Часть 18

      Ему показалось или она действительно смотрела на него с благодарностью? Впервые. Будто он не враг ей. Будто он человек. Она поверила ему и теперь он уже готов был сделать все, что угодно, лишь бы оправдать это доверие и доказать ей, что немецкие мужчины действительно держат слово. Она думает, будто ему неведома честь и благородство. И тем важнее для него было показать ей, что это в нем присутствует. Что он не такой подонок, каким она его считает. Да, он понимал, насколько глупо что-то доказывать еврейке. Ему должно быть наплевать, что она станет думать о нем! Но это новое, неведомое прежде чувство, побуждало его быть лучше. Или по крайней мере казаться. Лучше в ее понимании. Хуже в своем собственном.       То, что он покрывал и защищал еврейку, само по себе было смешным и нелепым. Но представив, что после него у нее будут другие, которые будут мять и терзать ее тело, он понял, что скорее пристрелил бы ее, чем отдал этим свиньям. Тот факт, что она согласилась на его условия, согласилась быть его, предпочла его этим грязным ублюдкам, приятно льстил ему. Как бы еврейка ни ненавидела его, она все же признаёт его превосходство, пусть даже чисто физиологически. А он… он готов был забыть даже то, что она была предательницей, которой почти удалось убить его. Забыть, что он клялся себе вычеркнуть ее из своей жизни и памяти, не смотреть на нее, воспринимать, как одну из многих. Забыть, как сильно она его ненавидит, и как сильно презирает ее он сам. Обо всем на свете он мог забыть, когда она смотрела на него вот так. Доверчиво. Беспомощно. С готовностью… отдаться. Ведь она бы сделала сейчас все, что он потребует. И в памяти против воли всплывали образы, которые он так усердно и безуспешно гнал прочь все это время. Элла на коленях у его расстегнутой ширинки. Его пальцы цепляются ей в волосы. А ее влажный, горячий рот обхватывает его член… Элла, извивающаяся и стонущая под ним. Ее ногти, впивающиеся ему в спину и ощущение упругости и тесноты, мучительное блаженство, от которого хочется кричать… От одних воспоминаний об этом его бросало в жар. Хотелось прикоснуться к ней, прижать ее к себе, такую хрупкую и напуганную, ищущую у него защиты. Потому что никто, кроме него не способен этого ей дать. Он уже почти жалел о том, что взял свои слова обратно, что сказал ей, будто поможет ей безвозмездно. — Это правда? — недоверчиво спрашивала она, глядя ему в глаза. — Мне не нужна твоя еврейская плоть. — как можно более цинично отвечал он ей, не в силах выдержать этот умоляющий взгляд.       Он оставил ее дожидаться под дверью, пока беседовал с Лоллингом. Как и ожидалось, доктор был вне себя от злости. Еще бы, его подопытную зверушку пытались выхватить у него из-под носа. — Ее выходку ни в коем случае нельзя прощать! — возмущенно тряся руками кричал он. — Сука должна знать свое место! Она должна понимать, так, как она хочет, не будет! Невозможно просто сбежать из моего кабинета, прятаться от охраны и при этом избежать наказания! — Она не избежит наказания, уверяю вас. — спокойным голосом продолжал настаивать на своем Фридрих. — Но комендант выбрал ее. Шлюха не может работать в его доме, накрывать на стол, согласитесь. — Безусловно! Но я уверен, что герр Лориц сможет найти для этой работы кого-нибудь еще. — Как и вы могли бы найти для работы в борделе кого-нибудь еще. — парировал Фридрих, продолжая буравить доктора своим холодным, немигающим взглядом. — Списки уже составлены. Если хотите, можете лично поговорить об этом с герром комендантом и высказать ему свои пожелания. — Фридрих прекрасно знал, что Лориц сейчас в отъезде. В какой-то момент он сам удивился тому, как искусно он был способен лгать, глядя оппоненту в глаза. Как самый мерзкий из евреев, подумалось ему. Связавшись с жидовкой, он не успел опомниться, как превратился в того, кто заслуживает не меньшего презрения. И вот, он уже без зазрения совести лгал ради нее своим, изворачиваясь, как мерзкий гад. Он был противен сам себе, но не мог, просто не мог иначе… — Я хотел бы увидеть эти списки. — все же сдался Лоллинг. — Как скажете. — он готов был переписать потом начисто весь журнал, пускай это и отнимет у него целую ночь. — Тебе не нужно возвращаться на склад. — сказал он ей после, когда все было улажено. — Сегодня ты поработаешь в другом месте. — Заметив, как девушка напряглась, вопросительно глядя на него, Фридрих поспешил ее успокоить. — Не в борделе. Этот вопрос решен. Они тебя не тронут. — Но она будто видела некую недосказанность в его словах, ощущала какой-то подвох, и продолжала буравить его своим темным, настороженным взглядом. — Конечно, мне пришлось подыскать убедительные доводы для доктора. — пояснил он. — Не понимаю, почему он был так на тебя нацелен. — Фридрих нахмурился, подбирая нужные слова. — В общем, мне пришлось объяснить ему, что ты уже была избрана для другой работы. Коменданту нужна девушка для уборки дома перед праздником. Его сейчас в доме нет, тебе нечего опасаться. Теперь она действительно смотрела на него с благодарностью. — Я не думала, что ты поможешь. — как-то робко и нерешительно начала она. Он видел, что слова благодарности даются ей с трудом. — Почему ты сделал это? Ты ведь меня ненавидишь. Я пыталась тебя убить… — в ее глазах читалось искреннее непонимание. «Может быть потому, что я не такой подонок, каким ты меня считаешь?» — хотел сказать он, но вместо этого лишь цинично пожал плечами. — Ненавижу? Какая глупость. Разве кот ненавидит мышей, охотясь на них? Не стоит воображать, будто вы достойны нашей ненависти. — в конце концов, глупо было злиться на нее за то предательство. Да и можно ли назвать ее поступок таковым? — Мы с тобой расовые враги, и ты всего лишь пыталась уничтожить своего врага. У тебя не получилось. И твои соплеменники заплатили за эту попытку своими ничтожными жизнями. Так будет с каждым, кто попытается. А то, что я сделал… Не думай, что я сделал это для тебя. Расовые враги? Элле с трудом удалось сдержаться, чтобы не высказаться на этот счет. Убийца, истребляющий ее народ по причине того, что он якобы менее достоин жить, считает, что она ему расовый враг! Он всерьез верит, будто она желала его смерти лишь из-за этого?! После всего, что он с ней сделал! Расовые враги, подумать только! И все же, он помог ей избежать самой страшной участи… — Так и почему же ты это сделал? — снова, с непониманием в голосе, переспросила она. — Потому что могу. В конце концов, разве столь важно почему? Он спас ее, несмотря на все, что было… Ничего не требуя взамен? В это верилось с трудом. Элле казалось, что он передумает и прикажет ей снова… сделать то, на что она сама согласилась. Этим согласием, этим выбором, она будто отдавала себя ему, признавая себя его собственностью. Да, лучше его, чем … шлюхой в борделе. И если он потребует свое, она не имеет права сопротивляться. Однако, Шрайдер ничего такого не требовал, что было на него совсем не похоже. Он не пытался коснуться ее, как раньше. Может быть, уже насытившись ею, он и правда потерял к еврейской плоти всякий интерес? Элла мысленно молилась, чтобы так оно и было. Чтобы ей не пришлось снова…       Он отвез ее в дом коменданта вместе с несколькими другими девушками, которых отобрали для уборки и подготовки дома к предстоящему празднику.       