Часть 17

      Пожалуй, самым невыносимым для каждой женщины в Заксенхаузене были эти унизительные медосмотры. С приходом весны их заставляли раздеваться прямо на главном плацу, у башни А, которая служила входом в лагерь и в здании которой располагалась администрация СС.       Сгоняли всех, независимо от пола, с обеих частей лагеря. Разумеется, немецких заключенных этой позорной экзекуции не подвергали, чтобы не осквернять честь расы.       Надзиратели высокомерно посмеивались, глядя на них всех, дрожащих и пристыженных, сбившихся в кучу у стола доктора, который осматривал их с таким же презрительным выражением лица, всем своим видом демонстрируя, сколь противно ему иметь с ними дело.       Некоторых из них заставляли приседать или бегать по кругу, под ядовитый смех эсэсовцев. Таким образом они отсеивали самых слабых и физически неполноценных. Их заносили в «список смертников». Поэтому каждый стремился казаться сильнее и моложе, чем он был на самом деле, от этого зависела жизнь.       Одну девушку, которая, в смущении прикрывала руками грудь, заставили встать посреди площади с заведенными за спину руками и стоять там до окончания всего медосмотра. Не то чтобы немцы разглядывали их обнаженные тела, на них больше пялились заключенные-мужчины, но им нравилось ломать их волю, заставлять почувствовать себя скотом. А скоту неведомо чувство стыда. Элла принуждала себя не думать о нем, когда стояла среди других заключенных, но ей было стыдно даже взглянуть на кого-то из них и она опускала глаза в землю. Чувствуя на себе сальные взгляды и слыша смешки надзирательниц, ей хотелось провалиться сквозь землю. Не замечать их. Не думать о них. Вспомнить, о чем угодно. Представить, что здесь никого нет…       Прохладный ветерок касался ее кожи, покрывая все тело пупырышками. Как когда-то давно, на Балтийском море. Это было миллион лет назад, в прошлой жизни. Кажется, ей тогда было не больше тринадцати… Балтийское море, 1936 г.       Морской прибой бился о скалистый берег, а сильный, порывистый ветер, казалось, вот-вот собьет ее с ног. Было холодно, и Элла подумала, что было бы лучше, если бы они приехали сюда уже летом, когда можно купаться и резвиться в воде. Она обожала море! С того самого дня, как увидела его впервые. Но родители давно мечтали поехать в отпуск со своими друзьями, а у них на лето были другие планы. И вот, все они, тетя Фира, лучшая подруга мамы, ее муж, профессор Циммерман, их сын Адам, с которым родители втайне мечтали свести ее старшую сестру, и вся семья Розенберг оказались здесь, в маленьком уютном городке на побережье Балтийского моря.       Адам, как и его отец, носил пейсы и ермолку, чем очень смешил Ханну, да и саму Эллу тоже. Он был долговязым и худым, как жердь, а в своей черной одежде казался еще более нелепым. — Почему вы так одеваетесь? Это не современно! Сейчас двадцатый век! — смеялась ее сестра, шепнув Элле на ухо, что никогда в жизни не выйдет за этого раввина, как она любила в шутку называть своего воздыхателя. Адам, похоже, был влюблен в нее с самого детства. — Ну как-же, папа говорит, что это важно, и не имеет значения, какой век на дворе. Мы должны чтить наши традиции и нашего Бога. — Ты думаешь, что Богу не все равно, есть у тебя пейсы или же ты лысый, как зеркало? — обе сестры не выдержали и рассмеялись, переглянувшись. — Нет, не все равно. — с полной серьезностью уверял их Адам. — Папа говорит… Им так и не довелось узнать, что говорил его отец, поскольку компания молодых людей, что на некотором расстоянии следовала за ними по пляжу, начала свистеть им в спину и что-то выкрикивать.       Элла подумала, что зря они ушли так далеко от родителей. Внешний вид Адама привлекал внимание тех, кто ненавидел их только за их национальную принадлежность. К евреям всегда было предвзятое отношение, но после того, как к власти пришли нацисты, быть евреем стало по настоящему опасно. — Эй ты, иудейский мальчик! — донесся до них вызывающий смех парней в форме Гитлерюгенд. — Не хочешь искупаться?! Четверо ребят, возраста Ханны и Адама, быстро догнали их и, окружив, принялись насмешливо кривляться. — Уйдите. Что вам нужно? — неуверенным голосом, ссутулившись и нервно теребя пальцами край одежды, спросил Адам. Да уж, он явно не выглядел устрашающе, и парни громко расхохотались, передразнивая его и подступая ближе. — Мы предложили тебе поплавать с нами, — насмешливо повторил один из них и добавил, дернув его за пейсы, — Еврейский мальчик. Взрыв грубого смеха заставил Эллу содрогнуться от страха. — Я не хочу плавать. Отойдите. — Адам попытался проскользнуть мимо них, но юные нацисты преградили ему дорогу. — А что такое, для тебя вода слишком холодная? — немцы снова разразились хохотом. — Евреи боятся воды, поэтому они никогда не моются и так воняют. — пояснил один из них. — А вы тоже еврейки? — спросил другой нацист, подступая к ним с сестрой. — А если и еврейки, то что? — Ханна взглянула на него с вызовом, задиристо подняв подбородок. И немец не засмеялся, встретившись с ней глазами, лицом к лицу. — Конечно, они еврейки. — заявил его товарищ, презрительно скривившись. — Посмотри на их крысиные мордочки. И они все снова отвратительно заржали. Их слова