Часть 19

      Она ждала его с трепещущим сердцем, боясь этой встречи, не зная, как посмотрит ему в глаза и что скажет. А стоит ли вообще что-то говорить? Не лучше ли промолчать, сделать вид, будто ничего не изменилось? Да и что, собственно, могло измениться?! Он все тот же нацистский убийца. Его способность чувствовать и страдать ровным счетом ничего не меняет. Видимо, на это способны все живые существа, даже самые жестокие и хладнокровные.       Она и раньше видела печаль и боль в его глазах, а однажды даже слезы… И в такие моменты ей было жаль его, чисто по человечески, но потом он каждый раз снова становился собой, тем выродком, по отношению к которому невозможно было испытывать ничего, кроме ненависти. А что он сам испытывал к ней? Неужто и правда верил, что любовь? Возможно, ему действительно хотелось так думать. Хотелось испытать какое-то светлое чувство, человеческое, живое. Ведь он был человеком! Элла часто забывала об этом, но он сам был не на много старше ее. Что он видит здесь? Как проводит свою молодость? Среди убийств и пыток, среди крови и страданий. Возможно, ему нужна была эта иллюзия, чтобы выжить здесь?       Увидев его, Элла почувствовала, как дрожат ее руки, сжимающие тетрадь. Взгляд Фридриха сразу же остановился на ней и лишь потом скользнул вверх, поразив девушку своей беззащитной уязвимостью. Ей казалось, что она видит его насквозь. «Только не жалеть его.» — промелькнуло у нее в голове в тот момент, когда она поймала себя на мысли, что смотрит на него, будто другими глазами. «Если бы она только знала, что я чувствую.» — всплыло в ее памяти. Да, теперь знала. — Ты читала ее? — первым делом осведомился он, пристально глядя на девушку. В его голосе слышался затаенный страх, а в глазах проскальзывало какое-то смущение и стыд. Чего он боится? Что она могла узнать о том, что он способен испытывать человеческие чувства? Именно их он стыдится больше, чем всех своих преступлений. — Нет, — соврала Элла, не отводя взгляда. — Думаешь, мне тут больше нечем заняться, кроме как чтением ваших нацистских сводок? Мне нет никакого дела до того, что вы там документируете. — она чувствовала, как жар поднимается в ней и заливает краской волнения щеки, лицо, растекается до ушей. Она ненавидела и не умела врать, но скажи она сейчас правду, как он отреагирует, как поступит с ней? Ей не следовало знать его тайну. Так было бы лучше для всех, и в первую очередь для нее самой. Нужно просто забыть, постараться стереть из памяти все то, что она прочла. Все равно это не имеет никакого значения и совершенно ничего не меняет. Почему же ей так трудно теперь смотреть на него? Зная его мысли и чувства… Она будто заглянула ему внутрь, в ту самую душу, наличие которой уже само по себе казалось маловероятным. И это было чем-то настолько интимным, настолько откровенным, что девушка испугалась. Та неловкость, которую она испытывала, побуждала ее опустить взгляд, но тем самым она бы себя выдала, поэтому Элла держалась изо всех сил, и, не мигая, смотрела в его голубые глаза. А в мыслях всё скользили строчки из дневника и она боялась, что он прочтет их, догадается, поймет, что она знает. «Я ненавижу ее, но от ее слез у меня разрывается сердце.» — кажется, так он писал. — «Как вырвать из груди то, что я к ней чувствую?!» — Спасибо. — тихо произнес немец, когда она передала ему тетрадь. Слышать от него слова благодарности было настолько непривычно и поразительно, что Элла задалась вопросом, уж не почудилось ли ей это. И было непонятно, за что именно он ее благодарит. За то, что выполнила его поручение и принесла ему то, что он просил, или же за то, что не проявила любопытства и не стала читать содержимое тетради. «Спи спокойно, фашист. Я никому не скажу, что ты человек.» Чего он боялся? Что она передаст эту тетрадь кому-то еще? Что она выдаст его? А заодно и себя. У нее возникала и такая безумная мысль. «Не бойся, фашист. И пусть тебе не снятся все те, что погибли за твою тайну.» Ей они