лоб, но ее глаза, испуганные, умоляющие, наполненные слезами, остановили его, заставили на мгновение оцепенеть, опустить оружие. В конце концов это ведь была всего лишь девушка. Разве немецкий офицер должен стрелять в девушек? Эта слабость чуть не стоила ему жизни.       Стоило ему опустить пистолет, как девчонка выхватила свой и пальнула в него, но промахнулась, убегая. Он выстрелил несколько раз ей в след и ранил ее, но она продолжала бежать, пока не юркнула в какую-то дыру, как самая настоящая крыса, и не скрылась там. Ее так и не нашли.       Похоже, под домом проходили туннели, лабиринт, в котором эти выродки и прятались весьма успешно. Остальным членам банды тоже удалось уйти, по крайней мере многим из них. А сам он потерял троих из своих солдат. И как выяснилось позже, один из них был убит той самой девчонкой, которую он пожалел и отпустил.       Парни погибли по его вине. Из-за его слабости. Из-за его неосмотрительности и наивности. Из-за его дурацкого, мальчишеского желания кому-то что-то доказать. Он сам попросил, чтобы ему поручили это задание, но не выполнил его. Он даже не смог поймать эту чертову жидовку!       Наверное, Марта поступила правильно, когда порвала с ним. Он ее не осуждал, по крайней мере сейчас.       Узнать о расставании из письма, полученного сразу после того, как сам он написал ей о своей неудаче, ожидая от невесты поддержки и понимания, стало для него ударом. Правы были те, кто говорил, что женщины любят лишь победителей. Они не терпят слабости и не прощают поражений.       Поначалу ему казалось, что земля уходит из под ног, что этого просто не может быть. Он даже позвонил ей, хотя это было чертовски дорого. И молчал в трубку, услышав ее веселый, беззаботный голос, не зная, что сказать. — То, что ты мне написала, это правда? — он произнес это на удивление спокойно, хотя вопрос сам по себе звучал глупо. Ну конечно же это правда! — Я просто хотел услышать это от тебя лично. — Фридрих, не нужно. — она, видимо, чувствовала себя неловко. — Наши чувства ведь давно уже не такие, как прежде. С тех пор, как ты уехал, многое изменилось. Я просто не находила в себе силы сказать тебе об этом раньше. — Я возвращаюсь в Германию. — сказал он на это. — Если проблема только в расстоянии, то скоро она будет решена. — он не знал, зачем пытается сохранить то, что уже и так разрушено. — Да, знаю, — с ощутимым унынием в голосе протянула она. — Тебя переводят служить в какую-то тюрьму… — Это не тюрьма, а концентрационный лагерь. — Какая разница? Дело не в этом. — голос Марты теперь казался ему совсем чужим. — Не знаю, как сказать… — она замялась. — В общем, я выхожу замуж. Повисло долгое молчание. — Наверное, я должен тебя поздравить. — тупая боль стиснула его сердце, но слова звучали по прежнему ровно. — Кто же опередил меня?… Это был кто-то из аристократии, может быть, даже из баронов. Фридрих знал только то, что его Марта стала счастливой обладательницей небольшого замка в Баварии и фамилии с приставкой фон.       Странное дело, а ведь он давно уже не вспоминал о ней. В последнее время все его мысли были лишь об этой… чертовой жидовке!       Поток его воспоминаний, роившихся в голове, как клубок змей, был прерван неожиданным стуком в дверь… — Смотрите-ка, мы еще застали его в живых! — просунувшаяся в приоткрытую дверь голова Вернера без фуражки выглядела по мальчишески взъерошенной. — Я же говорил, что этот парень так просто не сдастся! — иронично посмеиваясь, он пошире распахнул дверь, пропуская вперед Отто и еще нескольких посетителей, которые тут-же с шумом и смехом вломились в палату под недовольные восклицания медсестры. — Господа, не больше двоих человек сразу! Такие правила! — девушка, невысокая блондинка в кружевном форменном переднике и чепце недовольно замахала руками. — Не злитесь, милая фройляйн, мы ненадолго. — Вернер, в наброшенном поверх формы белом халате, улыбнулся ей одной из своих самых обворожительных улыбок. — Мы все ужасно по нему скучали и просто обязаны его увидеть. — Герр унтерштурмфюрер, за вами тут ухаживают такие красавицы, что мы все хотим здесь прописаться! — заметил кто-то из солдат и, обращаясь к медсестре, добавил. — У вас тут есть еще свободные койки? Палата моментально наполнилась шутками и смехом. Девушка, тоже посмеиваясь и качая головой, ушла, понимая, что бесполезно с ними пререкаться. Ей приходилось видеть таких каждый день. Все они были храбрыми и дерзкими, пока не попадали сюда, раненые и искалеченные, часто плачущие, как маленькие дети и стонущие от боли. Но едва некоторым из них посчастливится вернуться к жизни, как снова принимаются за свои шутки и горделивую браваду.       