больно задели Эллу. Она и без того чувствовала себя некрасивой, просто неуклюжим гадким утенком, что никогда в жизни никому не понравится. От жестоких слов этих хулиганов хотелось расплакаться. — Убирайтесь отсюда! — крикнула им Ханна, вырываясь вперед. — Вы, тупоголовые нацистские недоумки! — Вы слышали, эти жиды гонят нас на нашей же земле! — возмутился один из них. — Их надо проучить! — Это вы убирайтесь из нашей Германии! Что вы тут забыли, евреи?! — лица нацистов перекосила злоба и они двинулись прямо на них. Схватив Адама, они сорвали у него с головы ермолку и, потоптав ее ногами, принялись стаскивать с парня одежду, не обращая внимания на его отчаянные крики. — На тебе слишком много тряпья, еврейчик. Как же ты в этом всем будешь купаться? — Где ваши купальные костюмы?! Вы на пляже или где?! — рявкнул один из нацистов, и дернул Ханну за рукав платья. — Вам тоже помочь раздеться? — Они стесняются. — хохотнул его приятель. — Евреи у нас такие скромные. — Будь у меня такое тело, я бы тоже был скромным! Они с презрением взглянули на дрожащего у их ног Адама. Сквозь клочья разорванной одежды проступала его слабая, бледная плоть. Волосы парня растрепались и он тяжело дышал, скрючившись на песке. — Что вы наделали?! Идиоты! Мы вызовем полицию! — кричала Ханна, на что они лишь насмешливо фыркали. — Германия для немцев! — заорал один из них и пнул Адама ногой в бок. — Раздевайтесь догола, быстро! — немец окинул их с сестрой взглядом, полным ненависти. — Обезьяны должны ходить голыми! И снова этот оглушающий хохот, будто было сказано нечто до невозможности смешное. — Они не обезьяны, они крысы! — поправил кто-то из них. — Какая разница? Пусть оголяются! Одежда только для людей. Им она ни к чему. Парни набросились на Адама, схватив его под руки, и потащили к воде, весело улюлюкая. — Стойте! Он не умеет плавать! — закричала Ханна, рванувшись вслед за ними. Но было уже слишком поздно. Немцы успели столкнуть его вниз со скалистого берега. — Не волнуйтесь, дерьмо не тонет! — насмешливо парировал один из них, и все они снова залились оглушительным смехом, наблюдая, как бедный юноша отчаянно барахтается в воде, цепляясь за скользкие камни. — Помогите, помогите! — кричал он, не в состоянии выбраться на берег. Ханна и Элла бросились к воде, с той стороны, где склон был пониже. — Дай мне руку! — крикнула Ханна, и они вдвоем попытались вытянуть друга на берег, но у них не хватало сил. Один из нацистов, сказав что-то пренебрежительное, схватил перепуганного юношу за шкирку и вытащил его из воды. Остальные продолжали смеяться и потешаться над ними, пока они с сестрой помогали Адаму подняться. С него ручьями стекала вода, он откашливался и дрожал от холода. Девочки и сами промокли, пытаясь помочь ему. — Вы его чуть не убили! — подняв глаза на одного из юных гитлеровцев, Ханна рассчитывала увидеть на его лице хоть какой-то стыд и раскаяние, но на нем играла лишь презрительная, высокомерная усмешка. — Жаль, что не убили. — ехидно процедил он, и на ходу сбрасывая с себя одежду, прыгнул в воду. Остальные, смеясь, последовали за ним. Все, как один, крепко сложенные, плечистые и спортивные, они, казалось, нарочно демонстрировали свое превосходство. Дурачась и бултыхаясь в этих ледяных волнах, будто не замечая холода и ветра, они выглядели вполне счастливыми и беззаботными, позабыв о присутствии каких-то ничтожных евреев, одного из которых они только что чуть не отправили на тот свет… …В тот раз им не удалось довести начатое до конца. В тот раз они еще не обладали безграничной властью. В тот раз они еще были детьми. А теперь эти выродки носили форму СС и их действия были оправданы законом, а за таких, как она некому было вступиться.       Элла не знала, что было хуже в этом действе, то, что любого из них могли отправить на смерть за чрезмерную худобу и бледность кожи, или же те взгляды, что скользили по ним.       Надзиратели даже не смотрели на них, как на женщин, лишь как на куски мяса, не стоящие особого внимания. Наверняка, и Шрайдер смотрел на нее так-же. Элла не хотела замечать его, молясь, чтобы он тоже ее не заметил в этой одномастной, постыдной толпе обнаженных тел. Однако, она кожей чувствовала на себе его взгляд, пробирающий до мурашек. Ей казалось, что он наслаждается ее унижением и беспомощностью, как и всегда. Было бы легче выдержать пренебрежение и насмешки от его коллег, все эти сальные взгляды заключенных и пинки надзирательниц, подгоняющих их рукоятками хлыстов, чем внимание Фридриха.       