будут сниться. Элла была в этом почти уверена. Связавшись со Шрайдером, она падала все ниже, он тянул ее за собой в бездну, отняв у нее честь, невинность, чистую совесть. Ведь эта кровь была и на ней тоже. — Не за что. — Как-то смущенно ответила она, вместо того, что хотелось прокричать ему в лицо, что лилось из ее души потоком невысказанной боли. — Жаль только, что из-за этого погибли люди. — она все же опустила взгляд, напоминая ему о том, что так мучило ее саму. — Люди? — растеряно переспросил он. — Ах да, эти… — Фридрих и думать о них забыл. Все его мысли были сосредоточены на дневнике. До тех пор, пока тот не оказался у него в руках, он не мог вздохнуть с облегчением. Девушка вспыхнула, бросив на него из под ресниц испепеляющий взгляд. — Да, конечно, для тебя это не люди, а так, мусор, — она горько усмехнулась, покачав головой. — Как, впрочем, и я. — Ты для меня не мусор. — он не понимал, зачем она снова драматизирует. — И я на самом деле благодарен тебе за помощь. А они… просто неизбежная жертва. Я знал, что так случится, что Лориц, обнаружив пропажу, не пощадит никого из слуг, поэтому не вписал твой номер в список. Элла смотрела на него и пыталась понять, как в этом черством и безжалостном сердце могут ютиться те чувства, что открылись ей на страницах его дневника. Сейчас она снова видела перед собой лишь нациста, которому плевать на жизни тех, кого он считает ниже себя. Он гордится, что все прошло по плану и, наверное, полагает, будто ей приятен будет тот факт, что он предпочел ее жизнь остальным… — А чем я отличаюсь от них? — дерзко спросила она, глядя ему в глаза. И застав его врасплох, не удержалась от слабой улыбки. — Я такая же, как любая из тех девушек. Я еврейка, как и они. Что он скажет? Что любит ее? Что она для него исключение? Фридрих молчал, чувствуя себя пойманным в ловушку. У него было чувство, будто она видит его насквозь. — Будь ты такой же, как все они, я бы никогда не обратил на тебя внимания. Это было совсем не то, что он хотел сказать. А что он хотел? Немец и сам не знал этого. — В чем именно это проявлялось, что я не такая, как все? — немного вызывающе спросила Элла, глядя на него своими большими, темными глазами в упор. Ей вдруг и правда захотелось узнать, чем она могла привлечь такого, как он, нациста, помешанного на расовой чистоте. То, что он описывал в своем дневнике, что она, якобы, красивая, что в ней есть изящество, достоинство, казалось чем-то неправдоподобным, оно стало для нее настоящим откровением, поскольку девушка всегда знала, что она невзрачная, неловкая и совсем некрасивая. Или же зеркало врало ей? Может быть она просто не понимала, не видела в себе того, что разглядел он? Однако, то, что такому, как он, она вообще могла показаться красивой и привлекательной, было для нее просто невероятным. — Ну, — он на секунду замялся, явно не ожидая от нее такой прямоты. — Ты другая. — да, об этом он тоже писал. — Ты разбираешься в искусстве, твои интересы выше, чем у остальных… — Я сильно удивлю тебя, если сообщу, что среди евреев большинство умеет играть или петь? — признаться честно, в глубине души ей хотелось услышать от него нечто другое… о том, что она все таки красивая. — Когда я училась в музыкальной школе, большая часть детей, что ее посещали, были из еврейских семей. А знаешь сколько книг написано евреями? — запал, что разгорался в ней, отражался румянцем на ее щеках и лихорадочным блеском в глазах. — Кто ставил спектакли в ваших театрах? Кто учил вас живописи в академиях? В то время, пока высоконравственные немецкие интеллектуалы пили пиво в дешевых пивнушках после рабочего дня на заводе, именно мы, евреи, создавали то, что теперь принято считать великой немецкой культурой! Как ты это объяснишь? — она поняла, что зашла слишком далеко, когда заметила, как похолодел его взгляд, а губы сжались в тонкую линию. — Очень просто. — на шаг приблизившись к ней, он с жаром выдохнул почти ей в лицо. И девушка видела, с каким трудом ему