Часть 16

      Он не хотел снова чувствовать вину. Было бы перед кем! Но что-то внутри сжималось, скулило, словно побитая собака, ныло, как те, едва затянувшиеся, раны, что постоянно напоминали ему о себе тягучей болью.       Почему он просто не пристрелил ее? Почему опять опустился до мерзких животных игр, порочащих его честь и расовую чистоту?       Связавшись с этой еврейкой, он и сам превратился в животное, неспособное контролировать свои грязные порывы. А ведь раньше был образцовым националсоциалистом. Вот и наглядный пример того, как евреи портят и оскверняют все, к чему прикасаются! Причина, по которой весь этот подлый и мерзкий народ стоит стереть с лица земли! А он, эсэсовский офицер, прошедший Наполу, выдрессированный и обученный истреблять, не в состоянии прикончить одну представительницу этого народа. И глупо было убеждать себя, что сможет сделать это в любой момент, когда пожелает! Нет, он не мог. Других убивал, а ее, по каким-то неясным для себя причинам, просто не мог. Даже после того, как она сама чуть ли не отправила его на тот свет.       Пора забыть ее, искоренить навсегда из своей памяти эти грустные глаза лани, притворно невинные, фальшиво человеческие. Он позволил им заглянуть ему в самую душу, подпустил это создание слишком близко к своему сердцу, слишком глубоко… Настолько, что сам поверил, будто перед ним человек, женщина, которую можно… любить? Какое безумие. А ведь были моменты, когда ему казалось, что он чувствует к ней что-то похожее на…       Были моменты, когда он верил, что она способна дать ему нечто большее, чем краткое удовлетворение. Каким наивным он теперь казался самому себе и каким глупым. Ожидать от недочеловека чего-то человеческого и злиться на него за неспособность это дать! Эти создания не способны ни на что, кроме подлости и лицемерия.       Сколько внутренних терзаний он испытал, нет, не по ее вине, по своей собственной. Какому риску подверг себя, какому позору! Да он пожертвовал всем ради… чего? Ради порочной близости с еврейкой? Если она и обманывала его, то лишь по причине того, что он сам хотел быть обманутым. Хотел видеть в ней равную! Именно этого ему не доставало здесь, найти среди тысяч безмозглых, трусливых, низких тварей человека! Его мучили сомнения, правильно ли они все поступают. Да, обращаться со скотиной соответственно, вовсе не аморально. Но что если… среди них тоже есть люди? Что если его идеология не совсем верна? Могут ли быть исключения из правил? Теперь он знал, что нет. Даже если кто-то из них кажется милым и проявляет некие качества, заслуживающие уважения. В любой момент они способны вонзить тебе в спину нож. Такова их низменная сущность.       У него не оставалось ненависти к ней, он не хотел больше ее наказывать. Только вычеркнуть из своей жизни, из своей памяти и сердца. Отныне она будет для него не более значимой, чем любой другой заключенный. Она всего лишь одна из многих. Он забудет ее имя. Забудет все то, что у него с ней было. Ему все равно, что случится с ней дальше…       И он действительно упорно не замечал ее, приказывая своим глазам не смотреть в ее сторону, когда сталкивался с ней в лагере. Но зачем-то каждый раз просматривал списки на уничтожение, ища ее номер. И сердце его начинало биться ровнее лишь когда он его там не находил. Он не замечал ее, но думал о ней каждый раз, когда звучала воздушная тревога и над лагерем пролетали британские самолеты. В убежищах, оборудованных под землей, для заключенных места не было. Они оставались в своих бараках. Если авиабомба упадет на один из них, то в живых не останется никого. Небольшая потеря. Коменданту было бы более жалко стройматериалов, которые понадобится выделить на строительство новых бараков, чем их обитателей. Новые партии «мусора» привозили все чаще. Мусора, и этим все сказано.       