Она не хотела, чтобы он видел ее такой! Только не он. Смутное, неосознанное желание быть для него чем-то большим, нежели одной из многих грязных недолюдей, коими он считал их всех, затрагивало в ней какие-то, еще неизведанные, струны души, и это пугало ее. Быть для него исключением. Чтобы он считал ее человеком. Доказать, что она что-то большее, чем он полагает! Но кем он может считать ее, видя голой и униженной, в толпе согнанных в стадо, дрожащих от страха, животных? Да, она для него тоже не больше чем животное. Она ничем не лучше других. Девушке вдруг стало стыдно за подобные мысли. Тот факт, что из тысяч заключенных эсэсовец выбрал для удовлетворения своей похоти именно ее, не делает ее какой-то особенной. Наоборот, это опускает ее ниже всех остальных…       Но не только Шрайдер пристально смотрел на нее. Элла ощутила на себе еще чей-то взгляд и, обернувшись, заметила, с каким интересом разглядывает ее один из солдат. Поежившись, она отвела глаза в сторону, но потом увидела, как, подойдя к доктору, немец что-то сказал, глядя на нее. И нехорошее предчувствие сжало ей сердце. Она не слышала его слов, но недобрая усмешка на лице обоих вряд-ли сулила девушке что-то хорошее. — Она вполне подходит. — молодой эсэсовец не сводил взгляда с Эллы. — 1921? Но она еврейка. — доктор поднял на него удивленный взгляд. — Мы могли бы разочек попробовать, в качестве исключения. — Хм, — мужчина задумчиво взглянул в свои бумаги. — Девственница. Почему бы и нет? Нужно будет ее проверить. — согласился он.       Элле показалось, что он осматривал ее с особой тщательностью, заставляя поворачиваться и, разглядывая со всех сторон, как будто отбирая для чего-то. Поставив какую-то отметку в своих бумагах, он противно улыбнулся и небрежно махнул рукой, отпуская ее, после чего снова понимающе переглянулся со стоящим рядом солдатом.       Это маленькое происшествие не укрылось от внимания Фридриха и он недовольно нахмурился, смутно чувствуя некую угрозу, нависшую над его… кем? Его шлюхой? Его вещью? Кем была для него эта еврейка? Он не знал ответа на этот вопрос, но знал лишь то, что ей здесь не место. Элла не должна быть среди этих мерзких, грязных свиней. Ему не нравилось видеть ее одной из них, униженной и выставленной на всеобщее обозрение. Ему было неприятно, что остальные видят ее такой, что они смотрят на нее так-же, как на всех прочих, с насмешливым презрением. Он и сам не мог смотреть на все это быдло иначе. Но только не на Эллу. Заставляя себя отвести взгляд, что давалось ему с трудом, он все еще видел перед собой изгибы ее тела, такие женственные и прекрасные. И дрожь возбуждения пробегала по его коже, заставляя волоски на руках вставать дыбом.       Разве это не человек? Разве это низменная тварь, заслуживающая такого обращения? Ему почему-то сделалось противно на душе и стыдно за то, что он, мужчина, стоит здесь, одетый и с оружием на поясе, в то время как сотни раздетых догола женщин вынуждены пресмыкаться перед такими, как он, выполняя все, даже самые унизительные приказы, слыша насмешки в свой адрес и страшась расправы. Было стыдно так, будто не она сейчас стояла раздетая догола, в этой грязной, скверно пахнущей толпе, а он сам. Фридрих мог себе представить, что она сейчас чувствует. Если, конечно, допустить, что такие, как она вообще способны испытывать настоящие человеческие чувства. Он вспомнил себя, перепуганным мальчишкой, едва прибывшим в Наполу… Напола. 1936 г.       Его родителям говорили, что здесь из него сделают настоящего арийского воина, научат быть сверхчеловеком, покажут, что значит национальная гордость. Вместо этого его раздели донага и выставили напоказ, словно какой-то уникальный предмет искусства, посреди холодного зала, в присутствии таких-же, как он, светловолосых и голубоглазых мальчишек.       Офицер в белом медицинском халате медленно обошел вокруг него, рассматривая его со всех сторон, будто музейный экспонат. Фридрих, не мигая, смотрел в одну точку, прямо перед собой. В этот момент он чувствовал себя вещью на аукционе или породистым кобелем, но никак не представителем высшей расы. — Розовые соски и половой член. Запиши замер спины … — диктовал доктор своему ассистенту. — Он очень хорошо сложен, посмотри. Для пятнадцати лет его раса уже достаточно ярко проявилась. — о нем говорили так, будто он был неодушевленным предметом. — Подними руку. — скомандовал врач, по хозяйски щупая его бицепс. — Замах руки 95. Блонд. Глаза голубые. Оттенок кожи светлый. — Открой рот. Он послушно подчинился и ощутил на своих деснах скользкие пальцы профессора. — Идеальные зубы. Челюсти расположены вертикально. С помощью штатива Моллисона и штангенциркуля ему измерили пропорции черепа. — Лучшие показатели из возможных. Чистый нордид. — услышал он вердикт доктора. Пока они что-то записывали и беседовали между собой, словно позабыв о его присутствии, Фридрих продолжал неподвижно стоять без одежды, и холод пробегался дрожью по его обнаженному телу. — Я могу одеться? —осмелился спросить он. На него посмотрели так, будто он сказал что-то из ряда вон выходящее. — Не торопись. Я хочу показать тебя остальным в качестве примера. — посмеиваясь ответил доктор, и заметив его смущение, добавил. — Забудь про стыд! Он присущ только несовершенным, тебе же скрывать и стыдиться нечего, ты ариец! …Ему тогда пришлось еще долго стоять обнаженным перед публикой, что глазела на него с научным любопытством и завистью. Он помнил, как доктор, что-то красноречиво поясняя, тыкал в него указкой, а он сам мысленно молил лишь об одном, чтобы это поскорее закончилось.       Позднее Напола стала для него домом, он обрел в ней товарищей и познал суть настоящего братства, но те первые воспоминания до сих пор вызывали у него неприятные ощущения униженности и неловкости.       