Часть 15

      Пришла весна. В садах расцветали деревья и на родину из теплых краев возвращались птицы. Но Элла не слышала их песен и не видела нежных цветов. За колючей проволокой было по прежнему пусто и серо, там не было места для какого-то проявления жизни. Голый периметр лагеря, лишенный какой бы то ни было растительности и продуваемый всеми ветрами, был чужд весенней радости.       В сердце девушки вместо надежды, которую могли бы принести с собой первые солнечные лучи, жил страх.       Каждый день своей жизни она воображала последним. Каждый оклик надзирательницы заставлял ее сердце останавливаться. Не за ней ли пришли эти эсэсовцы? Не потому ли так странно смотрят на нее соседки по бараку, что им известно о том, что она сделала? Нет, ей только казалось. Никто, кроме Эстер, ни о чем даже не догадывался. Она единственная, кто явно наблюдал за Эллой, не сводя пристального взгляда при встрече и не забывая периодически напоминать о том, что она провалила задание. — Я не одна из ваших борцов Сопротивления! — не сдержавшись, выпалила ей Элла. — И я не обязана выполнять ваши приказы! Она почти ненавидела Эстер так-же сильно, как и тех, против кого та, якобы, боролась. — А может всё дело в том, что ты не хотела исполнять именно этот?!— со злостью прошипела она ей в ответ, склонившись к самому уху. — Может быть ты сама предупредила своего нациста? Ну скажи! Предупредила ведь? Глаза Эстер сверкали нескрываемой угрозой, они впивались в нее, скользя по коже, словно выискивая в ней какую-то фальшь. — Нет! Я ничего ему не говорила! — Откуда же он догадался о нападении? Как смог противостоять сразу троим вооруженным бойцам?!— Она смотрела на нее так, будто не сомневалась в причастности Эллы к его спасению. — Может быть ваши бойцы были плохо подготовлены? Вам следовало подумать об этом лучше, прежде чем нападать на офицера СС! Эстер противно оскалилась, заставив ее отступить к стенке. — Смотри мне, — угрожающе предупредила она. — Если нам станет известно, что ты каким-то образом помогла ему, то до отправки в газовую камеру ты не доживешь. — Ты угрожаешь мне? — Элла старалась держаться гордо, не выказывая страха. — Мы все здесь в одинаковом положении, на волосок от смерти. А ты угрожаешь своим? — Посмотрим, кто свой, а кто нет. —отрезала заговорщица, и Элле показалось, будто она жаждет найти доказательства ее мнимой вины.       Она всем сердцем сожалела о том, что пошла на поводу у собственной обиды и глупого, тщеславного желания мести, связавшись с этой неприятной особой, позволив ей собой манипулировать. Какое право имела эта девушка, находящаяся здесь в таком же положении, как и все остальные, диктовать ей свои условия, шантажировать, угрожать? Она возомнила себя безжалостным антифашистом, способным оказывать сопротивление нацистскому режиму, но пыталась делать это чужими руками, при этом угрожая расправой лишь таким же заключенным, как сама. Это разозлило Эллу и подняло в ее душе волну негодования.       Работая целый день на складе или пытаясь уснуть после тяжелого трудового дня, она все время продолжала думать о том, что совершила, и о той неизбежной расплате, которая теперь ее ожидает. Девушка лишь не могла понять, почему никто до сих пор не узнал о ней. Она слышала, как надзирательницы, переговариваясь между собой, обсуждали это страшное покушение, но они ни слова не говорили о том, что там была замешана еврейская девушка. Почему он не сообщил об этом? Не мог же он просто промолчать, не мог же он…не выдать ее. Само это предположение казалось Элле невозможным, безумным. На такой исход нечего было и надеяться.       