Ко Дню рождения фюрера комендант собирался устроить очередную пирушку. Все знали о том, что он растранжиривает государственные деньги, урезая рацион заключенных до невозможного, покупая вместо этого дорогие подарки своей любовнице и развлекаясь в свое удовольствие.       Кое-кто из офицеров жаловался на него, в том числе на его излишнюю жестокость, в следствие которой нередки были самоубийства среди служащих. Не все могли со спокойной совестью исполнять его приказы. Фридрих думал о том, как он поступит с ним, когда узнает о его предательстве. Лориц хорошо к нему относился, и тем сильнее будет его ярость, когда он поймет, что раздаривал свое расположение недостойному.       Молодой немец понимал, что его дни сочтены. От него уже ничего не зависит. Элла думает, будто он обладает достаточной властью, чтобы защитить ее, но скоро он сам превратится в такого же бесправного заключенного, как она. Его происхождение, его голубые глаза и светлые волосы не защитят его от гнева Рейха, законы которого он предал. И тем не менее ему хотелось облегчить ее участь, пока он еще мог это сделать. Он не знал, сколько времени у них осталось. Возможно, Лориц уже прочел дневник и лишь выжидает удобного момента, чтобы нанести ему удар побольнее? Возможно, он прочтет его сегодня или завтра? Нет, сегодня вряд-ли. Фридрих не думал, что он станет брать его с собой в деловую поездку в Берлин. Скорее всего, дневник все еще находится у него в кабинете. В прошлую встречу он обмолвился, что хранит его в ящике своего стола. Конечно, он мог и переложить его, куда угодно. Но в любом случае дневник где-то в доме!       Отчаянная мысль, навязчиво вертевшаяся в его мозгу, не давала покоя. Возможно, это для него последний шанс. И для нее тоже. — Знаешь, когда будешь прибираться в доме, — он не знал, как сказать ей. То, что он собирался ей поручить, было незаконным и опасным для них обоих. Но хуже, чем есть, уже быть не могло. У него просто не оставалось выбора. Да и у нее впрочем тоже. Легко можно было догадаться, что сделают с ней после того, как узнают обо всем… Конечно, в том нет ее вины. И если бы он мог, то, пожалуй, взял бы все на себя. Сказал бы, что принудил ее. В сущности, так оно и было. Вот только это не имело никакого значения. Еврейка, вступившая в половую связь с арийцем, была обречена. И всем будет плевать, вступила она в эту связь добровольно или нет. Она виновна в силу своего происхождения. — Ты должна будешь выполнить еще кое какую работу, лично для меня. — он пристально смотрел ей в глаза, все еще раздумывая, можно ли ей довериться. А что, собственно, ему оставалось? — Ты возьмешь там одну вещицу, тетрадь, он хранит ее у себя в кабинете. Просто черная тетрадь в кожаном переплете, немного обгоревшая. Принеси ее мне. Это очень важно. — Под ее пронизывающим взглядом он вдруг почувствовал себя так глупо и неловко, словно она уличила его в чем-то унизительно постыдном. Кем она посчитает его, гнусным вором? И почему его это должно волновать?! — Эта тетрадь моя. Она попала к Лорицу по ошибке. — он все же зачем-то начал оправдываться. Так вот почему он помог ей! Он сделал это вовсе не для нее, в чем, собственно, сразу же и признался, а ради своей собственной намеченной цели. Элла почувствовала, как что-то неприятно кольнуло внутри. Наивная. Она уж было подумала, что в нем проснулось что-то похожее на совесть, что-то человеческое. Подумала, будто он проявил к ней сострадание. Подумала (Господи, как глупо!), будто ему не безразлично, что с ней будет! — Ты просишь меня помочь тебе? — поначалу ей показалось, что она ослышалась. Вряд ли Шрайдеру могла понадобиться помощь еврейки. И вряд ли он всерьез мог надеяться, что она станет ему помогать. — Поверь, это и в твоих интересах тоже. — немец смотрел на нее так, что у девушки не возникало сомнений в том, что выбора он ей не оставит. — В моих интересах? И что же такого в этой тетради? — настороженно спросила Элла. — Неважно. Все, что тебе нужно знать, что она хранится у коменданта в столе, в его рабочем кабинете. Конечно, она может быть не только в столе, если ее там не окажется, тебе следует поискать в других местах, например, в его спальне. Фридрих выглядел до странного взволнованным. Его лицо слегка раскраснелось, а взгляд был упрямым и непоколебимым. Почему это так важно для него, что такого может быть в той тетради и какое отношение это имеет к ней самой? Почему в конце концов Шрайдер не может сам пойти туда и украсть ее?! Хочет подставить под удар ее? Естественно, рисковать жизнью еврейки куда проще, чем своей репутацией. — А если я не сделаю этого, то что? Ты убьешь меня? — спросила она, с вызовом глядя ему в глаза. И он стушевался, на миг опустив взгляд, тем самым проигрывая ей. Ариец никогда не должен отводить глаза. — Просто сделай это. — с нажимом выговорил он, не отвечая на ее вопрос. Разве она не в долгу перед ним? Разве он не сделал для нее гораздо больше, чем должен? Но в то же время, он понимал, что поступал с ней гораздо хуже, чем ему разрешалось. Если бы только он держал себя в руках, если бы вел себя сдержанно, как и подобает немецкому мужчине, а не поддался этим противоестественным, преступным чувствам, обуявшим его, то ничего бы этого не было! Только он сам виноват в том, что случилось.       