Фридрих понимал, что это не одно и то же, он был представителем высшей расы, а Элла всего лишь … еврейкой. Но тем не менее ему отчаянно хотелось подойти и набросить на нее что-то из одежды, укрыв от посторонних взоров. Почему этот солдат так пялится на нее? И что он сказал доктору? Фридрих не сомневался, что это касалось Эллы. А еще он все время думал о том, кто мог подбросить Лорицу его дневник, но на ум не приходило ничего конкретного.       Десятки раз мысленно прокручивая в памяти события той ночи, когда он вернулся к себе после первого убийства и … встречи с Эллой, Фридрих по прежнему не представлял, кто мог вытащить полусгоревший дневник из камина, куда он его собственноручно бросил в порыве отчаяния. Он хотел избавиться от всего, что напоминало о прежней жизни. И думал, что ему это удалось. Но кто-то следил за ним в ту ночь и видел, как он бросал в огонь свои воспоминания. Кто-то успел вытащить тетрадь до того, как ее поглотило пламя, сразу после того, как он покинул зал… И вот, взгляд Фридриха случайно упал на одного из подчиненных, который в свою очередь не сводил глаз с Эллы. Если бы не это, возможно, он бы и не придал этому такого значения. Томас. Он вспомнил, что видел его в ту ночь в коридоре, где тот нес караул. Томас поприветствовал его, он тогда даже не обратил на него внимания…       Встретившись с ним взглядом, Фридрих напряженно всматривался в эти черты. Молодой парень, не старше его самого, он тоже не отвел взгляда, и в его глазах Шрайдер уловил что-то насмешливое.       Подойдя к нему и поприветствовав, как полагается по уставу, Томас с каким-то странным намеком в голосе спросил: — А она красивая, правда? — он снова взглянул на Эллу, что как раз торопливо одевалась после осмотра. — Как для еврейки, конечно. Фридрих почувствовал, как жар приливает к щекам и становится трудно дышать. — Я так не считаю, рядовой! — отрезал он, глядя куда-то в сторону. — Еврейки не бывают красивыми. — Ну конечно, герр Шрайдер. — Как-то странно усмехаясь, ответил солдат.       Когда за Эллой пришли, она была на работе, сортировала вещи новоприбывших заключенных. — Следуй за нами. — сухо произнесла надзирательница, не оставляя времени для раздумий. Девушка заметила, как обеспокоено переглянулись Мария с Агнешкой, работающие с ней вместе, и в ее сердце проснулся безотчетный страх. Она покорно проследовала за надзирательницей и солдатом, что ее сопровождал, а ноги сами по себе подкашивались, когда она шла. Если это не проделки Шрайдера, то что еще? В чем она провинилась? Ехидная ухмылка того эсэсовца, склонившегося над столом врача, снова всплыла в ее памяти. — Что-то случилось? Я что-то нарушила? — спросила она у идущей впереди надзирательницы. — Все в порядке. — с безразличной холодностью ответила та. — Тебя хочет видеть доктор Лоллинг. Он сам тебе все объяснит. Сердце Эллы ухнуло вниз. Все знали, какие бесчеловечные опыты над евреями он проводит. Если ее выбрали для одного из них… «Господи, помоги мне.» — мысленно взмолилась девушка, а в ее мозгу уже проносились ужасные картины пыток и зверств.       Когда ее ввели в кабинет врача, ей с трудом удавалось держать себя в руках и не потерять сознание от страха. — Не бойся. — улыбаясь проговорил к ней он. Как будто эти лживые слова и улыбки могли притупить ее бдительность. Мужчина листал какие-то бумаги, а его ассистент готовил инструменты… для чего?       Элла почувствовала себя загнанной в ловушку, из которой нет выхода. Паника подступала к горлу комком и тошнотой, хотелось бежать отсюда, но она будто приросла к месту. Надзирательница и солдат, сопровождавший ее, оставили девушку наедине с этими садистами в белых халатах. — Элла Розенберг? — то ли спросил, то ли утверждающие зачитал врач. — Да. — тихо подтвердила она. — Возьми у нее кровь. — обратившись к своему помощнику, доктор снова углубился в бумаги. — Тебе очень повезло, Элла. — он поднял голову и пристально взглянул на нее. — Обычно, мы не используем евреек, точнее сказать, это запрещено, но если все анализы окажутся в норме, ты сможешь немного … — на миг запнувшись и прочистив горло, он продолжил. — Сможешь немного поразвлечься. Ты ведь хочешь этого, правда? — Что вы имеете в виду? — От этих слов Элле почему-то стало совсем плохо. — Мы награждаем работников за хороший результат работы. — начал пояснять доктор. — Особи мужского пола нуждаются в, скажем так, близости. — он презрительно изогнул губы. — Животный инстинкт требует удовлетворения. Как правило, после этого их работоспособность увеличивается. Элла не могла понять, о чем вообще идет речь, но ее сердце так и вылетало из груди. Помощник врача, что брал у нее кровь, криво усмехнулся. — Стерилизуем ее до или после? — с ядовитым смешком спросил он. — Сделаем это после. Если она забеременеет, это даже лучше, я хотел кое-что попробовать…— доктор снова всмотрелся в бумаги. Элла пошатнулась и оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. Они действительно обсуждают ее? Как будто ее здесь нет! Как будто она не человек, а так, подопытная зверушка. Посмеиваясь, они продолжали подготавливать какие-то инструменты и доктор что-то записывал в журнал. — На самом деле все просто. — подытожил он, отложив в сторону ручку. — Ты будешь удовлетворять мужчин. За это тебе будет выделяться дополнительный