Мария, девушка, которая работала вместе с ней на складе, заметив ее постоянную растерянность и обеспокоенность, спросила: — Тебя что-то тревожит в последнее время? Ты выглядишь так, будто тебя приговорили к смерти. Стоило ли говорить, что в общем то так оно и было? — А чего еще мы можем ожидать в таком месте, как это? Элла не могла поделиться с ней своими переживаниями. Да и вряд ли немка смогла бы ее понять. Все знали, что таким, как она, здесь ничего не грозит. Их отправляли сюда только лишь для того, чтобы исправить, сделать из них правильных немцев, любящих фюрера и Отчизну. Агнешка, краем уха слышавшая их разговор, на плохом немецком взволнованно спросила: — Кто приговорить к смерть? — Пока что никого. — успокоила ее Мария. — Но здесь от этого никто не застрахован. — по выражению лиц приятельниц она поняла, о чем те подумали и добавила. — Здесь я ничем не отличаюсь от вас. Я утратила свое право на принадлежность к высшей расе, когда вышла замуж. — она улыбнулась и пояснила непонимающе переглянувшимся девушкам: — Мой муж был евреем. Я не захотела разводиться с ним и поэтому оказалась здесь. — Был? — Элла взглянула на нее с участием. — Что с ним случилось? — Его застрелили при попытке бегства. Он выпрыгнул из машины эсэсовцев. — девушка грустно улыбнулась, возвращаясь мыслями в прошлое. — Я знала, что так будет. Мой Эмиль был бунтарем. Он никогда не соглашался с правилами, если считал их несправедливыми, не боялся идти против общественного мнения. Когда нацисты пришли к власти, он высмеивал и критиковал все эти новые законы, никогда не носил звезду и говорил, что лучше умрет свободным человеком, чем станет жить рабом за колючей проволокой. — она горько усмехнулась. — А у меня не хватило смелости умереть свободной, и я оказалась здесь. — Напротив, ты самая смелая из всех, кого я знаю. — Элла искренне восхитилась ее силой духа. — У моей семьи было много друзей среди немцев, но никто из них не стал помогать нам, когда это стало противозаконным и небезопасным. Ты пожертвовала всем ради любви и осталась верна своему мужу, хотя могла бы выбрать нормальную жизнь, как все. — Родители и друзья убеждали меня так и поступить. Мама плакала, говоря, что я перечеркиваю всю жизнь не только себе, но и всей нашей семье. — Мария оторвалась от работы и тяжело вздохнула. Непривычно было видеть ее такой, задумчивой и печальной. Поначалу она казалась Элле улыбчивой и жизнерадостной, что само по себе было странным в таком месте. Ей никогда не поручали тяжелую работу и не подвергали наказаниям. С самого первого дня, когда Эллу перевели работать на склад, она была приветлива и дружелюбна с ней, что приятно удивило девушку. Элла полагала, что немка будет смотреть на нее свысока. Некоторые говорили, что с ними нужно держать ухо в остро, так как они докладывают надзирательницам. — Можно доверять только своим. — сказала ей как-то раз Гила. — Немцы нам не друзья, независимо от того, по какую сторону решетки они находятся. Элла понимала, что она имела в виду, но теперь ее недоверие и справедливая неприязнь, которую она испытывала ко всем представителям «высшей расы» сменилась уважением к девушке, которая действительно пожертвовала всем ради любви к еврею. Она поймала себя на мысли, что снова думает о Шрайдере. Вот уж кто точно никогда бы не смог «опуститься» до любви к еврейке и тем более чем-то ради нее пожертвовать. То, что было у нее с ним, наверняка, было для него таким же омерзительным, как и для нее самой. Болезненные воспоминания заставили ее отвлечься от работы и девушка не заметила, как вошла одна из надзирательниц. Она окинула помещение недовольным взглядом и подозвала Эллу к себе. — Тебя хотят видеть. Внутри у девушки все перевернулось, в ушах зашумело, а ноги сделались какими-то ватными. — Кто хочет видеть меня? — спросила она осипшим голосом, следуя за немкой. — она заметила, как Мария и Агнешка обеспокоено смотрят ей в след. — Герр унтерштурмфюрер.       Когда она увидела его, сердце, совершив ритмичный прыжок, замерло у нее в груди, а глаза так и впились в этот чеканный профиль. Он стоял в окружении своих солдат. Кажется, они говорили о том, что рады его возвращению. Почувствовав на себе ее взгляд, Фридрих повернул голову в ее сторону. Она думала, что не выдержит, не переживет встречи с ним. Ей хотелось исчезнуть, раствориться, не чувствовать на себе взгляда этих холодных, голубых глаз, что сейчас смотрели на нее даже не с укором, как она ожидала, не с ненавистью и угрозой, а как-то отстраненно и безучастно, всего лишь напоминая ей о неотвратимости ее участи.       