Улыбающаяся Марлен, встретившая их на пороге дома, восторженно щебетала ему о предстоящем торжестве, небрежным взмахом руки отослав прибывших девушек внутрь, при этом брезгливо отступив на шаг в дверях, чтобы, не дай боже, не соприкоснуться с представительницами низшей расы. Она приказала своей горничной-чешке, прилизанной и услужливой, проследить за этой «швалью», чтобы ничего не стащили и выполняли указания, как следует. — Если я обнаружу в доме пыль или грязь, то сама лично пристрелю их всех, не дожидаясь Ганса. — засмеялась она. — Заодно поупражняюсь в стрельбе. — она с гордостью продемонстрировала Фридриху новенький «Вальтер». — Ганс подарил его мне и обещал научить им пользоваться. И мне просто не терпится его на ком нибудь испробовать. Фридрих хотел сказать ей, что женщине гораздо больше подходит роль прилежной жены и матери, нежели жестокого воина, но благоразумно промолчал. Он думал, что сможет оставить Эллу в безопасности в отсутствие Лорица, но теперь приходилось в этом усомниться. — Не хотите остаться на чай? Вы и ваши солдаты? — девушка мило улыбнулась, приглашая его в дом. Но Фридрих сослался на неотложные дела и обещал прислать кого нибудь из своих людей вечером, чтобы забрать заключенных.       Однако, он приехал за Эллой лично, весь день промаявшись в тревожном ожидании. Когда она спустилась с крыльца, он уже ждал ее и других девушек у выхода со своими солдатами, чтобы отвезти обратно в лагерь. — Тетрадь у тебя? — нетерпеливо осведомился немец, когда она подошла к машине. Он стоял к ней в пол-оборота, глядя в сторону, дабы не привлекать лишнего внимания. — Нет. — так-же тихо бросила она в ответ, садясь в машину. — Ящик оказался закрытым. — Ты смотрела в других местах?! — прошипел Фридрих. Мельком взглянув на него, девушка успела заметить выражение досады на его лице. Шрайдер готов был взвыть от злости. Столько усилий и все оказалось зря! — Я искала везде. Ее нет. С трудом сдержавшись, чтобы не выругаться, он молча махнул рукой своим людям и забрался в машину. Наверняка Лориц носит ключ при себе. А значит, нет шансов добраться до этого чертового дневника. Зачем он только завел его?! Все то, что он туда записывал, а Фридрих прокручивал в памяти каждую строчку, воссоздавал каждое написанное слово, было погибелью для него. Он сам себя уничтожил. А заодно и Эллу. За нее почему-то вдруг стало особенно обидно…       Все дни до возвращения Лорица он отсчитывал, словно в ожидании казни. Новоприбывшие заключенные, которых муштровал Вернер, вызывали в его душе все больше сочувствия по мере того, как он начинал представлять себя на их месте.       Обритый налысо немец, работавший наравне со всеми остальными, совершенно не вписывался в общую картину грязи и безнадежности. У него были голубые глаза, как и у Фридриха. Он был высок и хорошо сложен. Даже в таком жалком состоянии он не был похож на одного из унтерменшей. Он мог бы носить форму СС, а не полосатую робу. — За что ты здесь? — поинтересовался Фридрих. Заключенный посмотрел на него так, будто ожидал очередной издевки в свой адрес. — Полюбил ту, которую наш фюрер любить запрещает. — уголок его губ приподнялся в кривой усмешке. — В наше время любить — это вообще страшное преступление, так ведь? — Он осквернил расу, совокупившись с еврейкой. — с отвращением выплюнул Вернер, услышав их разговор и подойдя поближе. Фридрих почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Почему? Почему ты это сделал? — хотел бы он сам найти ответ на этот вопрос. — Разве мало вокруг достойных немецких девушек? — Вам этого никогда не понять. — это прозвучало насмешливо, хоть и с некоторой ноткой грусти. В глазах заключенного Фридрих увидел какое-то горделивое превосходство. Чего именно ему никогда не понять? Каково это любить? — О да, нам никогда не понять, как можно опуститься так низко. — с презрением высказался Вернер. — Подумать только. Трахаться с этими… животными. — он презрительно поморщился. — Ты и сам превращаешься в еврея, если делаешь это! Фридрих надеялся, что товарищ не заметит перемены в его лице, не заметит, как сильно он покраснел и как вспотели его руки. Предоставив ему наслаждаться унижением заключенных в одиночестве, он направился к складу, где работала Элла.       Что он хотел ей сказать? Что пытался защитить ее, но не смог? Что он сам скоро окажется в полосатой робе, а она умрет? Умрет из-за того, что ему захотелось…чего? Ласки? Близости? Того, что люди называют любовью? Нет, она все равно не поймет, только посмеется над его глупыми, противоестественными чувствами, которым он и сам не мог найти объяснения.       Фридрих смотрел, как она выходит из домика-склада, в своей легкой косынке и арестантском платье, как замедляет шаг, будто чувствуя на себе его взгляд, но не оборачивается, медленно идет дальше, по направлению к своему бараку. Ее рабочий день окончен и она не торопится. Она выглядит уставшей. Смотрит в сумеречное небо. У них одно небо на двоих, в него разрешается смотреть и евреям, и немцам.       Он тяжело вздыхает, провожая ее взглядом, пока девушка не скрывается за углом барака, и отправляется к себе. Если он и чувствует что-то, она об этом никогда не узнает. Никогда! Пускай это умрет вместе с ним…       Они праздновали День рождения фюрера в саду. Играла музыка. На террасе комендантского дома накрыли стол. Несмотря на то, что еще по весеннему прохладно, светит солнце, и всем, за долгую зиму истосковавшимся по его лучам, хочется веселья и легкости. От бравых речей о славе фюрера и величии Рейха, плавно перешли к песням и дурачеству. Пиво и вино многим развязали языки и, обычно, угрюмые и сдержанные эсэсовцы, превратились в озорных мальчишек.       Кто-то вспоминал о прошлом, кто-то пытался рассмешить девушек-надзирательниц, которые в мужском коллективе всегда были в центре внимания. Запели «Эрику» и некоторые пошли танцевать.       