паек. Разрешена только миссионерская поза. Тебе не о чем беспокоиться. Элле казалось, что она сходит с ума. Разве могло все оказаться на столько хуже?! Разве могло это быть реальностью? Они действительно хотят сделать ее шлюхой для… всех? В качестве награды за хороший труд. — Я не хочу этого делать. — вырвалось у нее отчаянное восклицание, что заставило доктора лишь насмешливо изогнуть бровь. — Ты полагаешь, будто у тебя есть выбор? — повернувшись к своему ассистенту он добавил. — Проверь ее. И подготавливая гинекологическое кресло, тот иронично заметил, что заключенные будут довольны таким вариантом, но нужно предупредить их, чтобы пользовались аккуратнее, пожалуй, не стоит допускать больше пятидесяти в день, иначе и от этой тоже вскоре останутся одни ошметки. — Это было только один раз, ради важного эксперимента. Воспользовавшись их отвлеченностью, Элла быстро выскользнула за дверь и бросилась бежать. Она понимала, что бежать ей отсюда некуда, но просто не могла там оставаться! Ее сердце бешено колотилось, а слепой ужас подгонял вперед. Если она спрячется от них, может быть они о ней забудут, найдут на эту постыдную роль кого-нибудь другого. Но только не ее! Она не переживет этого. Это уже слишком!       Вернувшись на свое рабочее место, Элла пыталась вести себя как можно более непринужденно и естественно, даже перекинулась парой слов с девушками, но Мария заметила, как дрожат ее руки. — Что случилось? Для чего они вызывали тебя? — поинтересовалась она. И Элла не знала, что ответить. Ей не хотелось даже говорить об этом. — Это была ошибка. Они искали другую девушку. — соврала она, не глядя на нее, хотя понимала, что сама выдает себя, нервно вздрагивая при каждом постороннем звуке и постоянно посматривая в окно. Она была благодарна Марии, что та не стала ее больше ни о чем расспрашивать. Агнешка с подозрением поглядывала в ее сторону, явно подозревая, что она чего-то не договаривает, но так как плохо понимала немецкий, тоже не стала вдаваться в расспросы. Завидев в окне людей в немецкой форме, направляющихся к складу, Элла отпрянула в сторону и с отчаянной мольбой обратилась к девушкам. — Пожалуйста, не выдавайте меня. Скажите, что меня здесь нет. — Что ты наделала? — Мария смотрела на нее с нескрываемым беспокойством. — Ничего! Но то, что они хотят со мной сделать… Я этого не переживу! — Эллу трясло от страха. — Пожалуйста, не выдавай меня! — снова взмолилась девушка. — Ты понимаешь, что тебя все равно найдут? Затравленный взгляд Эллы, полный отчаянья, не оставлял Марии выбора. Услышав шаги за дверью, она шепотом скомандовала ей: — Туда! Быстро! — махнув рукой, девушка указала на старый шкаф, который они недавно разгрузили. Элла метнулась к нему и, скользнув внутрь, едва успела прикрыть за собой створки перед тем, как в помещение вошло несколько служащих. Внимательно осмотревшись по сторонам, один из них спросил: — Где третья девушка, которая здесь работает? — Я не знаю. Ее забрали и она еще не возвращалась. — услышала Элла ровный голос Марии. — Вот как. Она и от работы отлынивает. — скрип досок под солдатскими сапогами заставил Эллу зажмуриться и затаить дыхание. Казалось, что они совсем рядом. — Еврейка решила поиграть с нами в прятки. — в голосе немца прозвучала нотка азарта. — Все равно она от нас никуда не денется. Обыскать весь лагерь. — скомандовал он, обращаясь к подчиненным. Дыхание в груди перехватило и приступ отчаяния не отпускал ее даже когда солдаты ушли, и Мария отворила дверцу, чтобы сказать, что опасность миновала и она может выходить из укрытия. — Ты их слышала? — спросила она. — Они будут искать тебя повсюду и не успокоятся, пока не найдут. — И прятаться здесь, ты подвергать нас опасность! — возмутилась Агнешка. — Если они найти тебя здесь, нам всем конец! — Простите меня. — Элла действительно об этом не подумала. Она вообще уже не могла ни о чем думать, казалось, что в ней не осталось ничего, кроме какого-то примитивного инстинкта самосохранения. — Я уйду отсюда. — согласилась она. — Но куда ты пойдешь? — Марии было искренне жаль девушку, но она понимала, что ничем не может ей помочь. — Прятаться бессмысленно. Будет только хуже. Ты разозлишь их и тогда они точно тебя убьют. Ты должна сама пойти к ним и … — Пусть лучше убьют, чем это… — перебила ее Элла и направилась к выходу. — Постой! Что они от тебя хотят?! — крикнула ей вслед Мария, но Элла молча, не оглядываясь, вышла за дверь.       Ей удалось незамеченной добраться до пустого барака, все обитатели которого были в это время на работе. Она понимала, что Мария права, ее, конечно же, найдут! Она была, словно загнанный волками ягненок, и у нее не оставалось шансов на спасение. Отсюда не было выхода. Невольно на ум пришла мысль о колючей проволоке, ограждающей лагерь с внутренней стороны. К проволоке был подведен ток и все знали, что к ней нельзя приближаться ближе чем на расстояние двух метров. Некоторые отчаявшиеся спорили о том, что убьет их раньше, ток или эсэсовская пуля. Охранники, стоявшие на вышках, имели право стрелять без предупреждения в любого, кто пересек линию. Ей уже не раз доводилось видеть, как измученные, обреченные на пытки и долгую, мучительную и неизбежную смерть, люди бросались на эту проволоку, выбрав для себя быстрый конец, предпочтя его бесконечным унижениям и боли. Похоже, это был ее единственный выход. Лучше умереть, чем быть шлюхой! Нужно только набраться смелости.       