Конечно, он не оставит ее в живых. Но по крайней мере она заслужила эту свою участь, в отличие от тех невинных, которых они убивали здесь каждый день просто так. Да, она долго ждала этого момента. Представляла, что скажет ему. Она решила быть храброй и не выказывать страха, но теперь трепетала под его взглядом, как осиновый лист. Он отвернулся первым, продолжив общаться с одним из своих людей, словно не замечая ее присутствия. — Герр унтерштурмфюрер, — обратилась к нему надзирательница. — Вот та еврейка, о которой вы говорили. — Пусть подождет. — отмахнулся он, не глядя, но заметив, что надзирательница осталась ждать вместе с ней, добавил: — Вы можете идти. Женщина посмотрела на него с некоторым возмущением, намекая на то, что мужчинам запрещалось оставаться наедине с заключенными женского пола. Однако, не посмев ослушаться приказа, удалилась.       Кое-кто из солдат с любопытством поглядывал на нее и Элла чувствовала, как все вокруг начинало медленно вращаться. Еще немного и она потеряла бы сознание. — Ты, — обратился он к ней, будто только невзначай заметив ее присутствие. — Знаешь, где находится старый склад? Элла молча кивнула, чувствуя, как сердце замирает в груди, пропуская удары. — Пойдешь и вымоешь там все. — его взгляд остановился на ней, словно испытывая на прочность. — Там все было залито кровью. Ты наверняка слышала о том, что случилось? — Да, кажется… — запинаясь выговорила она, не понимая, в какую игру он играет и почему просто сразу не убьет ее. Почему он никому не говорит о том, что она сделала? — Следуй за мной. — уже гораздо тише и не глядя на нее, приказал Фридрих, как только отпустил своих солдат. — Не сейчас! Подожди несколько минут. Девушка, сорвавшись было с места, замерла, не смея ему не подчиниться. Она знала, что это конец для нее. И знала, что заслуживала то, что он собирался с ней сделать.       Она видела, как немец, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не наблюдает за ним, направился к тому самому складу, где не так давно его пытались убить.       Ну что ж, это рано или поздно должно было произойти. Ей все равно не избежать своей участи. Тяжело вдохнув, Элла, выждав некоторое время, пошла за ним, понимая, что обратно уже не вернется.       Спускаясь по ступенькам в полутемное помещение, она вспомнила, как ждала его здесь, полагая, что увидит в последний раз, и холодок пробежал по ее позвоночнику. Теперь уж точно в последний. — Вероятно, ты не ожидала снова увидеть меня. — сказал он, выступая из тени. Девушка молчала, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Не из-за страха, но из-за непонятного чувства стыда и смущения. Перед ней был человек, которого она хотела убить. Элла подумала, что, должно быть, Заксенхаузен не до конца сломал ее, если в ней осталось это раскаяние и сострадание даже по отношению к такому, как он. — Понимаю. Ты рассчитывала, что я уже буду мертв. Прости, что разочаровал тебя, не доставив такой радости, но меня не так то просто убить. — он приблизился к ней, заставив поежиться и опустить глаза еще ниже. — Особенно каким-то жалким еврейским крысам. — с нажимом выдавил немец, пристально вглядываясь в ее полуопущенное лицо. — Ты правда думала, что это будет так просто? — Ничья смерть не заставила бы меня радоваться. Даже твоя. — она не хотела упрекать его, но это прозвучало, как напоминание о том, сколь велика разница между ними. — Правда? — Фридрих натянуто усмехнулся. — Какое благородство. — ну конечно, а он ведь получает наслаждение, убивая! Как же иначе! Он ведь в ее глазах не человек, а кровожадный зверь. — Наверное мне было бы легче умереть, зная это. Ее кроткое молчание и какое-то смиренное принятие своей участи, о которой она, несомненно, догадывалась, сбивало его с толку. Она не отрицала свою вину и не молила о пощаде, вероятно, понимая, что он не может оставить ее в живых. Что от такого, как он нечего ждать милосердия.       