Фридриху было тяжело смеяться, смех отдавался болью внутри, и он поморщился, пытаясь приподняться на подушке. — Рад вас всех видеть. — Лежи, не двигайся. — Вернер поспешил поправить ему подушку, помогая устроиться поудобнее. — Вот принесли тебе кое-что. — Отто поставил на тумбочку у кровати большой бумажный пакет с фруктами. — Спасибо, не стоило. — Фридрих улыбнулся. — Но приятно, что вы нашли время заглянуть. — Жаль, цветы забыли! — хохотнул Вернер, усаживаясь возле его кровати. — Лежишь тут, как принцесса в хрустальном гробу! — Рад, что находишь моё состояние таким забавным. — усмехнулся Фридрих, тут-же скривившись от боли. — А если серьезно, как ты тут вообще? — поинтересовался Отто. — Как себя чувствуешь? Выглядишь не очень. — Да ничего, подлатали немного. Скоро буду в норме. — Лориц устроил настоящий переполох из-за тебя. Видел бы ты его. Он был просто в ярости. — принялся рассказывать Вернер. — Признаться, ты нас всех заставил понервничать. — Еще бы, не каждый день в лагере совершают нападение на офицера СС. — добавил Отто. А один из солдат заметил, что комендант ищет виновных среди своих, так как не может наказать тех, кто за этим стоит. — Он отрывается на всех. Особенно влетело тем, кто был на службе в ту ночь. — Но теперь то ты наконец прояснишь ситуацию. Как вообще это все случилось? — Вернер пристально уставился на него и Фридрих вдруг почувствовал, будто ком застрял у него в горле. — Да нечего прояснять. — выдавил он из себя, откинувшись на подушку. — Трое ублюдков напало на меня сзади. Я даже не успел вытащить пистолет. Но они все мертвы, не так ли? Фридрих старался ничем не выдать своего беспокойства. Он знал, что прикончил выродков, был почти в этом уверен. Иначе, кто-то из них давно бы уже все рассказал и Вернер не спрашивал бы у него самого, что случилось.       Он оживил в памяти события той злополучной ночи. Фридрих сам не понимал, откуда смог найти в себе силы вырваться из захвата, ведь тогда они держали его втроем, тесно прижав к полу. Он тянулся рукой к пистолету, что лежал у ног Эллы. «Ну же, чего ты ждешь!? Возьми пистолет! Быстрее!» — услышал он тогда. Он поднял глаза и в какой-то момент встретился с ее растерянным, перепуганным взглядом. Фридрих был уверен, что она сделает это. Ведь для того она и заманила его туда, чтобы с ним расправиться. Почему же она медлила? Ей оставалось лишь наклониться и поднять пистолет. И для него все было бы кончено. Но она почему-то не сделала этого. Почему?! Почему?! — Да, выродки мертвы. — прервал его мысли голос Вернера. — Тебе удалось прикончить всех троих. Но как вообще получилось, что ты оказался там, на этом старом складе? Какого черта ты там забыл? Почему? Почему она этого не сделала? Фридрих снова видел перед собой ее широко распахнутые глаза. — Я услышал какой-то шум и пошел посмотреть. — сказал он, избегая прямого взгляда Вернера. Он буквально чувствовал его на себе. Приятель смотрел на него так, будто что-то подозревал. — И ты не достал пистолет? — Я был уверен, что это всего лишь крысы. — Но все же решил проверить? — вопросы Вернера становились все более навязчивыми. — И что ты увидел, спустившись туда? — Ничего. Там было темно. — И совсем никого не было? — Я никого не видел. — Но где были нападающие? — Вероятно, прятались. Я не видел их. Как я уже сказал, они напали сзади. — Странно. — Вернер выглядел озадаченным, привычная насмешливая ухмылка сошла с его губ, а взгляд стал холодным и жестким. — Каким образом эти нападающие могли знать, что ты решишь туда заглянуть? Как будто кто-то дал им наводку и специально привлек твое внимание, заставив туда спуститься. Но почему именно ты, а не любой из нас? Слишком точно было выбрано время и место. — Я не знаю. — устало проговорил Фридрих. — Странная история получается. — задумчиво пробормотал его друг, пристально глядя ему в глаза и, поднявшись, натянуто улыбнулся: — Ну что ж, выздоравливай, набирайся сил. Может быть, вспомнишь еще какие-то детали. Это было бы очень важно. Мы ведь хотим найти всех виновных и причастных к этому нападению, правда? — Разумеется. — Фридрих заставил себя улыбнуться ему в ответ. — Спасибо, что навестили. — Поправляйся скорее. — осторожно похлопал его по плечу Отто. — Да, выздоравливайте и возвращайтесь к нам, герр унтерштурмфюрер. — солдаты, столпившись, направились к выходу, а Фридрих только теперь заметил, как сильно стучит его сердце. Как тогда, в ту проклятую ночь.       