удается держать себя в руках. — Ваш народ всегда был паразитом. Да, пока мы работали, кровью и потом добывая кусок хлеба, чтобы прокормить свои семьи, вы развлекались и богатели, изображая из себя интеллигенцию, оккупировав все злачные места, возомнив себя хозяевами жизни. Это происходило не потому что вы более талантливы и умны, нет. — желваки на его скулах угрожающе шевелились, когда он с ненавистью выплевывал каждое слово ей в лицо, не отводя глаз. — Это происходило потому, что вы более изворотливы. Стоило кому-то из вас с помощью хитрости и подлых уловок просочиться в приличное общество, как вскоре там же оказывалась вся многочисленная родня. Вы становились профессорами в наших университетах, и немецкая молодежь не могла туда поступить, потому что в студенты набирали только своих, еврейчиков! Конечно, не пойдет же Исаак работать на стройку! А Фриц пойдет, куда же ему деваться! — он усмехнулся, как-то грустно и надломленно, как будто то, о чем он говорил, причиняло ему боль. — Ваши бездари получали стипендии, жили за счет наших налогов, строили роскошные особняки и нанимали наших женщин в качестве прислуги! Немецкие актрисы вынуждены были спать с вашими мерзкими, старыми и жирными режиссерами, чтобы получить роль в театре. А ваши писаки, что умело вели пропаганду против нашего народа, служа корреспондентами и редакторами в каждой мерзкой газетенке, воровали или покупали за бесценок у голодных и обнищавших немцев их рукописи, и выдавали те за свои, присваивая себе и прибыль, и славу. — Фридрих посмотрел на нее так, будто это она была виновата во всех бедах немецкого народа. — Вы ведь не способны создать что-то свое. Ни один еврей не создал чего-то выдающегося и уникального. Все, что вы умеете, это покупать и перепродавать в три дорого! Вы сколотили свои финансовые империи на костях эксплуатируемых вами народов. Банкиры, политики, торгаши… — он презрительно поморщился. — К примеру, чего стоят одни эти ваши Ротшильды, что оплели своей паутиной всю Европу. — он вспомнил, какие эмоции испытал, впервые увидев о них в кинотеатре одноименный фильм. Ему тогда хотелось передавить их всех голыми руками, этих жидовских мразей. Воодушевление, охватившее всех находившихся в зале, после сеанса нашло выход, как и та праведная ярость, которую они с друзьями выплеснули, пойдя громить еврейские магазины и мастерские. Выместив на них свой юношеский гнев и впервые увидев страх и трепет в глазах этих еврейских крыс, он ощутил себя по настоящему значимым, способным изменить ситуацию в стране, восстановить справедливость и указать наконец этим насекомым их место. — Но теперь ваше время вышло. Вот почему вы оказались здесь. — и девушка заметила на его лице самодовольное торжество. — Теперь придется поработать для Германии, которую вы так долго обворовывали. — Ясно. — на удивление, Элла не потупила взгляд и не испытала к нему прежнего страха. — Ты сказал все, что хотел? Теперь счастлив? Он ожидал, что девушка начнет спорить и доказывать ему, как он не прав, но смирение в ее взгляде загоняло его в тупик и он уже сам не понимал, зачем вообще начал говорить обо всем этом. — На самом деле я хотел сказать другое. — уже мягче добавил он, видя в ее глазах какую-то грустную усталость и неспособность сопротивляться его гневу, отчего и сам этот гнев поневоле угасал. — Я хотел сказать, что увидел в тебе другое. Душу, которой нет ни в одном из них. Я ощутил это в твоей игре, в твоем пении. У них всех, о ком ты говоришь, этого нет! Да, я знаю, что каждый еврейский мальчик играет на скрипочке. Так, что хочется перерезать ему горло смычком. Знаю, что каждый второй из вашего племени если не музыкант, то писатель или профессор. И я уже объяснил, почему это происходит. Хотя, ты, конечно, думаешь, что я просто глупый нацист, отравленный пропагандой. — Элле вдруг захотелось улыбнуться. Хоть в чем-то он был прав, она действительно так думала. — Но я знаю, о чем говорю. Евреи единственные, кому в Германии было хорошо