Фридрих пытался заглянуть в ее глаза, прячущиеся за пушистыми ресницами. Он не сомневался, что увидит в них лишь бездонную ненависть. Но Элла вдруг подняла веки и взглянула на него так, как он того совсем не ожидал, с немым раскаянием и болью. Какое поразительное лицемерие! Будто и не пыталась недавно отправить его на тот свет. Вот она, вся их лживая еврейская натура. Что ж, в конце концов, не ее вина, что она родилась такой. — Знаешь, я ведь не осуждаю тебя. — с неожиданной искренностью сказал он. — Я все понимаю. — девушка посмотрела на него с недоверием. В самом деле? Как может он понять ее? — Ты ненавидишь меня. Я один из тех, кто удерживает тебя здесь, один из тех, кто уничтожает твой народ. Из-за таких, как я, погибли твои родные. Конечно, в твоих глазах я монстр, заслуживающий лишь смерти. Она явно не ожидала услышать от него нечто подобное. — Так и есть. Поразительно, что ты наконец то признал это. — подтвердила девушка. — Да, я тебя ненавижу. — но слова ее противоречили той виноватой растерянности и боли, что читалась в ее глазах. — А чего ты ожидал? Элла не понимала, с чего вдруг она чувствует такую вину перед ним! Перед этим эсэсовским палачом! Он то виноват перед ней гораздо больше. И не понимала, почему ей так отчаянно хочется разрыдаться. Не от страха. Удивительно, но она теперь совершенно не боялась. Наверное, устала бояться. Скорее от того, что он смотрел на нее так, будто это она была ужасным человеком, не заслуживающим прощения. Этот холодный, безжалостный взгляд, это ледяное презрение. И несмотря ни на что она чувствовала невероятное облегчение от того, что он жив…       Она не стала убийцей, не стала такой, как он. Она покинет этот мир, не запятнав руки и совесть кровью. Пусть эта тварь продолжает свое жалкое, бессмысленное существование, грязное и кровавое, что само по себе уже является достаточным наказанием. Она же уйдет отсюда и обретет покой, на который он никогда не сможет рассчитывать.       Элле хотелось верить, что она воссоединится со своей семьей, что после смерти действительно есть какой-то иной, лучший мир, без жестокости и без таких, как Шрайдер… — То, чего я ожидал, это лишь моя вина и ошибка. — его голос прозвучал ровно и спокойно. — Глупо было ожидать от тебя чего-то человеческого. Ты та, кто ты есть. Элле захотелось рассмеяться. Слышать о человечности от эсэсовца, который вряд ли мог знать, что это такое, казалось ей комически нелепым. Но она не стала с ним спорить. — Именно. Я та, кто я есть. — подтвердила она, сама не зная, то ли с гордостью, то ли со смирением. — Как и ты тот, кто ты есть. Так что, не нужно изображать понимание. Нам никогда не понять друг-друга. Один единственный вопрос вертелся у него на языке. Почему, если она так ненавидит его, она не подала своим сообщникам пистолет? — Кто еще был в этом замешан? Кто подговорил тебя? — вместо этого спросил он. — По твоему, у меня самой было недостаточно оснований, чтобы сделать это? Меня не нужно было подговаривать. — Кто были те трое? Это они приказали тебе привести меня? — Мне никто не приказывал. — Элла смотрела на него в упор. Вот почему она еще жива. Ему нужна информация. Она видела, как нервно сжались его челюсти, а на лбу залегла напряженная складка. — Но тем не менее они поджидали меня здесь. Кто еще был с вами? С кем ты еще общалась?! — он навис над нею, как хищник, готовый растерзать свою жертву. — Больше никого не было. — Несмотря на всю свою неприязнь к Эстер, она не могла выдать ее и обречь на смерть. — Как ты связалась с ними? Они передавали тебе записки с указаниями? — Нет. Они просто обратились ко мне за помощью, когда работали на стройке. — Элла не хотела, чтобы из-за нее пострадал кто-то еще. — И