В один из таких налетов, которые в последнее время случались все чаще, когда Грета, втайне от всех, вцепившись ему в руку, с притворным спокойствием, пряча за натянутой улыбкой свой безотчетный страх, в очередной раз рассказывала ему о том, как сильно волновалась и не спала ночами, когда он подвергся нападению и никто еще не мог с точностью сказать, выживет ли он вообще, прозвучал взрыв. От удара дрогнули стены убежища и с потолка посыпалась земля.       Грета вскрикнула и прижалась к нему всем телом, как будто бы это могло ее спасти в случае попадания. Фридрих видел, как она побледнела и какими безумными сделались ее глаза. Раздался еще один сильный взрыв. Безусловно, упало где-то на территории лагеря. На короткое мгновенье погас свет и девушка в панике пролепетала, вцепившись в него железной хваткой: — Ох, Боже мой, мы все погибнем. Я не хочу умирать! Фридрих попытался ее успокоить, но она, будто не слышала его и все продолжала твердить: — Пожалуйста, я не хочу, не хочу умирать! Ему пришлось встряхнуть ее. — Ты не умрешь! Все хорошо! Это всего лишь небольшой удар. Оставайся здесь и все будет в порядке. Она вся дрожала, тяжело дыша, а взгляд ее метался из угла в угол. Фридрих знал, как сильно она боялась этих налетов. У нее подкашивались ноги каждый раз при первых звуках сирены. — Не уходи!— отчаянно зашептала немка, когда он направился к выходу. — Там может быть опасно! — Именно в такие моменты заключенные чаще всего пытаются бежать, пользуясь послаблением охраны. Я должен быть там, со своими людьми. Ему не нравилось отсиживаться под землей, когда его подчиненные там, наверху, подвергались риску. Охрана на вышках всегда находилась в самом уязвимом положении. — Прошу, не оставляй меня. — взмолилась Грета. Потом она, конечно же, устыдится своего глупого страха и предпочтет не вспоминать, как дрожала и цеплялась за его одежду. — Здесь тебе ничего не грозит. — заверил он ее, мягко отстраняя от себя. — И ты здесь не одна. Заметив ее отчаяние, Хильда поспешила к подруге и, обняв ее за плечи, принялась успокаивать, отвлекая пустой болтовней и шутками.       Наверху все было относительно в норме, если не считать нескольких полуразрушенных бараков и пары убитых евреев. Ему доложили, что на женской половине лагеря тоже есть некоторые повреждения.       Воздушная тревога еще не закончилась и многие заключенные испуганно вглядывались в небо, ожидая новых ударов. Тех, которые паниковали, просто расстреливали на месте. Важно было сохранять в лагере порядок. Но большинство вело себя абсолютно спокойно, словно не страшась смерти. И Фридрих подумал, что, возможно, для них пребывание здесь является чем-то более ужасным, в сравнении с чем смерть кажется спасением.       Он искал глазами только одну из них и, не находя ее, сердце в груди стучало, как молоток, отбивая гулкие, частые удары, что звучали эхом у него в голове. Может быть она лежит где-то под завалами? От этой мысли почему-то начинало мутить.       Обнаружив ее сидящей на скамейке у своего барака, спокойную и какую-то отрешенно безмятежную, со взглядом, без страха устремленным в небо, он застыл, то ли ужасаясь этому мертвенному безразличному спокойствию, то ли восхищаясь им.       Небольшие разрушения на женской половине лагеря уже восстанавливали силами заключенных, которых согнали для этой работы из нескольких бараков. Надзирательницы отобрали молодых, более здоровых на вид девушек для расчистки завалов. Краем глаза заметив среди них Эллу, Фридрих подумал, что такая работа слишком тяжела для нее… Но какое ему до этого дело?       Он видел, как девушка, с трудом поднимая тяжелые доски и камни, грузила их на тележку и отвозила в сторону. И видел, как молодой эсэсовец, один из его солдат, проходя мимо, небрежно ударил ее по лицу и презрительно бросил: — Смотри, куда прешь, еврейская дрянь. Не видишь, кто перед тобой? Фридрих почувствовал, как у него внутри все перевернулось и заклокотало от непонятной ярости, сделалось жарко, а перед глазами все замельтешило. С какой-то холодной решимостью, не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, он направился к подчиненному и, подойдя, с размаху заехал ему кулаком в челюсть. — Герр унтерштурмфюрер, за что?! — ошарашено завопил тот, глядя на него с полнейшим недоумением. — Почему не приветствуешь старшего по званию, рядовой?! — Heil Hitler!