За что ей цепляться в этой жалкой, ничтожной жизни? Какой смысл в том, чтобы продержаться еще день, еще месяц? А что потом? Все это никогда не закончится, ничего не изменится, для таких, как она, нет будущего. Разве что в качестве рабыни и подстилки. Она не могла поверить в то, что эти мужчины, такие же заключенные, как она, хотят этого, пользуются сексуальными услугами женщин, которых отправляют делать это под дулом пистолета. Они просто насилуют их! В таком случае они сами не лучше нацистских выродков! Ей уже не раз приходилось замечать, как жестоки люди по отношению к себе подобным. Как стараются выслужиться перед немцами, добиться их благосклонности, доложив на соседа или подставив под удар коллегу по цеху. Такие пытались выжить любой ценой, забыв про совесть и честь, теряя всякий человеческий облик, становясь и впрямь теми недолюдьми, которыми их всех считали. Элла не хотела стать такой.       Съежившись за одной из высоких, многоэтажных кроватей-нар, она замерла, когда услышала скрип отворяемой двери и голоса вошедших. Они искали ее. Обшаривали каждый угол.       Выглянув из-за кровати, Элла увидела троих солдат. Мысленно прикидывая расстояние до оставленной открытой двери, сквозь проем которой на дощатый пол падал широкий луч света, освещая тусклое помещение барака, Элла чувствовала, как ее сердце выбивает гулкие удары, от которых переворачивалось все внутри. Сможет ли она успеть, проскользнуть наружу незамеченной? Солдаты неспешно следовали вдоль рядов кроватей, заглядывая за каждую из них, и Элла слышала размеренный стук подошв их сапог. Улучив момент, когда они повернулись к ней спиной, девушка тихонько выползла из своего убежища и рванулась к открытой двери. — Стоять! — послышался грубый окрик за ее спиной, но Элла не обернулась. Она побежала вдоль бараков, петляя меж их деревянными остовами. Те, что следовали за ней, не могли выстрелить, потому что она то и дело сворачивала за угол, усложняя им задачу.       Шрайдер, направлявшийся к одному из административных зданий, замер на месте, увидев ее, и Элла, толком не осознавая, что она делает, бросилась к нему, чуть не врезавшись в его грудь, и прежде чем ее схватили, успела отчаянно пролепетать: — Пожалуйста, помоги мне. Видимо, от страха она потеряла рассудок, если решилась обратиться за помощью к своему злейшему врагу. Но ей больше не от кого было ждать спасения. — Что происходит? — Фридрих выглядел озадаченным и слегка раздраженным. — Герр унтерштурмфюрер, простите, что она вас побеспокоила. Мы сейчас же ее уберем. — больно заломив ей руку, солдат хотел было оттащить девушку в сторону, но Фридрих жестом остановил его. — Что она натворила? — Эта еврейка сбежала прямо из кабинета доктора Лоллинга. — солдаты переглянулись. — Нам было приказано разыскать ее и привести обратно. — Герр унтерштурмфюрер, эта тварь пряталась за кроватью в бараке. Больше двух часов ушло на ее поиски. — с какой-то особой гордостью немец грубо встряхнул ее. — По всему лагерю искали! Теперь эта крыса получит по заслугам! Умоляющий, отчаянный взгляд Эллы, устремленный на него, заставлял Фридриха чувствовать себя обязанным что-то предпринять. Не мог же он и в самом деле допустить, чтобы они увели ее и подвергли каким-то медицинским опытам, пускай бы даже эти опыты и пошли на пользу всей нации. — Я сам разберусь с ней. — сказал он тоном, не терпящим возражений. Что она с ним делает? Фридрих старался не смотреть на нее, но эти бездонные глаза, полные слез и боли, пронизывали его насквозь, и сердце замирало в груди от какого-то странного сострадания, неизвестного ему прежде. — Но герр унтерштурмфюрер, — солдат попробовал было воспротивиться, непонимающе глядя на него. — У нас есть четкий приказ, доставить ее… — Я сам доставлю ее, куда нужно. — оборвал его Фридрих. — Вам не о чем беспокоиться, рядовой. Его плотно сжатые челюсти и тонкая линия губ в сочетании с этим холодным взглядом, от которого мог бы поникнуть самый хищный и свирепый зверь, заставили солдат отступить. — Как скажете, герр унтерштурмфюрер. — И что там хотел сделать с тобой этот безумный ученый? — спросил Фридрих, едва только их оставили наедине. Вместо ответа девушка жалобно всхлипнула, отводя взгляд. Потирая руку, на которой солдат оставил синяки, и все еще дрожа мелкой дрожью, она не находила слов, чтобы объяснить ему… — Что ж, если не хочешь говорить, видимо, не случилось ничего серьезного. Стоит позвать их обратно… — он сделал вид, что собирается окликнуть удаляющихся охранников и поднял руку, чтобы подать им знак. — Нет, — взмолилась Элла. — Пожалуйста! Ему не хотелось мучить ее, наоборот, с трудом удавалось побороть в себе желание притянуть ее к себе, склониться над этим заплаканным лицом и, взглянув в глаза, сказать ей, что все позади, что он ее защитит. Однако, это было бы уже слишком. Он не мог допустить, чтобы она думала, будто не безразлична ему! — Ты язык проглотила?! Еврейка смотрела на него затравленно и как-то смущенно, будто