что они тебе сказали? Чтобы ты привела меня сюда? — Да. — ей было тяжело врать, глядя ему в глаза, и девушка опустила взгляд в пол. — Они говорили, для чего? — по какой-то причине ему важен был ответ на этот вопрос. — Я догадывалась. — ну разумеется. Фридрих не понимал, зачем ищет ей оправдания. Конечно, она знала, для чего позвала его сюда. Она не была наивной дурой. — Ты знала их имена? — Нет. — Кто еще связан с ними? Ты говорила с кем-то еще? — он становился все более возбужденным по мере того, как видел ее замешательство, следил, как бегают из стороны в сторону ее глаза. — Нет. Я больше никого не знаю. Щупальцы страха, что постепенно прокрадывался в ее душу, обхватывали ее все сильнее. Вдруг он начнет пытать ее? Они любили это. Элле вспомнилось, с каким наслаждением комендант издевался над заключенными и она посмотрела на Фридриха почти умоляюще. Он ведь не станет этого делать? Ее вина очевидна, так пусть уже поступит с ней, как должен… Однако, он почему-то медлил, будто не мог решиться. — Почему ты не рассказал обо мне? — задала она вопрос, что так долго ее мучил. — Почему не сказал правду? Не сообщил, что это я подстроила тебе ту ловушку, чтобы тебя убить? Казалось, он и сам не знал ответа. — Знаешь, что с тобой бы сделали, скажи я правду? — А разве тебе не все равно? — Элла смотрела на него с недоумением. — Я не могу понять, какое тебе до этого дело. Разве тебя бы это не порадовало? Она действительно не понимала. Этому не было объяснений. Он ведь… нацист! Такой же, как все они, безжалостный и жестокий. Она своими глазами видела, как он стреляет в невинных детей! Почему же он не может с ней так…? — Замолчи! — оборвал он ее, приставив палец к губам девушки, словно испугавшись того, какие ответы сможет найти в глубине собственной души. — Ни слова больше. Она замерла, глядя на него широко распахнутыми глазами, глубокими и темными, как омуты. Почему она так смотрит на него? Именно тогда, когда он должен ее убить. Примитивное подобие человека. Еврейская самка, коварная и лживая, заставляющая его сердце биться так часто. В самом деле, отчего ему не все равно? Почему он не сдал ее? Хотел расправиться с ней собственноручно, хотел посмотреть ей в глаза перед тем, как всадить пулю в лоб, а теперь… Сминая ее пухлые, податливые и столь соблазнительно приоткрытые губы пальцем, затянутым в кожаную перчатку, он ощутил, как напрягается и твердеет его плоть и, скользнув ей в рот, словно пробуя на сколько это отверстие подходит для того, чтобы… наказать ее иным способом, он тяжело выдохнул, замечая непонимающий ужас на ее лице и на миг прикрывая глаза. Девушка дернулась, отшатнувшись от него, будто получила пощечину. То, что он сделал, было грубым и отвратительным, но от его прикосновения по ее телу словно прошелся разряд тока.       Почему бы и нет? Он ведь всегда сможет пристрелить ее. Но перед этим стоит преподать ей урок. Эта жидовка должна знать свое место. — На колени! — низковато-хриплым от возбуждения голосом приказал он ей, поглаживая по щеке, словно дворовую суку. Элла покорно подчинилась, опускаясь на пол у его ног. «Ну вот, сейчас все закончится, подумала она.» Он ведь больше не будет… Он сделает это быстро? Не станет мучить ее, как любил делать комендант? Фридрих стреляет метко, она видела это, его руки не дрожат, нажимая на курок.       Сердце девушки отбивало бешеный ритм, но в этот миг она почувствовала, что готова. Слишком долго мысль о скорой смерти, ожидание ее изо дня в день наполняли Эллу полуобморочным трепетом. Каждый раз, когда она слышала шаги и голоса охранников, каждый раз, когда открывалась дверь, она думала, что пришли за ней. И вот, теперь, когда этот момент настал, она уже почти не боялась. Он никому не рассказал о ней, потому что хотел пристрелить ее лично. Странно, но девушка в этот миг даже не испытывала к нему ненависти, наоборот, была благодарна ему за этот, почти благородный, жест. Умереть от его руки ей почему-то казалось не таким страшным. Но что он делает? Элла с изумлением смотрела, как Фридрих, вместо того, чтобы достать из кобуры на поясе пистолет, принялся медленно расстегивать ширинку. — Ты знаешь, что такое французский поцелуй? — спросил он, высвобождая из штанов свое затвердевшее достоинство.       