Фридрих смотрел, как его друг отплясывает с Хильдой, умело скрывая свою хромоту. Он знал, каких усилий ему это стоило и какие мучения причиняло ему порой его увечье. Прокружив ее еще разок, Вернер наградил возлюбленную страстным поцелуем, под громкие аплодисменты и одобрительные возгласы товарищей, и, оставив ее танцевать с Гретой, в окружении веселых, раскрасневшихся солдат, вернулся к столу за еще одним бокалом пива. Фридрих сделал вид, что не заметил его уловки. — Все, как в старые добрые времена. — он улыбнулся, присоединившись к другу. Девушка, что прислуживала за столом, долила им в бокалы еще пива и он невольно скользнул взглядом по сторонам, выискивая Эллу. Только что она была где-то здесь. — Да. — согласился Вернер. — Иногда я скучаю по Наполе. Хотя, — он улыбнулся, не сводя взгляда с танцующей Хильды. — Тогда у нас не было таких очаровательных подруг. Девушка заливисто смеялась, кружась в танце, и ее настроение передавалось и Вернеру. Воспользовавшись моментом, Фридрих осторожно поинтересовался, о чем именно он недавно говорил с комендантом. — Лориц обмолвился, что у тебя есть какие-то предположения насчет случившегося. Вернер смерил его странным, словно, изучающим взглядом и, отойдя в сторону, достал портсигар. Облокотившись о деревянное ограждение террасы, он закурил, все так же внимательно всматриваясь в лицо друга. — Я думаю, что за этим стоит кто-то из наших. — Вернер смотрел на него так, будто он мог что-то знать. — Что привело тебя к таким выводам? — Наблюдения. — уклончиво ответил тот. — Некоторые из наших товарищей ведут себя весьма подозрительно. Не замечал? — Я не задавался целью выискивать предателей среди своих. — Фридрих решил ответить столь же неопределенно. — Что именно кажется тебе подозрительным? Стоило ли говорить о том, что ему самому теперь казалось подозрительным все? У него не было сомнений в том, что дневник Лорицу подбросил кто-то из своих. Скорее всего это был Томас. Он был в этом почти уверен. Никто, кроме Томаса не видел его той ночью, направляющимся к залу со стопкой тетрадей и фотографий, которые он затем безжалостно бросил в горящий камин. И как еще расценивать его реплику о том, что Элла красива? Что это было, если не явный намек на то, что он в курсе его связи с еврейкой? Но у Фридриха не было доказательств. Что он мог предъявить своему подчиненному? Что он мог сделать? Прижать его к стенке и потребовать объяснений? Сказать, что он все знает? Поинтересоваться, что такого он ему сделал, что тот задумал уничтожить его? Возможно, это были чисто идейные соображения и парню было противно терпеть в качестве своего командира мерзкого предателя и осквернителя расы? Возможно, он таким образом просто хотел выслужиться перед начальством? Но откуда он вообще узнал обо всем? Следил за ним? Как давно и с какой целью? Не просто так же ему пришло в голову извлечь из камина его полусгоревший дневник. Столько вопросов, постоянно роившихся в голове, по прежнему оставалось без ответов. Но что-то подсказывало ему, что эта история куда запутаннее. Возможно, Вернер прав, и крыса завелась среди них. Среди тех, кто давал присягу фюреру, среди тех, кто считался лучшими представителями высшей расы, среди тех, чья верность была возведена в абсолют. Был ли и он сам такой крысой? Если предают и ломаются даже самые лучшие и верные, чего тогда стоят все эти высокие идеалы и звучные слова о превосходстве немцев?       Его командир во Франции как-то раз сказал, что гниль поражает и самый первосортный плод. Так был ли он сам уже гнилым? Он так-же, как и раньше беззаветно любил Германию. Так-же, как и раньше готов был отдать за нее жизнь. Но в его сердце появилась червоточина. И у нее был образ Эллы. Может быть, Томас или кто там еще, поступает правильно, пытаясь от него избавиться? Таким, как он, не место в СС. Только не после того, что он совершил, не после того, что он начал чувствовать… Но может быть за покушением на его жизнь и всей этой антифашистской деятельностью в лагере, что так бесила Лорица, стоит один и тот же человек? Еще больший предатель, чем он сам. Если это Томас, то его нужно остановить. Он должен что-то предпринять. Но что? Возможно, Томас действует не один. Возможно, у него начиналась паранойя, ведь он уже подозревал в заговоре всех. Каждого, кто задавал ему странные, наводящие вопросы, кто смотрел на него слишком внимательно и пристально, будто желая показать, что знает о нем больше, чем стоило… — Сострадание и лояльность к заключенным. Молчание, когда остальные прославляют нашего фюрера. — перечислил Вернер качества потенциально подозрительной личности. Но тут же с усмешкой добавил. — Или же наоборот слишком рьяное исполнение своих обязанностей, чтобы пустить всем пыль в глаза и отвести от себя всякие подозрения. Фридрих вопросительно взглянул на него, не сдержав короткого смешка. — То есть, ты подозреваешь всех? — Можно и так сказать. — Вернер засмеялся. — И меня тоже? — Фридрих старался придать своему голосу шутливой небрежности, но напряжение, повисшее между ними, становилось все более ощутимым. — Только если предположить, что ты сам заманил себя в ловушку и пытался убить. — лукавая ухмылка не сходила с его лица, но глаза оставались жесткими и холодными, неподвижно следя за Фридрихом, за его реакцией на сказанные слова. — Знаешь, я тогда вспоминал нашу учебу в Наполе, какими мы были и о чем мечтали. Мне казалось невозможным, чтобы тебя могли отправить на тот свет какие-то грязные выродки, недолюди. Я сказал себе, что этого не может быть. Если Фридрих и погибнет, то как герой, в бою, погибнет за Германию. Я для себя хотел бы того же. Но видел тебя, неподвижно лежащего на земле, перепачканного кровью, без сознания, и в какой-то миг мне показалось, что для тебя уже все кончено. И я поклялся, что отомщу за своего друга. Всем им, этим тварям, посмевшим поднять руку на одного из нас. Пожалуй, это было самым трогательным и сентиментальным, что ему когда-либо доводилось слышать от Вернера. И Фридрих не знал, как реагировать на его слова. Он все еще не был уверен, не сокрыта ли в них определенная ирония. — Но, как видишь, я все еще здесь. И могу сам отомстить за себя. — улыбнулся он. — Да, мы им не по зубам. — Вернер положил руку ему на плечо. — Не хотелось бы тебя терять. Не так много осталось тех, с кем есть общие воспоминания. — А как бы ты поступил, если бы я все-таки оказался предателем? — необычная откровенность друга побудила его к ответной откровенности. — Я бы лично тебя убил. — не задумываясь ответил Вернер, а его губы изогнулись в кривой усмешке. — Уверен, окажись предателем я, ты поступил бы точно так-же. Фридрих не знал, что поразило его больнее, быстрота ответа друга, то, что данный вопрос даже не заставил его задуматься, или сама суть их верной эсэсовской дружбы. — Разумеется. Долг превыше всего. — с такой же натянутой улыбкой проговорил он.       