пыталась что-то сказать, но не могла. Отведя ее в сторону, за один из бараков, подальше от посторонних взглядов, немец снова спросил: — Так и будешь молчать? Ты сказала, что тебе нужна помощь. И у меня есть два вопроса. Первый. — он пристально посмотрел на нее. — Помощь в чем? И второй. — мужчина склонился над ней и вкрадчиво проговорил. — С чего ты решила, будто я стану тебе помогать? Девушка перестала плакать, но лицо ее залилось краской негодования. В самом деле, как она могла подумать, что он ей поможет? — Ты сам предлагал мне помощь и говорил, что я могу обратиться, если мне что-то понадобится. — эти слова дались ей с трудом, и каждое из них жгло гортань, словно раскаленные угли. — Да, говорил. — согласился Фридрих. — Но это было до того, как ты и твои еврейские дружки попытались меня убить! — Они мне не дружки. — Элла опустила голову, признавая правоту его слов. — И ты не должен помогать мне, это правда. На самом деле я этого от тебя и не жду. Я не знаю, почему решила, будто… — она запнулась и голос ее задрожал, как натянутая струна. — Я просто не переживу этого! — выпалила она. — Чего именно не переживешь? — ее страх и отчаяние невольно передавались и ему, а в голове сами собой возникали картины пыток, на которые он уже успел вдоволь насмотреться за время службы здесь. Они так и не начали ему нравиться. — Они хотят… — Элла пыталась подобрать нужные слова, но под его взглядом краснела и не могла произнести то, что намеревалась. — Они хотят… меня изнасиловать. — потупив глаза в землю, девушка чувствовала, как загораются изнутри ее щеки. — Кто? Доктор Лоллинг? — такого ответа Фридрих точно не ожидал услышать. Но недоумение на его лице сменилось насмешливой ухмылкой, когда девушка пояснила: — Да нет же! Он хочет отправить меня… ублажать заключенных! — еврейка метнула в него испепеляющий взгляд из под ресниц, за то, что он вынудил ее произнести это вслух. — Ах вот оно что, — теперь до него начало доходить, что к чему. Фридрих, конечно же знал о существовании, так называемого, лагерного борделя. Здоровых и более менее симпатичных молодых девушек отбирали для работы проститутками. За дополнительную порцию еды и кое-какие поблажки многие из них соглашались на эту работу весьма охотно, но были и такие, что предпочитали смерть бесчестию. Некоторым из его товарищей нравилось ходить туда, как в зоопарк, чтобы поглазеть, как спариваются эти животные. Все соития происходили публично, что сам Фридрих считал отвратительной мерзостью. — А что, собственно, тебя не устраивает? — насмешливо поинтересовался он. Подумать только, еще недавно она говорила, что ненавидит его и называла насильником, а теперь обратилась к нему за помощью. Фридрих всеми силами старался изобразить полное безучастие. — Это ведь твой народ. Думаю, там найдутся милые еврейские парни, тебе под стать. С ними тебе будет куда приятнее, чем с бездушным убийцей. Правда же? — он не знал, зачем сказал это, как не знал и того, по какой причине хранит в памяти все, что было сказано этой своенравной еврейкой в его адрес. Ее взгляд был красноречивее любых слов, он, будто прожигал его насквозь своей ненавистью и презрением, заставляя чувствовать себя последней тварью и предателем. Почему из-за нее он должен чувствовать себя так?! Эта еврейка для него никто, просто… вещь, которой он пользовался. Но внутри все закипало при мысли, что ею будут пользоваться другие. Те, кто ее не достоин. Она слишком хороша для них. И она просто его. Что за мужчиной он будет, если позволит этому случиться? Он видел, что она вот-вот расплачется, но вместо того, чтобы проявить милосердие, которое он считал непростительной слабостью, вместо того, чтобы дать волю тому светлому порыву души, побуждающему его утешить Эллу, обратиться к ней с нежностью, он язвительно добавил: — Да, понимаю, я задал тебе высокую планку и тебе сложно перейти на более низкий уровень. — смакуя каждое слово, Фридрих наблюдал, как бледнеет и багровеет ее лицо. — Но, как ни прискорбно это признавать, это твой уровень. — с нажимом выдавил он и его рот искривился в надменной ухмылке. — Подонок! — Элла не успела опомниться, как ее рука сама по себе взметнулась в воздух и влепила ему звонкую пощечину. Почему он не успел перехватить эту руку? Просто не ожидал, что у низшего существа хватит духа? Теперь то ей точно конец. Девушка невольно прикрыла рот ладонью и попятилась назад, увидев, каким хищным гневом налились его глаза. Он мельком огляделся по сторонам, и, удостоверившись, что никто не видел, как еврейка посмела ударить чистокровного арийца, офицера СС, угрожающе шагнул к ней.       