— подскочив на месте, парень вскинул руку. — Прохлаждаешься здесь вместо того, чтобы нести службу?! — Фридрих продолжал сверлить его гневным взглядом, словно выискивая, к чему еще придраться. — Что за неряшливый вид? Разве так должен выглядеть солдат СС?! — он грубо одернул на нем вполне безупречно сидящую форму. — Никак нет, герр унтерштурмфюрер! Простите, герр унтерштурмфюрер! Мне было приказано… — Меня не интересует, что тебе было приказано, рядовой! Иди и выполняй! — резко оборвал его Шрайдер. — А расхлябанности и отсутствия дисциплины в своем взводе я не потерплю, загоняю на плацу. — проскрежетал он сквозь зубы, с ледяной непроницаемостью глядя в глаза подчиненному. — Все ясно? — Так точно, герр унтерштурмфюрер! — Пошел! Пристыжено опустив голову, солдат не глядел в сторону еврейки, которая стала причиной и свидетельницей унижения представителя высшей расы. Элла буквально чувствовала это его унижение каждой клеточкой своего тела, и где-то глубоко внутри испытывала нечто смутно напоминающее триумф. Но это чувство тут-же сменилось жгучим стыдом и обидой, когда, проходя мимо нее, Эстер, эта вездесущая Эстер, что, казалось, следила за каждым ее шагом, ехидно ухмыльнулась и шепнула ей в лицо: — Как это мило. Нацист защищает свою подстилку. Девушка почувствовала, как загораются ее щеки, а глаза было просто некуда деть. Ей казалось, что все смотрят только на нее. Заключенные, надзирательницы, следившие за работой, все, кроме Шрайдера, он даже не взглянул в ее сторону, разминая ушибленный кулак.       То, что он сделал, это, конечно же было не из-за нее! Скорее всего он просто выместил свою злость на этом солдате, потому что у него сегодня плохое настроение! Для этих зверей вполне естественно отрываться и на своих тоже. Она не раз видела, как они пытаются таким образом доказать друг другу свое превосходство, как хищные самцы, у которых не может быть друзей, товарищей, только потенциальные соперники. И это точно не имеет никакого отношения к ней! Зачем ему наказывать своего человека за то, что само по себе является для них нормой? Все знают, что евреи не люди, их можно бить, унижать, обращаться с ними, как угодно. Что сам он демонстрирует ей с того первого дня, как ее увидел. Шрайдер никогда не стал бы… защищать ее. Только не он, регулярно подвергающий ее насилию и позору. Или же… Эстер права, и он просто не хочет, чтобы кто-то прикасался к его собственности, к его игрушке, к вещи, которой он уже привык пользоваться? Какому собственнику понравится, что кто-то портит его вещь? От этого на душе стало еще противнее. Да будь они прокляты, все они! Если он думает, что ей лестна такая «защита», то пусть катится в ад!       Как же она жалела о том, что не отправила его туда собственными руками, когда была такая возможность. Пожалела нациста, струсила, не захотела уподобиться таким, как он. А теперь … что теперь? Он уже отблагодарил ее за оказанную милость сполна. Как наивно было надеяться, что этот ублюдок просто застрелит ее, быстро и милосердно. Ему нравилось мучить ее, как он выразился, ставить на место. И место это было на коленях, у его расстегнутой ширинки, с членом во рту. Ее до сих пор тошнило при одном воспоминании о том позоре… Она была уверена, что жены не делают такого своим мужьям, и ни одна немецкая женщина не оказала бы ему такой услуги, подобная низость только для таких, как она, для рабынь, для шлюх, для тех, кого они не считают людьми. Если это цена его «защиты», то она предпочла бы смерть. Но Шрайдер не сделает ей такого подарка. В очередной раз попользовавшись ею, казалось, он потерял к ней всякий интерес. Он не смотрел на нее, просто не замечал, как будто ее не существует. Раньше девушка могла только мечтать об этом, чтобы он оставил ее в покое, перестал преследовать, но теперь, когда это произошло, она чувствовала себя задетой за живое его холодным безразличием.       