Ох уж эта Франция! Ему пришлось узнать там много нового. Приехав туда мальчишкой, только окончившим учебу, он столкнулся с неожиданным вниманием женского пола, что поначалу стало для него откровением. Немецкие девушки вели себя совершенно иначе, они были скромными, сдержанными и холодными, в противовес кокетливым француженкам, что беззастенчиво улыбались ему на улице и пытались завести знакомство. Казалось, что немецкая форма действует на них, как афродизиак. Многие из них были красивыми. Конечно, не такими, как безупречно идеальные немки, соответствующие всем расовым стандартам, но пленяющими своей кричащей женственностью.       Каждый их томный взгляд, каждая дразнящая улыбка словно сулили изголодавшимся по ласке солдатам все блаженства Рая. И суровые арийские воины, буквально таяли, вкушая все прелести и дары этой завоеванной страны. Париж, Франция. 1940 — Женщины любят победителей. — говорил один из его товарищей, лаская полуодетую девицу, что сидела у него на коленях. — Правда, мадемуазель? Та промурлыкала ему на ухо что-то по-французски, от чего он покраснел до корней волос и засмеялся.       Осознав всю свою прелесть в глазах французских женщин, они купались и мылись в городских фонтанах, демонстрируя им свои обнаженные тела, дразня их своими рельефными мускулами и самодовольно посмеиваясь, замечая, как эти разряженные мадам и мадемуазель смотрят на них, открыв рты. — Скоро слюни начнут пускать. — со смехом брызгая на них водой, потешались солдаты. — Еще бы, они ведь впервые увидели настоящих мужчин! Всем известно, что французы трусливые бабы! — Тяжелее отобрать у ребенка в песочнице игрушку, чем у француза его страну! — И его жену! — все это сопровождалось грубым смехом и визгом девушек, которые только делали вид, будто пытаются убежать. — Им это нравится! Намочим их, как следует! — закричал кто-то из парней, хватая хорошенькую девицу и опрокидывая ее в воду прямо в нарядном платье и шляпке. Вскоре вся улица была наполнена оглушительным визгом, смехом и криками. Мокрые платья девушек липли к телу, обрисовывая каждый изгиб их стройных фигурок. Из домов выбежали возмущенные мамаши и принялись разгонять своих, явно разочарованных таким быстрым окончанием веселья, дочек, проклиная на чем свет стоит немецких варваров. — Негодяи! Бесстыдники! Что вы здесь устроили?! — орала какая-то старуха. — Где ваш командир? Я буду говорить с вашим командиром! — Это я, мадам. — вылезая из фонтана, Фридрих невозмутимо направился к своей, аккуратно сложенной в сторонке, офицерской форме. — Унтерштурмфюрер Шрайдер. — представился он под одобрительный смех своих солдат. Обескураженная старуха тут-же покраснела, как рак, окинув его с головы до ног перепуганным взглядом, она силилась что-то сказать, но лишь беспомощно открывала рот, хватая воздух, словно рыба, выброшенная на берег, и пока он одевался, кинулась бежать с такой прытью, которой от нее никто не ожидал в эти годы. Убегая, она возмущенно бормотала себе под нос что-то на французском.       Зато позже им еще предстояло убедиться, как изменчива и непостоянна бывает любовь этих завоеванных красавиц. Спустя несколько недель того офицера, что беззастенчиво обнимался с одной из них, нашли в каком-то грязном переулке, со спущенными штанами и перерезанным горлом.       Доблестные немецкие воины нередко заканчивали свою жизнь именно так. Солнечная, цветущая Франция оказалась коварным трофеем, что не только ласкала и целовала победителя, но и порой показывала ему свои острые зубы. — Я тебе их выбью, сука французская! — кричал пьяный солдат, награждая увесистой оплеухой стоящую перед ним на коленях проститутку и торопливо застегивая штаны. — Вот дрянь! Кусаться вздумала! Я ничего ей за это не заплачу! Фридрих тогда не совсем понимал, что именно произошло, видел лишь, что шлюха явно каким-то образом причинила ему боль. Он был в подобном заведении впервые и многое из увиденного шокировало молодого эсэсовца.       