Он думал, что умрет, чувствуя, как острая сталь вонзается ему в спину. И один из нападавших прохрипел что-то вроде: «Кончай его», поворачивая рукоятку. Они не просто хотели убить его, они хотели, чтобы его смерть была мучительной. Фридрих заорал от боли и один из них попытался зажать ему рот ладонью, опасаясь, что его крик могут услышать, но он вонзился в эту ладонь зубами и соленый вкус крови наполнил рот. Под пальцами он нащупал нечто маленькое и острое. Кажется, это была шпилька или булавка. Он не думал, откуда она могла там взяться, лишь, изловчившись, вонзил ее в руку тому, кто держал его, прижимая к полу.       Воспользовавшись тем, что нападавший ослабил хватку, он вывернулся из его рук и вцепился кому-то из них в горло. Фридрих уже не различал их и почти не помнил, как бил одного из этих уродов головой о каменный пол, пока тот не обмяк безжизненно в его руках. Он уже не замечал боли от ударов, что ему наносили и сам был подобен дикому зверю, который готов рвать врагов зубами и когтями, если понадобится. Вывернув запястье тому, кто сжимал в руке тонкую самодельную заточку, он вонзил ее ублюдку под самые ребра. А третий, у которого, кажется, был маленький, карманный нож, почти добрался до его горла. Схватившись с ним, Фридрих чувствовал, что у него совсем не осталось сил для борьбы. В какой-то миг ему хотелось сдаться, но он просто не мог. Не мог позволить какому-то жалкому еврею убить себя! Он видел его отчаянные, выпученные от натуги глаза, черные и полные ненависти, в то время как лезвие неумолимо приближалось к его шее. У Фридриха больше не хватало сил удерживать эту руку, а потом…еврей просто поскользнулся на его крови (позже Фридрих заметил, что там все было залито кровью) и упал, выронив нож, что и решило его судьбу. Да, Фридриху просто повезло. Он прикончил его быстро, одной рукой, полоснув по горлу. Пальцы второй руки не слушались его, перебитые костяшки не позволяли сжать их в кулак. Перед глазами все плыло и он чувствовал, как проваливается куда-то вниз, а все тело наливается свинцовой тяжестью. Хватаясь за стены, он выполз наружу, ощутив прохладное дуновение ветра, прикоснувшегося к его ранам. Это было последнее, что он почувствовал прежде чем все завертелось с бешеной скоростью и он отключился, рухнув на землю, что моментально пропиталась его кровью.       Фридрих не помнил, кто нашел его и какой переполох поднялся. Очнувшись уже в госпитале, не понимая, почему он все еще жив, молодой офицер поймал себя на мысли, что, возможно, жизнь дает ему второй шанс, не позволив сдохнуть бесчестным предателем, осквернившим все, во что верил.       Возможно, это его шанс все исправить? Покончить с тем грязным и постыдным, что было в его жизни. Покончить с той, кто сбил его с пути. Пора было признать, что она не какая-то особенная, отличающаяся от других, она такая же еврейка, как и все они. Хитрая, подлая, готовая на все ради своей цели и не прощающая обиды. Вот она и проявила себя. И все же… он не сказал о ней Вернеру. Почему? Одно его слово и с ней было бы покончено. Однако, что-то мешало ему сказать это слово. Что-то заставляло его скрывать правду от своего друга, по сути, врать ему. Врать всем. Врать самому себе.       Да, Элла глубоко въелась ему в сердце. Как излечиться от этой болезни, от этого наваждения? «Я сам убью ее.» — подумал он. Фридрих почему-то не мог допустить, чтобы это сделал кто-то другой. Как и не мог допустить, чтобы после содеянного она продолжала жить. Элла связана с заговорщиками, она одна из них, и на его месте мог оказаться, кто угодно, любой из его солдат. Несомненно, если оставить ее в живых, она продолжит участвовать в этом, продолжит убивать тех, кого ненавидит, своих врагов. И в следующий раз покушение может быть успешным. Нет, он должен это остановить. Не только ради себя, но и ради безопасности всех своих товарищей. Он убьет ее, сам, лично, и посмотрит ей в глаза в последний раз… чтобы убедиться, что в них только ненависть к нему…