Кто-то, уже изрядно захмелевший, очевидно, желая вспомнить юность, бодро затянул: «Vorwärts! Vorwärts! Schmettern die hellen Fanfaren, Vorwärts! Vorwärts! Jugend kennt keine Gefahren. Deutschland, du wirst leuchtend stehn Mögen wir auch untergehn…!!!»* Грета и Хильда звали его танцевать. Марлен открыто ластилась к Лорицу, присев на краешек стола, пока тот что-то сосредоточенно обсуждал с одним из своих офицеров. Фридрих прислушивался к их разговору, с напряжением выискивая среди снующих туда-сюда служанок Эллу.       Когда он увидел ее, такую грустную и потерянную среди всего этого безудержного веселья, ему захотелось увести ее отсюда, подальше от всех этих кровожадных арийских волков и волчиц, таких же, как он сам, жестоких и бездушных. Вот только разве для нее он чем-то лучше любого из них? Он не убил ее до сих пор только потому, что ему мешает это сделать то непонятное, мучительное чувство, засевшее занозой в сердце…       Он боялся, что кто-то заметит, как он смотрит на нее и заставил себя отвести взгляд, переведя его на Хильду, которая бесцеремонно уселась на колени к Вернеру, обвив его шею руками. (Если раньше они кое-как скрывали на людях свои отношения, то сейчас, осознав, что комендант не имеет ничего против некоторой фривольности в лагере, не стеснялись публично проявлять свои чувства.) На Лорица, который давно перестал обращать внимание на все происходящее, увлекшись какими-то подсчетами. — Принеси мне списки всех заключенных. — обратился он к своей секретарше. — Зеленая папка в ящике моего стола. — Сию минуту, герр комендант. — девушка иронично усмехнулась, доставая из кармана платья небольшой ключик. Так все это время он был у Марлен? Фридрих не сводил взгляда с ее удаляющейся ровной спины, пока остальные наполняли бокалы игристым вином и смеялись, переговариваясь меж собой. Когда девушка вскоре вернулась из дома с папкой в руках, он напряженно всматривался в ее лицо, и не зря, поскольку она с некоторым любопытством поинтересовалась у Лорица, заглядывая ему через плечо, пока тот листал бумаги: — Там, в ящике стола, какая-то черная тетрадь. Я не видела ее раньше. Она представляет собой какую-то ценность, раз уж ты хранишь ее под замком? — О да, — оберфюрер усмехнулся, глядя на нее, и окинув взглядом всех присутствующих, добавил погромче. — Принеси-ка и ее, пожалуй, тоже. Самое время развлечься. — он отодвинул папку в сторону и пояснил гостям. — Не так давно кто-то подбросил мне эту тетрадку прямо под дверь. А в ней обнаружилось такое… — он покачал головой и сделав паузу подытожил. — Думаю, вам всем интересно будет это увидеть. Прекрасная Марлен почитает нам вслух. Дорогая, принеси тетрадь. — он кивнул девушке и та, направляясь к двери, машинально хлопнув себя по карманам, с досадой поморщилась. — Ключ. Кажется, я забыла его на столе и не заперла ящик. — Тебе стоит быть более внимательной. Там хранятся важные документы.— шутливо пожурил ее Лориц и, указав на папку с бумагами, добавил. — Это можешь унести.       Фридрих бросил недвусмысленный, почти отчаянный взгляд на Эллу, то ли приказывая, то ли умоляя что-то предпринять, и та незаметно для остальных быстро выскользнула за дверь. Только бы она успела, мысленно взмолился он.       Он видел, как Марлен изящным движением руки собрала все бумаги в папку и направилась к выходу, постукивая каблуками. Нужно было задержать ее во что бы то ни стало! В тот момент, когда его мозг лихорадочно пытался найти для этого повод, девушка споткнулась на пороге и, схватившись рукой за дверной косяк, чтобы не упасть, выронила папку с бумагами, которые вмиг разлетелись по полу. Фридрих поспешил ей на помощь, принявшись их собирать, и постарался сделать это как можно медленнее. — Благодарю вас, Фридрих. Вы настоящий арийский рыцарь. — она одарила его лучезарной улыбкой, принимая папку из его рук. — Не стоит благодарить, это пустяк. Марлен, — окликнул он ее, когда девушка уже собиралась уходить. — Вы потеряли еще кое-что. — он поднял еще один затерявшийся листок и мельком взглянув на него, поинтересовался: — Что это? Списки заключенных? — Да. Бывших заключенных, можно сказать. Вчера их утилизировали. — немка самодовольно усмехнулась, и от ее улыбки по его коже пробежался холодок. — Теперь это только ничего не значащие номера, цифры на бумаге…       В этот раз ящик стола действительно был не заперт. А ключ лежал сверху, среди вороха каких-то бумаг. Выдвинув его, девушка с замиранием сердца обнаружила то, что искала. Черная обгоревшая тетрадь, вот она! На миг Элла замерла, оглянулась на закрытую дверь. Ее руки дрожали. Если ее застанут здесь, ей конец. Страшно было представить, что сделает с ней Лориц. Девушка быстро схватила тетрадь и сунула ее под одежду, прижав локтем, когда услышала в коридоре стук каблуков. В отчаянии метнувшись к двери, еврейка поняла, что было уже слишком поздно. Звук шагов быстро приближался, и она просто не успеет проскочить. Ее сердце отбивало бешеные удары, что отдавались шумом в ушах, а все тело застыло в оцепенении. Что делать? Она пропала! В панике окинув взглядом всю комнату, девушка бросилась к столу, под ним можно было спрятаться. Но в последний момент она подумала, что там ее легче всего будет обнаружить и кинулась к окну, обрамленному тяжелыми шторами, спускавшимися на пол с обеих сторон. Встав за одной из них, она услышала, как отворилась дверь и обладательница высоких каблуков, звучно стуча ими по паркету, прошла в комнату. Элла затаила дыхание, замерла, вжавшись в стену. Ей казалось, что штора колышется от ее дыхания, что она выдаст себя, и девушка в страхе зажмурилась. Она слышала, как отодвинулся ящик стола, как шуршали бумаги, слышала всем своим естеством недоумение немецкой девушки в той тишине, что повисла в комнате. — Черт, что за… — выругалась Марлен, не понимая, куда могла подеваться тетрадь. Она ведь видела ее всего несколько минут назад. Переворачивая все бумаги, хранившиеся в ящике, обшаривая все на столе и даже заглянув вниз, под стол, девушка застыла в изумлении. Как такое могло быть? Кто мог взять ее? Растерянно окинув взглядом комнату, она положила папку с бумагами в ящик, заперла тот на ключ и сжимая его в ладони так, будто кто-то мог его отобрать, поспешила обратно в зал.       