жить, до недавнего времени. — и снова он уходил куда-то далеко от того, что намеревался сказать. Возможно, при других обстоятельствах его попытки показались бы Элле смешными, но сейчас она смотрела на него со смешанными чувствами в сердце, что разрывали его пополам неожиданными противоречиями. Прежняя ненависть и презрение к нацисту теперь перемежались со странной жалостью и пониманием по отношению к человеку, дневник которого она прочла, и который теперь стоял перед ней, так глупо пытаясь объясниться в каких-то нелепых, им самим придуманных чувствах. Элла понимала, что именно он пытается сказать. И не знала, хочет ли вообще это слышать. Он заметил в ней душу? Как забавно, что он говорит об этом в тот момент, когда она сама вынуждена была убедиться в наличии этой самой души у него. Однако, эта душа была черной и прогнившей насквозь, разве нет? Пускай она все еще болит и кровоточит, но ее разложение лишь вопрос времени, как он и сам признавал, рассуждая на страницах дневника о том, что со временем станет, как все. Он хотел стать, как все. А разве для нее он не был таким с самого начала? Чем он отличался от остальных? Тем, что она заглянула ему в душу и увидела человека, а не бездушный механизм? Человека, который поступает бесчеловечно… но все-таки человека. — И ты не боишься меня, как остальные. — вдруг добавил он, ловя ее взгляд. — Ты смотришь мне в глаза и говоришь, что думаешь. — Нет, ты ошибаешься, я очень боюсь тебя. — призналась Элла на полном серьезе, но все же глядя ему в глаза. Что заставило Фридриха еле заметно улыбнуться. — Тебе не стоит. — он уже не понимал, зачем говорит это. Девушка не должна была замечать его особого расположения к ней. То, что он чувствует, принадлежит только ему, и внутри него останется. Ей ни к чему знать об этом. Если еврейка поймет, что значит для него и какое влияние на него имеет, она начнет этим пользоваться. Но с другой стороны… ему даже хотелось, чтобы она воспользовалась. И все же он добавил, будто бы спохватившись. — До тех пор, пока ты исправно трудишься и исполняешь приказы. От этих слов у девушки внутри будто бы все перевернулось. — Какие приказы? Прикажешь мне снова встать на колени? Этого тебе хочется? — почему-то вырвалось у нее. Элла смотрела на него с вызовом. А сердце билось в груди так сильно, что казалось, будто он тоже слышит этот стук. Ей хотелось сказать, что если бы она знала о том, что помогая ему, обрекает на смерть других людей, то никогда бы не стала этого делать. Но внутренний голос нашептывал, что в глубине души она понимала, чем все закончится. Воруя из стола коменданта чертову тетрадь, разве она не догадывалась, что за этим последует? Шрайдер спас ее от участи бордельной шлюхи и это была ее плата. Разве это было не лучше, чем то, что она делала для него раньше, что он с ней делал? Но тогда хотя бы не гибли люди, только она сама. Да, ведь все началось как раз с того, что она хотела спасти невинных. Ради этого она отдалась ему, позволила овладеть собой. Хотя, могла ли она, собственно, чего-то ему не позволить? Элле порой хотелось думать, что у нее не было никакого выбора. Что он все равно взял бы ее силой. Так было легче. Легче смириться с тем, что произошло. Ведь если он насильник, то она всего лишь жертва. Не нацистская подстилка. У нее не было выбора! — Не искушай меня. У нее внутри все похолодело. А ведь он и правда мог воспользоваться. Ему хотелось. До боли хотелось ощутить еще раз запретную близость ее тела, войти в нее, дать волю своим чувствам и забыть о том, что она всего лишь еврейка… Но ему не хотелось быть животным. Ему было стыдно перед ней за свое желание. И стыдно перед собой. Ариец не должен хотеть самку низшей расы! Не должен. — А как-же ваш самоконтроль? — пересилив страх спросила Элла, инстинктивно чувствуя, что бьет по больному. — Высшая раса не может сдержать свой инстинкт? Вас так легко может искусить любая еврейка? Ему хотелось заломить ее прямо здесь, быть с ней жестким, показать