Его товарищи, из тех, что были постарше, частенько наведывались сюда, по видимому забывая о своей арийской верности женам и невестам каждый раз, когда испытывали зуд в штанах. — Ты когда-нибудь уже был с женщиной, Фридрих? — по свойски обнимая его за плечи поинтересовался штурмбаннфюрер, регулярно изменяющий своей жене с французскими шлюхами. — Так точно, герр Кёлер. Был. — перед отъездом Марта сделала ему прощальный подарок, превратив его из мальчика в мужчину. — И я храню верность своей невесте, которая ждет меня в Германии. — он не хотел показаться ханжой, но и изменять своей возлюбленной не собирался. Когда товарищи уговаривали его пойти с ними, Фридрих догадывался, что за «интересное место» они имеют в виду, и, признаться честно, ему было любопытно на это посмотреть, однако снимать проститутку не входило в его планы. — Похвально. Ты образцовый немецкий рыцарь, что верен лишь своей даме сердца. — похлопывая его по спине, засмеялся штурмбаннфюрер. — Чего нельзя сказать о нас, старых развратниках. — он переглянулся с парочкой, стоявших поодаль приятелей, что поддержали его насмешливый тон. — Ох юность, влюбленность, высокие идеалы. Потом начинаешь довольствоваться куда меньшим. Фридриху не понравилась ирония в его голосе, как и намек на то, что когда-нибудь и он станет таким.       В приглушенном свете зала было накурено и шумно, звучала музыка. Кто-то пил у барной стойки, кто-то танцевал, некоторые обжимались по углам, прежде чем отправиться со своей избранницей наверх, в специально отведенные для этого комнаты. Здесь, казалось бы, не было никаких правил, таким, как он можно было все.       Фридрих невольно скользнул взглядом по заплаканной девушке, что прижимала платок к окровавленной губе. Солдат, что ударил ее, сейчас продолжал пить у бара. — Знаешь, совсем не обязательно изменять своей ненаглядной, чтобы получить удовольствие. — проследив за его взглядом, добавил штурмбаннфюрер, лукаво подмигивая девушкам, что давно уже на них поглядывали. — Франция предлагает столько услад, о которых ты еще даже и не догадываешься. И не все из них можно считать изменой. Миловидная, но чрезмерно ярко накрашенная девушка в непристойно коротком платье, не скрывающем почти ничего из ее прелестей, подошла к нему, одаривая многообещающей улыбкой. — Ты такой красивый. Настоящий ариец. — проворковала она на ломаном немецком, ласково скользя пальчиками по его выступающим, четко очерченным скулам. — Пойдем со мной, я поцелую тебя по-французски. Тебе понравится. — Видя его недоумение, девушка захихикала, а рука ее опустилась значительно ниже, поглаживая его пах. — Не беспокойся, я сделаю тебе нежно, не так как ему. — и она засмеялась, кивнув в сторону в стельку пьяного клиента, чья «подруга» явно оказалась не столь нежной. Девушка начала опускаться перед ним на колени, потянувшись к его ширинке и Фридрих уже догадывался, что именно она собиралась сделать. — Если ты хочешь прямо здесь, это не проблема. Пусть смотрят и завидуют. — шлюха вскинула на него свои ярко подведенные глаза, в которых плескалась неприкрытая похоть. Он явно был из тех мужчин, которых она готова удовлетворять не только из-за денег. — Нет. Мне это не нужно. — Фридрих брезгливо отстранил ее от себя, заставляя подняться. Ее прикосновения не вызвали в нем ничего, кроме отвращения, хотя девушка была вполне ничего, даже светловолосой…       Теперь же напротив, его разрывало желание испробовать то, о чем с таким восторгом отзывались его товарищи. — Французские шлюхи делают это в каждом борделе и подворотне. А что на счет еврейских? — широко распахнутые глаза Эллы говорили о том, что ей вряд-ли вообще приходилось слышать