Фридрих видел, как, подойдя к Лорицу, она что-то обеспокоено шепнула ему на ухо, после чего комендант буквально встрепенулся, чуть ли не подскочив на месте. Он одарил свою пассию таким пронизывающим и свирепым взглядом, что та, обычно гордая и самоуверенная, отступила назад, низко опустив голову. Комендант просто таки побагровел от злости. Поднявшись со стула, он обвел глазами всех присутствующих и, обратившись к своей любовнице, вкрадчиво выдавил, чуть ли не трясясь от ярости: — Вот что бывает, когда забываешь запереть что-то на ключ! Девушка пристыжено опустила взгляд в пол, явно испугавшись его гнева. Это было на нее так непохоже, что Фридриху сделалось не по себе. Его сердце отчаянно билось в груди, предчувствуя скорую бурю, что вот-вот должна была разразиться.       Неужели ей удалось, подумал он? Незаметно появившаяся в дверях Элла, что пришла вместе с остальными прислужницами, убирающими со стола, еле заметно кивнула ему. Значит, все получилось. Дневник у нее. Он мог бы вздохнуть с облегчением, но нет, слишком рано. — Я хочу видеть всех, кто сегодня прислуживает в этом доме! — скомандовал Лориц. — С тобой я поговорю после. — с расстановкой выговаривая слова, добавил он, больно стискивая руку Марлен. Фридрих подумал о том, как можно вывести Эллу из дома до того, как он прикажет расстрелять всю прислугу, предварительно обыскав на предмет пропавшей тетради. В списке работников он специально не указал ее номер, вписав вместо него номер другой заключенной. Таким образом, количество прислуги в доме соответствовало истине. Вряд ли кто-то мог запомнить ее в лицо. На таких, как она, обычно не обращали внимания. — У меня есть список всех, кто здесь работает. — вставая из-за стола, проговорил он. — Я соберу их всех. Что-то случилось? — он старался придать своему голосу, как можно больше непонимания и обеспокоенности. — Ничего не случилось! — огрызнулся Лориц. — Выполняйте! Он махнул ему рукой, давая понять, что не намерен перед ним отчитываться, а сам направился в дом, очевидно, в свой кабинет, чтобы лично удостовериться в пропаже.       Фридрих кивком головы приказал Элле следовать за ним. Он хотел, как можно скорее, забрать у нее свой дневник. Пока тот не окажется у него, он не мог быть спокоен. Но несколько девушек, прислуживающих за столом, увязались за ними. — Приведи ко мне всех, кто работает на кухне! — приказал он, обратившись к Элле. — И еле слышно добавил. — А сама спустись в подвал и не выходи, пока я не прийду за тобой.       Он собрал всех остальных работников, прислуживающих в этот день в доме коменданта и, предоставив Лорицу список, ожидал его дальнейших распоряжений. — Здесь не все. — осведомился тот. — Где номер 967? — Кажется, я отправил ее в лагерь. Прикажете вернуть? — Фридрих смотрел на него, не отворачиваясь. Он не должен выдать себя. — По какой причине вы ее отправили? — взгляд Лорица выражал крайнее недоверие и раздраженность. — Простите, герр оберфюрер, но я подумал, что здесь больше нет надобности в ее услугах. Она делала уборку в комнатах перед приходом гостей. А на кухне и в зале достаточно прислуги. Лориц смерил его пронизывающим взглядом. — Пошлите за ней. — сухо осведомился он. — И да, — он с отвращением взглянул на стоящих перед ним заключенных, трепещущих от страха. — Заодно пришлите еще парочку для того, чтобы прибрались тут. Этих — в расход. — махнув рукой солдатам, к тому моменту прекратившим петь и веселиться, Лориц отошел к неубранному еще столу и налил себе в бокал красного вина из графина. Залпом осушив его, он добавил, щелкнув пальцами: — Ах да, перед этим разденьте их всех догола и обыщите, как следует. У меня кое-что пропало.       Фридрих с безучастием смотрел на то, как плачущих и молящих о пощаде заключенных пинками и окриками принуждали снять с себя всю одежду. Некоторые из солдат посмеивались, отпуская язвительные шутки в их адрес. А ведь среди них могла быть Элла. Что бы он сделал, если бы это ее сейчас раздели и вывели на задний двор? Если бы это ей к голове приставили дуло пистолета? Что бы он почувствовал, увидев, как пуля разрывает ей голову, как ее тело с глухим звуком падает на землю? Смог бы он оставаться таким же безучастным?       Он отправил своего человека в лагерь, за женщиной под номером 967, которой даже не знал и не видел лично. Это была просто женщина, которая сегодня умрет вместо Эллы.       Перетряхнув всю одежду расстрелянных заключенных и не обнаружив в ней ничего, что могло бы быть украденным в этом доме, солдаты отчитались перед комендантом, вызвав у него новый приступ ярости. — Черт возьми! — выругался он, грохнув ладонью по столу. — Кто-то крадет мою вещь прямо посреди праздника, в моем доме, из моего стола! Никто не выходил из дома, все слуги мертвы. Так где же она?! — он смерил взглядом всех своих подчиненных. — Может быть ее взял кто-то из моих верных эсэсовцев? Тот, кому это было крайне выгодно.       Все смотрели на него непонимающе. Обвинять в краже воинов СС? Каждому из них это казалось крайне возмутительным и обидным.       Приказав им всем построиться в ряд, Лориц лично подходил к каждому и обыскивал, обшаривая руками их форму и выворачивая карманы. Фридрих не помнил, когда в последний раз чувствовал себя на столько униженным. Встретившись с комендантом глазами, в тот момент, когда он ощупывал его с головы до ног, скользя ладонями под его кителем и похлопывая по швам одежды, молодой немец благодарил судьбу за то, что он еще не успел забрать дневник у Эллы.       Люди, которых привезли из лагеря для уборки дома, понуро сновали по комнатам, вынося с опустевшей террасы остатки праздничного обеда и боясь взглянуть на кого-то из немцев. Несколько голых трупов, лежащих на земле, у дома, яснее ясного давали понять опасность настроения коменданта. Пока тот лично допрашивал с пристрастием несчастную девушку под номером 967, очевидно уверенный в том, что дневник выкрала именно она, к этому времени успев припрятать его где-то в лагере или кому-то передать, Фридрих спустился к Элле.       Он застал ее забившейся в угол, за мешками и ящиками с провизией. В подвальном помещении было темно и сыро. — Я слышала выстрелы. — сказала она и ее голос дрожал от страха. — Пойдем. — Фридрих взял ее под локоть и слегка подтолкнул вперед, к лестнице. — Если спросят, скажешь, что тебя только что привезли из лагеря. Ты не была в этом доме. Поняла? — наставлял он ее, поднимаясь по ступенькам. Девушка кивнула. — Тетрадь. Дай ее мне. — он протянул руку, пропустив Эллу вперед в дверях. Но в этот момент в проходе появился один из его солдат. — Чего застыла? Иди работай! — тут-же прикрикнул на нее Шрайдер. — На кухне еще полно неубранной посуды. Из кабинета Лорица раздался выстрел, очевидно, оборвавший жизнь девушки под номером 967. — И неубранных пятен крови на коврах! — добавил солдат, хохотнув ей в след.       