После того, что он с ней сделал, после того, во что он ее превратил, наверняка он и сам брезгует ею, ему противно смотреть на такое грязное ничтожество. Несомненно, в его глазах она опустилась еще ниже, до уровня мерзкой, бордельной шлюхи, до уровня пустого места… На таких не смотрят до тех пор, пока не захочется вновь удовлетворить свою похоть.       Она не могла видеть свое отражение, а каждый раз, поднося ложку ко рту, ей становилось гадко от самой себя. Вавилонская блудница. Вот кто она теперь. Ей было стыдно находиться среди всех этих честных, иудейских женщин. Казалось, что она оскверняет их своим присутствием. И каждый день, убеждая себя в том, что она стала такой не по своей вине, не по своей воле, ведь у нее просто не было выбора, Элла понимала, что другие никогда в это не поверят, если узнают. Эстер представит все так, будто она сама с удовольствием ублажает немца ради собственной выгоды. Что же делать? Снова попытаться ей все объяснить? Поговорить, как женщина с женщиной? Она ведь должна понять. Она ведь тоже еврейка, они в одинаковом положении! Нет, Элла уже знала, что это ни к чему не приведет. Она не собиралась унижаться еще и перед Эстер, умоляя ее никому не рассказывать… о чем? О том, что она здесь всего лишь жертва? Что нацистский подонок насилует ее, когда ему заблагорассудится?!       Ее щека горела от пощечины, а душа от несправедливого обвинения и обиды. Работать дальше, не глядя ни на кого, как будто ничего и не было. Ведь ничего не было? Один нацист ударил ее просто за то, что посмела встретиться на его пути, и тут-же сам схлопотал по физиономии от другого нациста, который, однако, систематически поступает с ней гораздо хуже.       Здесь нет никакого благородства. В этом месте нет ничего, кроме боли, а в этих монстрах ничего, кроме жестокости. Он был прав в одном, это ад. Ад, который они создали для таких, как она.       Фридрих не мог понять, что так взбесило его. Разве этот солдат сделал нечто такое, чего не делал он сам? Всего лишь влепил оплеуху еврейке. Ничего предосудительного. Но это была не просто еврейка. Это была Элла. С ней нельзя так, как с остальными. Она… Фридрих не находил подходящего слова, но внутри все бушевало и хотелось стереть в порошок этого недоумка, посмевшего поднять на нее руку.       Он сам никогда не бил женщин. Пускай даже это были не совсем женщины, а так, существа женского пола, самки недолюдей. Потому что это было ниже его достоинства. И он никогда не бил Эллу. Ему не приходило в голову сделать это, даже когда она, без сомнения, этого заслуживала. Потому что… она была слишком хрупкой, слишком маленькой и беззащитной перед ним. Казалось, что от его удара она бы просто рассыпалась. С ней нельзя так, как с остальными, потому что она… кто? Человек?!       Она та, что пыталась убить его! Та, кого он поклялся навсегда вычеркнуть из своей памяти! Но вместо этого, как безумец, набросился на своего солдата, на немецкого солдата, из-за того, что тот посмел причинить ей боль. Он не помнил, чтобы когда-либо испытывал столь неконтролируемую злость.       Разминая костяшки пальцев, болевшие после удара, он заставлял себя не смотреть в ее сторону. Еврейка не должна подумать, будто он сделал это из-за нее. Никто из присутствующих не должен так подумать. Может быть дело и не в ней? Может быть всему виной последние события в его жизни? Он потерял брата и сам чуть было не лишился жизни. Вернер продолжал преследовать его и задавать каверзные вопросы, желая докопаться до истины, а ему приходилось изворачиваться и лгать, что само по себе было противно его натуре. Он чувствовал себя мерзким предателем, недостойным находиться в числе избранных, верных фюреру, воинов. Неудивительно, что накопившиеся негативные эмоции вырывались наружу таким образом.       