о чем-то подобном. — Просто возьми его в рот. — подсказал Фридрих, втайне наслаждаясь ужасом, что застыл на лице девушки. Она хотела было отстраниться, но он грубо притянул ее за волосы, подталкивая в нужном направлении. — Слишком долго я относился к тебе, как к человеку. В этом была моя ошибка. Впредь я буду обращаться с тобой так, как ты того заслуживаешь. — наматывая ее черные волнистые пряди на свой кулак, Фридрих и правда видел перед собой лишь еврейскую сучку, готовую услужить, подобно той, что предлагала ему свои услуги во французском борделе. Вот только эта шлюха вызывала в нем куда больше эмоций. — Ну же, открой рот! — скомандовал он, и чувствуя, как она невольно приоткрыла губы, вставил ей свой член, что пульсировал и вот-вот готов был взорваться. — И советую тебе спрятать зубы, если не хочешь их лишиться. — хрипло осведомился он, плавно насаживая ее на себя ртом. Элла инстинктивно, не успев опомниться, не сознавая толком, что происходит, принялась его посасывать. Все мысли разом вылетели из ее головы. Остался лишь отчаянный стук сердца и ощущение нереальности происходящего. Все было будто во сне. И ей снова не оставили выбора. Если в прошлый раз у нее хотя бы было время подумать, то сейчас он просто все решил за нее. Если о том, что происходило тогда она хотя бы имела представление, то сейчас явно происходило что-то непонятное, что-то ужасно мерзкое и постыдное, крайне унизительное для нее. Он сказал, что теперь намерен обращаться с ней так, как она того заслуживает. Не как с человеком. Как будто он когда-то вообще обращался с ней, как с человеком! Может она и правда заслуживает лишь этого? Может они правы и она действительно не человек, а досадное недоразумение, ошибка природы? Грязная и лживая жидовка, способная заманить человека в ловушку, чтобы убить его…       Элла была свидетелем того, как многие из ее народа со временем начинали верить в свою недостойность и, глядя в зеркало, замечали в своем отражении те крысиные, отвратительные черты, которые рисовали в пропагандистских брошюрах. Теперь она и сама чувствовала себя низкой тварью, не заслуживающей ничего, кроме презрения. Она презирала себя за то, что отдалась ему. За то, что предала его…       Вскинув глаза вверх, она заметила мучительный экстаз на его лице. Фридрих кусал губы, как будто ему было больно, но она видела, чувствовала, какое наслаждение ему приносит. От этого стало еще противнее и Элла, вывернувшись из под его руки, держащей ее за волосы, отстранилась и сплюнула с отвращением, захлебываясь чем-то слизким и тошнотворным. — Да пошел ты! — выпалила она, отползая в сторону. — Убей меня уже и не мучай! Чего ты медлишь? Любой на твоем месте уже сделал бы это! — Я сделаю это, — растерянность в его голосе тут-же сменилась привычной холодной надменностью. — Как только посчитаю нужным. — застегивая штаны, немец выглядел явно не до конца удовлетворенным. — Я ненавижу тебя! — глядя на него снизу вверх процедила сквозь зубы Элла. Ей хотелось вцепиться ему в горло, кричать и выть от бессилия. — Лучше бы ты подох! — она выплеснула с этими словами всю ту злобу и отчаяние, накопившиеся в ней за долгое время пребывания в этом месте. — Чтоб вы все подохли, твари нацистские! Она была перед ним безоружна и оставалось лишь разрыдаться от бессилия. Но нет, она больше не доставит ему такого удовольствия! — Ну так нужно было подать им пистолет. — она не могла определить, чего было в его голосе больше, упрека или сожаления. — Больше у тебя такой возможности не будет. В этот миг она ненавидела себя за мягкосердечность и нерешительность. Нашла кого жалеть! — Не будь я такой дурой, то непременно так бы и сделала! И ты бы сейчас уже горел в аду, где тебе и место! Выплескивая всю свою накопившуюся обиду и боль, все свое отчаяние в хлесткие слова, а не в горькие слезы, она надеялась, что хотя бы это заставит его расправиться с ней. — Оглянись вокруг, — вместо этого бросил он ей. — Мы уже в аду.