Крики коменданта, грохот опрокинутых стульев и взвинченный, всхлипывающий голос Марлен, которая доказывала ему, что она не виновата, она вышла лишь на минуту, в кабинете никого не было, и в коридоре тоже, кто же мог подумать, что кто-то может воспользоваться моментом и… — Дура! Ты даже не представляешь, насколько была важна эта чертова тетрадь! Из-за твоей рассеянности и забывчивости предатель продолжит безнаказанно разгуливать по моему лагерю! — гремел на весь дом голос Лорица. — Разговаривай так со своей женой! Ни один мужчина не будет со мной так обращаться! — прокричала ему в ответ Марлен. Ее короткий вскрик и глухой звук удара свидетельствовали о том, что Лориц был явно не настроен выслушивать женские истерики. Хлопнув дверью, немка вылетела из его кабинета, с гордо поднятой головой, в глазах ее сверкал гнев и слезы, а на изящной скуле красовался след от кулака Лорица. С размаху влепив пощечину проходившей по коридору с подносом посуды в руках еврейке, который та с грохотом выронила на пол, чем заслужила еще несколько яростных ударов, Марлен с удивительным холодным спокойствием в голосе проговорила, обращаясь к Фридриху: — Герр Шрайдер, прошу, отвезите меня в город. Оставаться здесь просто нет сил.       Когда ее вместе с остальными заключенными отвозили в лагерь, Элла тщетно искала глазами Фридриха, в страхе сжимая под одеждой злополучную тетрадь. Ведь это из-за нее убили всех этих людей. Да что же в ней такого?! Если бы она только знала, ни за что бы не согласилась в этом участвовать. Да, она была обязана Шрайдеру, он ей помог, но, как всегда, потребовал слишком высокую цену. Жизни стольких людей в обмен на эту обгорелую связку бумаги! Да это же просто безумие! Она никогда себе этого не простит, никогда…       Девушку била мелкая дрожь, а эта проклятая тетрадь, будто обжигала ее под одеждой. Хотелось выбросить ее, поскорее от нее избавиться! Да где же этот чертов Шрайдер?!       В лагере она не находила себе места, и прокравшись в пустой барак, она дрожащими руками извлекла из-под одежды то, что стало причиной стольких смертей…       Элла смотрела на обгоревшую черную обложку. И ради этого она рисковала своей жизнью? Ради этого умерли невинные? Что такого важного могло быть в этой тетради? С затаенным ужасом девушка неуверенно открыла ее и пролистав несколько обгоревших страниц, остановилась взглядом на выведенной в уголке дате. 25.12.1941. Это было похоже на какой-то дневник. Любопытство брало верх над страхом… Зачем я спросил у нее имя? Только чтобы подписать рисунок? Не нужно было этого делать. Не нужно было вообще рисовать его, и делиться с ней своими воспоминаниями. Это просто еврейка. Ничего больше! — бегло прочла она. Сердце девушки замерло, встрепенувшись в груди, как пойманная птица, а кровь прилила к вискам. Что это? — Глупо было разговаривать с ней, как с человеком, как с равной. Но я ощутил такую потребность в этом, что не мог молчать. Я не стал бы делиться своим прошлым ни с кем другим. А с ней захотелось поделиться. Наверное, для нее это было откровением, она ведь привыкла бояться меня и воспринимать, как бездушное чудовище. Вынужден признать, что сам поспособствовал этому, обращаясь с ней не лучшим образом. А как еще можно обращаться с такими, как она? Раньше я не задумывался над этим. Все заключенные были для меня одинаковы. Я бы не мог относиться к кому-то из них, как к человеку, видя их трусливую, низменную сущность, хотя и не испытывал никогда особого удовольствия, издеваясь над ними, как мои товарищи. Но я нарушил правила, когда впервые вступил с этой заключенной в контакт. Она отличается от других. Есть в ней что-то необычное, что меня цепляет. Что-то заставляет меня смотреть на нее, искать встреч с ней. Для чего? Чтобы в очередной раз увидеть это презрение и гордую ненависть в ее глазах? Чтобы услышать от нее о том, какой я бездушный монстр? Кто бы мог подумать, что слова какой-то еврейки могут так сильно задевать меня. — это писал Шрайдер? Просто невероятно. В голове промелькнула мысль, что ей не стоило бы читать его откровения, но глаза сами продолжали скользить по строчкам. — Однако сегодня она не пыталась уязвить меня и смотрела на меня без этой своей ненависти и обвинения во взгляде. Этот вечер был наполнен чем-то светлым и добрым. Наверное, таким и должно быть Рождество. Я просто уже забыл об этом, а она, точнее ее музыка, напомнила мне. Не думал, что представители низших рас могут быть столь привержены искусству. Странное чувство. Грустно и в то же время светло и как-то легко на душе. Мне давно не приходилось испытывать ничего подобного. В этом месте все теряет смысл и сердце черствеет при виде постоянной жестокости. Конечно, мы вынуждены проявлять ее, иначе никак. Но иногда так хочется забыть о долге и просто любоваться звездами, глядя в ночное небо. Здесь мало красоты. Наверное, поэтому начинаешь замечать ее и ценить во всех проявлениях, с особой тщательностью. Смотрю, как падает за окном снег. Это умиротворяет. Надеюсь, ей понравился мой рисунок. Конечно, это всего лишь зарисовка карандашом, и когда-то я точно рисовал лучше, но почему-то просто захотелось это сделать. И поделиться с ней частицей того прекрасного, что я ощутил. В тот момент она не была для меня еврейкой, а частью того образа, возникшего в воображении. Она так красиво сидела, повернувшись к окну. Из-под ее ресниц стекали слезы и это тоже было… частью чего-то красивого. Она говорила о своей семье, о доме, и я видел, что ей больно. Что я мог ей сказать? Что мне жаль? Нет, это было бы глупо. Мне не жаль ее народ, они получают по заслугам. Но мне почему-то стало жаль ее. И почему-то так-же стало тоскливо. Я сказал ей, что тоже знаю, каково это, терять близких, рассказал о своей сестренке. Она молчала, а я думал о том, что, должно быть, боль потери для всех одинакова, и те чувства, что мы все испытываем, может, им, евреям, они так-же доступны? Мы давим их, как паразитов, как вредителей, десятилетиями разрушающих нашу страну изнутри. Но