То, что она совершила, казалось чем-то невероятным. Эта жидовка перешла все границы. Но что он мог с ней сделать? Пристрелить ее? Этим он сейчас только окажет ей услугу. Девушка зажмурилась, очевидно ожидая удара, когда он поднял руку. Опустив ладонь на ее тонкую шею, Фридрих почувствовал, как бьется жилка под его пальцами, и как взмокла до липкости ее бархатная кожа. Кажется, вся дерзость и отвага покинули ее. — Нет, я не стану тебя бить. — успокоил он ее. — Знаешь, что сейчас произойдет? Еврейка открыла глаза и он увидел в них затаенный ужас. Интересно, о чем она сейчас подумала? Те мысли, что приходили в голову ему, Фридрих отчаянно гнал прочь. Она тяжело и прерывисто дышала и он замечал, как вздымается ее грудь под грубой тканью одежды. — Сейчас я отведу тебя к Лоллингу, а когда он с тобой закончит, я лично сопровожу тебя на твою новую работу. — он почувствовал, как дернулся нерв под ее кожей, а сам он снова ощутил противный укол совести, нашептывающей ему, что она права и он действительно гнусный подонок, заслуживающий лишь презрения. — Там будут не только евреи. — по правде сказать, никаких евреев там быть не могло, для них были запрещены подобные утехи, но ему нравилось ее подначивать. — Еще русские, поляки, может быть тебе повезет и даже немец найдется, какой-нибудь антифашист. Некоторые из этих животных любят, когда женщина сопротивляется. — он внимательно следил за ее реакцией, медленно скользя кончиками пальцев по нежной горячей коже. — Рассказать тебе, что они сделали с последней? Она тоже говорила, что лучше умрет, чем позволит кому-то коснуться себя. Умирала она медленно… Элла держалась, но он видел гримасу боли и отвращения на ее лице.       Он был тем, кто лишил ее невинности. Он был первым и пока что единственным. Глупо было надеяться, что для него это что-то значит, что его это к чему-то обязывает. А ведь когда она бросилась к нему за помощью, да, неосознанно, спонтанно, разве в глубине ее души не теплилось что-то древнее, как мир, подсказывающее ей, что он должен защитить ее, потому что… она его? Но на самом деле все оказалось куда примитивнее. Он всего лишь воспользовался ею, а теперь не прочь передать в пользование другим. Отступив на шаг, он сказал: — Я мог бы избавить тебя от этого. — девушка взглянула на него с недоверием, но в глазах ее промелькнула отчаянная искра надежды. — Конечно, у всего есть своя цена. — Чего ты хочешь от меня? Что еще я должна сделать? — ее голос прозвучал надломленно и сама она имела довольно жалкий вид, но Фридриху она показалась особенно трогательной в этой своей разбитости и беспомощности. — Ты красивая девушка. Как для еврейки. — проговорил он словами Томаса. Какая уже разница, он и так обречен, вместе с нею. Ее имя было в дневнике, и как только Лориц до него доберется, все будет кончено для них обоих.       Каждый день ожидания казался ему бесконечным, и уже почти смирившись со своей участью, Фридрих хотел лишь одного, чтобы это все побыстрее закончилось. В очередной раз видя ехидную ухмылку коменданта, любезно беседующего с ним, он задавался вопросом, не играет ли тот с ним, как кошка с мышкой, уже зная всю правду, это было бы в духе Лорица. Он говорил, что до сих пор у него не было времени продолжить чтение, но тетрадка терпеливо дожидается в кабинете, а образцы почерка всех его подчиненных будут собраны в ближайшее время. Напрасно Фридрих заставлял заполнять бумаги, которые относил Лорицу, своих солдат, и прятал те из них, что были расписаны им собственноручно. Это лишь оттягивало неизбежное. Так может стоит позволить себе еще раз насладиться тем преступлением, что уже было совершено? — Представь, что у тебя есть выбор. — сказал он. — Выбор между мной и этими… недолюдьми. Кого бы ты выбрала? — Выбор? — девушка горестно усмехнулась и покачала головой, так, будто и ожидала чего-то подобного. — Ты ставишь меня перед выбором, чьей шлюхой я предпочту быть?! — Называй это, как тебе угодно. Но да, у тебя есть выбор. Я всегда тебе его даю. В отличие от них. — Какое благородство! — ей хотелось рассмеяться, но она заплакала, истерично всхлипывая и прикрывая лицо рукой. Хотелось выругаться, так, как она никогда раньше не ругалась. Хотелось послать его ко всем чертям. Но… если ей суждено в любом случае быть подстилкой, то разве не лучше быть подстилкой для одного, нежели подстилкой общего пользования? Да, пускай лучше это будет он, тот, кому она уже принадлежала.       Подняв на него взгляд, девушка долго смотрела, не мигая, ему в глаза, смотрела так, что становилось стыдно и хотелось отвернуться. — Обещай мне, что не допустишь ко мне больше никого! Обещай, что будешь только ты один! — это прозвучало, как требование, но он не задумываясь его удовлетворил. — Обещаю. — Ты сдержишь это обещание? — то, что она сомневалась, задело его. — Немецкие мужчины держат слово. — Даже, если это слово дано еврейке, недочеловеку? — в ее глазах читалась неизмеримая боль. — В первую очередь я даю это слово себе. — может так ей будет проще ему поверить. Он не понимал тех, что считали, будто слово стоит держать только перед равными. Даже самое ничтожное создание заслуживает на то, чтобы обещанное ему было исполнено. — Хорошо. — Элла вытерла слезы тыльной стороной ладони и, сделав глубокий вдох, попыталась успокоиться. — И… ты хочешь… прямо сейчас? — она взглянула на ряд пустых бараков. И все это было настолько мерзко, по скотски, с его стороны, что на душе стало гадко и противно. Она ведь от него другого и не ждала. Потому что…чего еще можно ожидать от таких, как он, от бездушных машин? — Забудь. Я просто тебя проверял. Она смотрела на него, не понимая. — Проверял? — Да, простое любопытство. Эксперимент. Тебе не нужно спать со мной, чтобы спастись от работы в борделе. Я решу этот вопрос, тебя не тронут.