Отдавая распоряжения по восстановлению поврежденных построек, для чего он, собственно, сюда и пришел, Фридрих старался не замечать ее, медленно снующую со своей перегруженной тележкой. А перед глазами почему-то все время стоял ее образ, неподвижно сидящей среди грохота авиа-ударов и воя сирен.       Эстер тихонько кралась в ночи, прячась за стенами бараков, как лесной зверек. Она знала в этом толк и никогда не попадалась. Завидев перед собой мужской силуэт, и убедившись, что это именно тот, кого она ждала, девушка выскользнула из укрытия и тихо двинулась ему навстречу. — Не могу видеть тебя в этой форме! — прошипела она, переминаясь с ноги на ногу. По ночам все еще было прохладно. — Я и сам себя не могу в ней видеть, но иначе никак. — ответил эсэсовец. — Да знаю. Что у тебя сегодня? — она нетерпеливо выхватила у него из рук небольшой бумажный сверток и приподняв его краешек удовлетворенно подытожила: — Сигареты, хлеб, чай, все, чего мне так не хватало. Спасибо. — еврейка довольно улыбнулась. — Не за что. Постараюсь достать еще. Нам урезали рацион. Как говорится, все на Восточный фронт. Эстер многозначительно хмыкнула, извлекая из свертка пачку сигарет. Остальное она аккуратно завернула и спрятала за пазухой арестантской робы. — Есть новая информация? — спросил мужчина. — А то! Сейчас… — она порылась в кармане в поисках спичек. — Наш клиент сегодня проявил себя прямо таки благородным рыцарем. — Шрайдер? — недоверчиво переспросил ее собеседник. — Он самый. Видела своими глазами, как он врезал по морде одному из своих эсэсовских подонков. Никогда не угадаешь за что. — Ближе к делу. — с плохо скрываемым неудовольствием оборвал ее немец. Похоже, Эстер не учитывала, что он и сам принадлежал к числу этих подонков, хоть и присоединился к ним ради определенных целей. Сопротивление внедрило его в самое сердце врага, возлагая на него особые надежды. Благо, он подходил по всем параметрам. Но пока что ему так и не удалось выполнить поставленную задачу. Его товарищи мертвы, а Шрайдер, этот черт, очухался и преспокойно вернулся к работе. Слишком многими пришлось пожертвовать, и ради чего? Цель до сих пор не устранена, а под ударом оказались все. Говорил же он своим, что нужно действовать иначе, убрать Шрайдера можно было руками самих же нацистов, просто подбросив им доказательства его вины. Так нет же, его обвинили в сочувствии своему народу. «Тебе что, жалко эту тварь, собственноручно застрелившую ребенка?!» — говорила ему та же Эстер. — «Трибунал - это слишком милосердно для него! Мы должны его прикончить, сами!» — Он защищал свою шлюшку, Эллу. — девушка изобразила на лице такую отвратительную гримасу, что мужчина отвернулся. — Прямо таки не смог сдержаться, когда увидел, как его солдат влепил ей затрещину. — и добавила. — Она спит с ним добровольно, как я и думала. — Эстер презрительно хмыкнула. — Уж слишком хорошо я знаю таких, как она. Такие добренькие, смазливые, невинные овечки, растерянно хлопающие глазами. — она чиркнула спичкой и закурила. — Слабые, не умеющие ничего, кроме как раздвигать ноги. Это их единственная валюта, которой они готовы щедро расплачиваться с каждым взамен на защиту и дополнительный паек. Ты бы видел, как яростно он набросился на того солдата. — девушка усмехнулась и сделала еще одну затяжку. — Да уж, видимо, эта шлюха хорошо его ублажила. — Скоро ей это не поможет. — заверил ее немец. — А единственной заботой Шрайдера станет вопрос о том, как спасти свою собственную шкуру. — Полагаю, ему это не удастся? — Надеюсь, что нет. У меня есть на него кое-что убийственное, то, от чего он не сможет отвертеться. Лориц не пожалеет его, когда узнает. — Я даже не стану спрашивать, что это. Ты все равно не скажешь. — Чем меньше информации ты знаешь… — Тем меньше смогу