может быть не все они виновны? Может быть среди них есть исключения? Сколько я уже успел насмотреться на этих жалких, ничтожных тварей, уродливых, слабых, не вызывающих ничего, кроме отвращения. Но она другая. Мне хотелось смотреть на нее и не отводить взгляд. В ней есть какая-то особая грация и спокойное достоинство. А ее глаза, несмотря на то что они темны, отражают в себе нечто глубокое, грустное и, по своему, красивое. Они напоминают мне ночное небо. Я рисовал ее, живо видя перед собой ту девочку, которой она была, ее дом на тихой улице и снег за окном. А имя… Я и сам мог бы узнать его, посмотрев записи. Но предпочел спросить лично. Просто, чтобы подписать рисунок. А потом захотелось коснуться ее и… Я не знаю, что именно хотел сделать! Она в тот миг показалась мне такой… красивой. Наверное, я схожу с ума. Я не должен думать об этом! Не должен допускать таких мыслей! Но если бы не страх, застывший в ее глазах, устремленных на меня, я бы забыл, кто я, и кто она. Я бы мог совершить ошибку, которую никогда бы не простил себе… Хорошо, что я не поцеловал Эллу. Сердце бешено колотилось в груди, а мысли хаотично кружились, неспособные собраться в кучу, и казалось, что всему этому невозможно найти логичного объяснения. Почему он записывал все это? Он писал о ней так, будто… чувствовал себя влюбленным в нее! Она не должна была продолжать читать это. Ей стоило захлопнуть тетрадь и притвориться, что ничего этого не видела, однако, девушка не могла остановиться. С замиранием сердца она перевернула еще страницу. 10.01.1942. После сегодняшней ночи я понял, что в ее глазах я тоже не человек. Я не знаю, что на меня нашло. Я не знаю, как мог совершить такое! Это преступление против расы, против себя самого! Своим поступком я предал все, во что верил! Я подвел всех тех, кто обучал и наставлял меня! Поддавшись желанию, противоестественному и постыдному, я превратил себя в животное, опозорил немецкий народ. Разве так должен поступать ариец? Я не тот, кто заслуживает называться представителем высшей расы. Кровь на моих руках, та первая жизнь, что я отнял, алкоголь в моих венах… всё это подействовало на меня не так, как можно было ожидать. Я думал, что мне станет все равно! Что я наконец то стану, как все, и смогу относиться к происходящему легче, без сожаления. Исполнять свой долг, не печалясь. Элла, эта чертова еврейка, заявила, что по мне и не скажешь, будто я сделал это впервые. Черт возьми! Да что она вообще обо мне знает?! Она думает, что убивать легко, что нам это приносит радость, что мы не люди, а машины, с безразличной точностью исполняющие приказ. А как же моя боль? То, что разрывает мне душу! Она никогда не узнает и не поймет, каково это… Осуждать легко. Она думает, что мне это понравилось, отнимать жизнь. Если бы она только знала, что я чувствую… Но если бы и знала, все равно бы не поняла меня, ведь она на это не способна, она та, кто она есть, глупо идеализировать ее и пытаться разглядеть в ней то, чего нет и быть не может! Если бы она и знала, все равно бы не стала мне сочувствовать. И то, что я с ней сделал… Она ведь сама виновата в этом?! Эта еврейка все рассчитала, не так ли? Все это время она соблазняла меня, смотрела на меня так… Черт! Разве это не победа для нее?! Она добилась, чего хотела. Она доказала, что я ничем не лучше ее, что я такое же животное, неспособное контролировать себя и свои инстинкты. Я овладел ею, как женщиной, но стало ли мне от этого легче? То, что я так часто видел в своих преступных снах, стало явью, но это конец для меня. За краткие мгновения удовольствия я отдал все, что имел. Свою честь и верность, свою арийскую гордость и самоуважение. Еврейка может ликовать и праздновать! Но нет, она плачет, она смотрит на меня, как на чудовище. Я ненавижу ее, но от ее слез у меня разрывается сердце. Почему?! Как вырвать из груди то, что я к ней чувствую?! Что я наделал? Как мог так низко пасть? Для меня уже нет прощения и оправдания. Напрасно я пытаюсь винить во всем ее. Виноват только я один. Я ведь знал, какова ее сущность, знал, кто она, и все равно поддался ее чарам. Все, чего я теперь заслуживаю, это пуля в висок. Если моё преступление откроется, я не отделаюсь так легко. Тот позор, что на меня обрушится, он будет хуже смерти. Зачем мне жить с этим позором? Неужели у меня не хватит смелости закончить все это сейчас? Один выстрел и прекратятся мои мучения. Все мысли и сны о ней, все то, что так терзало моё сердце. После совершенной мерзости, я не заслуживаю права на жизнь. Не заслуживаю служить в рядах СС. Я сам уничтожил все, что было мне дорого и больше некого винить. Пускай же это все закончится. Вся эта боль, и те чувства, что я к ней испытываю. Только теперь я в полной мере понимаю Вильгельма. Он хотел покончить с собой? Элла держала в руках его раскрытый дневник и не могла поверить в то, что открылось ее глазам. Строчки расплывались, обгоревшая бумага не позволяла прочесть все целиком, вырывая целые предложения и страницы. Зачем она увидела это? Даже такие, как он, имеют право на чувства, и на что-то личное. Очевидно, что он не хотел бы, чтобы она это прочитала. Но разве это не касалось ее напрямую? То, что Шрайдер способен на такие переживания, поразило ее до глубины души. Зачем ей было это знать? И что теперь делать с этими знаниями, к чему они ей? Это все еще больше усложняло, ведь это писал человек. Он думал и чувствовал, как человек. Но все же был убийцей и нацистом. Был тем, кто подвергал ее унижениям и насилию. Как мог этот монстр так тонко чувствовать? Как мог он писать о таких вещах, как любовь, красота? Это не мог быть один и тот же человек! Подумать только, даже его чувства и мысли, записанные на бумаге, прокляты и несут смерть! Он несет смерть! Столько смертей из-за дневника Шрайдера! Но только сейчас до нее начало доходить, что вообще произошло. Если бы это было прочитано комендантом, ее бы казнили, в дневнике ее имя. Имени самого Шрайдера там не было, но его ведь легко можно было вычислить по почерку. Но она никогда бы не стала спасать свою жизнь ценой жизней других людей! А еще она спасла Шрайдера. Или это он ее спас? Девушка закрыла лицо руками. Господи, да что же это… Нет, поздно о чем-то сожалеть! Ей нужно собраться! То, что случилось, уже позади. Ничего не вернуть и не изменить. Нужно думать о том, что дальше… А что дальше?