выдать, если попадусь. — закончила Эстер немного раздраженно. — Это понятно. — Мы все в опасности. — молодой мужчина снова оглянулся по сторонам. — Они не успокоятся, пока не найдут всех виновных. Закончим со Шрайдером и пора сворачивать работу. — Что? — возмутилась девушка. — Но мы ведь только начали! — Говори потише. — шикнул на нее немец. — А на что ты рассчитываешь, прикончить каждого нациста в этом лагере?! У нас нет таких возможностей, а любая наша диверсия приведет лишь к новым смертям ни в чем не повинных людей. Ты этого хочешь? Эстер замолчала, недовольно поджав губы. Девушка понимала, что он прав, но ее ненависть к нацистам бурлила и кипела в ней, словно вулканическая лава, побуждая к действиям. — И что дальше? Мы просто сдадимся? Позволим им победить? — Нет, но нужно действовать другими методами, не здесь, не подставляя под удар всех вокруг! — ему самому не нравилось текущее положение дел, не нравилась нацистская Германия и Гитлер, не нравились все эти тупые, напыщенные, уверенные в своем расовом превосходстве убийцы, которых ему приходилось называть своими товарищами, не нравилось вскидывать руку в нацистском приветствии и кричать, как придурок «Sieg Heil!» по праздникам, а больше всего не нравилось находиться здесь, среди смерти и жестокости, притворяться, что ему все равно, и видеть черный дым из печи крематория, понимать, что он не может ничего изменить, не может остановить это безумие. Он мечтал покинуть эту, слетевшую с катушек, страну, которую когда-то любил и считал своей родиной. Мечтал уехать куда-нибудь далеко, подальше от всего этого, возможно, в Америку. — Лучшим вариантом для всех нас будет выбраться отсюда. — сказал он. — Чтобы бороться по настоящему, мы должны покинуть это место. — Покинуть? Но как? Ты говоришь о побеге? — Эстер заметно взволновалась. — Может быть. Если нам помогут. Со своей стороны я, конечно, сделаю, что смогу. — И скольких человек возможно отсюда вывезти? — Пока не знаю. Рано об этом говорить. Сначала мы должны закончить наше дело. — Ладно, — сказала она, докуривая сигарету. — Но шлюха тоже должна умереть. Мы не прощаем предателей. — бросив окурок на землю, девушка яростно раздавила его ботинком.       Вызывая его к себе, Лориц лично расспрашивал о событиях того злополучного вечера, о покушении, он требовал подробностей, и Фридриху пришлось в сотый раз повторять одно и то же, умалчивая лишь об одном, о той, из-за кого все это и случилось. — Мы непременно накажем всех причастных, всех, кто хоть малейшим образом в этом замешан. — заверял его комендант. — Это просто таки вопрос чести. — он усмехнулся так, будто само слово честь забавляло его. — Невозможно спланировать нападение на офицера СС, в Заксенхаузене, и при этом остаться в живых. Фридрих не знал, что на это ответить. — Возможно, больше никого и не осталось. — попробовал он убедить командира. — Хочешь сказать, что трое блатных, тупоголовых еврейских свиней - это весь заговор? — Лориц скептически изогнул бровь. — Ну нет! Нет, нет, нет. За этим точно кто-то стоит. У них тут налаженная схема, они деятельность развернули, понимаешь ли. Все эти записки… Я уверен, что все это связано. К тому же, у Вернера уже есть кое-какие предположения! Фридрих не стал спрашивать, какие именно, он подумал, что лучше будет расспросить об этом Вернера. Однако, тот факт, что товарищ сам не поделился с ним информацией, неприятно его удивил и насторожил.       Выходя на крыльцо, они перекинулись еще парочкой фраз о чудной весенней погоде, и Лориц высказался о том, что рад его возвращению, хорошие бойцы всегда в цене. — Что это? — чуть ли не споткнувшись об какой-то предмет, комендант поднял его и озадаченно повертел в руках. Это была черная тетрадь в твердом кожаном переплете, похоже, изрядно обгоревшая. — Откуда это здесь взялось? — озадаченно поинтересовался он, озираясь по сторонам в поисках того, кто мог бы ее обронить. Но поблизости никого не было. Фридрих почувствовал, как внутри у него все похолодело. Эта тетрадь показалась ему вдруг до ужаса знакомой. Либо он сходит с ума, либо… Лориц действительно держал в руках его личный дневник, который, как он считал, давно уже был уничтожен. Как он мог оказаться здесь? Ведь этого просто не могло быть. Он лично отправил его в огонь. И тем не менее, вот он, в руках Лорица. Может быть это всё же другая, просто очень похожая тетрадь? — Ну-ка, посмотрим, что у нас тут. — с любопытством открывая ее, сказал оберфюрер. Фридриху казалось, что земля уходит из под ног. Безусловно, это был его почерк, и его дневник, теперь в этом не оставалось никаких сомнений. Некоторые листы были сожжены полностью, некоторые, лишь слегка тронутые огнем, сохраняли в себе вполне разборчивый текст. Едва пробежав глазами несколько строк, комендант недоумевающе взглянул на своего подчиненного и вернувшись к тексту с возрастающим интересом, зачитал вслух. — Эта еврейка сводит меня с ума. Я постоянно думаю о ней. Мне хочется видеть ее, слышать ее голос и прикасаться к ней. Знаю, на сколько это мерзко и противозаконно, но ничего не могу с собой поделать. — глаза Лорица буквально округлились, перескакивая с покореженных огнем букв на застывшего рядом с ним без движения Фридриха. — Какого черта? Что это такое? — возмутился он. — Кто это, черт возьми, написал? Это чья-то шутка? — Лориц снова растерянно оглянулся по сторонам. — Я не знаю, герр комендант. — только и смог выдавить из себя Фридрих, чувствуя, как предательски дрогнул его голос. Лориц принялся лихорадочно листать страницы, выборочно пробегая глазами строки. — После того, как я узнал ее имя, она перестала быть просто заключенной, просто еврейкой, одной из тысяч других. Она стала для меня чем-то большим… — снова зачитал он и, скривившись в отвращении, добавил, взглянув на Фридриха. — Это написал кто-то из наших. Вот еще, — перевернув несколько обгоревших обрывков, принялся читать он. — Каждый раз, когда она смотрит на меня, я чувствую себя монстром, хотя знаю, что лишь выполняю свой долг. Какое право имеет недочеловек смотреть на меня с таким осуждением?! — насмешливо хмыкнув, Лориц продолжил выискивать интересные места— Или вот, послушай, еще лучше! — он покачал головой и презрительно поморщился. — Служба здесь стала для меня адом, по большей части из-за нее, из-за этой проклятой еврейки. Она не дает мне покоя даже во сне. Преступно ли вообще видеть такие сны? Целовать еврейку, обладать ею, как женщиной. Может ли нормальный немец помыслить о таком? Комендант с яростью захлопнул тетрадь. — Ну что ж, ад у тебя еще впереди. — с какой-то особой ненавистью процедил он сквозь зубы. — Подумать только, и эта мерзость творилась здесь, у меня под носом! Кто знает, как далеко все это уже зашло. Кто-то из моих людей… Как думаешь, кто это может быть? — внезапно спросил он у Фридриха. — Я понятия не имею, герр комендант. — Да уж, так сразу ни на кого и не подумаешь. — согласился Лориц. — Бывает трудно распознать предателя. — Что вы намерены делать? — сдавленно поинтересовался Фридрих, стараясь не выдать своего отчаянного волнения. — Конечно же я намерен выяснить, кто владелец этого замечательного дневника! — ухмыльнулся оберфюрер, потрясая тетрадью. — Интересно, как он вообще оказался здесь. Не думаю, что его автор настолько идиот, чтобы разбрасываться такими вещами. Хотя, учитывая, что он все это вообще записал… — Лориц нервно засмеялся. — Позвольте мне с этим разобраться. — осмелился предложить Фридрих. — Я тщательно изучу дневник и постараюсь найти виновного. — он с надеждой протянул руку за тетрадью. — Нет. Я лично займусь этим. — возразил Лориц, пряча дневник под мышку. — В свободное время прочитаю его от корки до корки. Давно мне не попадалось столь занимательное чтиво. — он натянуто рассмеялся. — А что вы намерены делать с ним, когда найдете? — Хм, хороший вопрос. Возможно, до трибунала он не доживет.