ей, чего на самом деле требует его инстинкт. Сделать ей больно. Сделать ей до боли приятно. Услышать снова ее стон. Нет, лучше он удовлетворит себя собственной рукой, чем позволит еврейке снова насладиться его слабостью! — Мы умеем себя контролировать. — Фридрих натянуто улыбнулся, глядя в ее глаза, подернутые какой-то томной поволокой. — И умеем быть благодарными. На твое счастье. Что она делает? Зачем?! Она ведь осознанно его провоцирует. — Что такого в этой тетради, что за нее отдали жизнь невинные люди? — спросила она, все так же глядя на него в упор. — Почему это было так важно для тебя? Ты сказал мне, что достать ее и в моих интересах тоже. Почему? Странная смелость, которую она обрела с прочтением его дневника, не укрылась от глаз немца. — Евреи умирают здесь и за меньшее. — он о чем-то догадывается? Сердце Эллы замирало в груди каждый раз, когда он вот так вот смотрел на нее. Она не узнавала саму себя! Чего ей хотелось? Поиздеваться над ним, поиграть с нацистом так, как он сам любил играть с ней? Она и не подозревала, что может быть такой. — Не хочешь говорить мне? Понимаю. Кто я такая, чтобы посвящать меня в свои тайны? Всего лишь еврейка, что рисковала ради этих тайн своей жизнью. — она не знала, что именно хотела от него услышать. Правду? Зачем она ей? И в чем эта правда заключается? — Я уже сказал, что благодарен тебе за помощь. — подытожил Фридрих. Он не понимал, чего она хочет от него и на что намекает, но было неловко. Было так, будто он оказался перед ней обнаженным, будто она смотрела на него и знала наперед каждое его слово, каждый порыв души. — Тебе не нужно знать, что в этой тетради. Она будет уничтожена и всё закончится. Ты будешь в безопасности. И я тоже. В безопасности? Как она могла быть в безопасности в этом месте, созданном для уничтожения таких, как она?! Неужели он не понимал? Или думал, что сможет защитить ее? Взамен на те услуги, которых от нее ждал… Ведь всё-таки ждал, несмотря на то, что не воспользовался ее согласием, когда мог? Элле было противно думать об этом. Противно от того, что ему это казалось чем-то светлым, похожим на любовь. Фридрих смог вздохнуть с облегчением лишь когда полностью избавился от злополучного дневника, удостоверившись, что тот сгорел без остатка, до последнего клочка бумаги. Теперь никто и никогда не узнает о том, что было, о том, что он чувствовал и что сделал. У него есть шанс все исправить. И каждый останется на своем месте. Элла будет заключенной еврейкой. А он офицером СС, верно исполняющим свой долг. Возможно, он иногда будет помогать ей выжить здесь. Она хорошо работает и справляется со своими обязанностями лучше, чем остальные. И в память о том, что было, он ведь имеет право решить, что она более достойна остаться в живых? Как представитель высшей расы, он имеет на это право, несомненно. — Что насчет побега? — Эстер впилась в Томаса своими круглыми выпуклыми глазами, ожидая разъяснений, и он подумал, что ее глаза похожи на рыбьи. — Из лагеря регулярно вывозят ценности, что отбирают у заключенных. При погрузке ящиков в машину, ты спрячешься на дне одного из них. Я подам тебе знак. — Стоп. А как же остальные? — она уставилась на него с непониманием. — Отменяется. В последнее время они усилили охрану. Я могу спасти только тебя. — Но… — Эстер стала еще больше похожа на рыбу, в этот раз выброшенную на берег. Она растерянно смотрела на товарища, не в силах найти слов. — Я обнадежила женщин…я обещала им помочь. — Ты сделала это зря! — Томаса раздражала ее самодеятельность. — Это невозможно! Мы не можем организовать им побег! Эстер молча смотрела на него, словно раздумывая, ударить или просто плюнуть ему в морду. — Да иди ты к черту, Томас! — зашипела она, будто змея, которую дернули за хвост. — Ты такой же, как они все! — Как нацисты, ты хочешь сказать?! — Именно! Твоя форма тебе очень идет! Все вы, немчура, одинаковые! Как только я могла тебе верить!? — А, так теперь дошло и до этого! — он наигранно засмеялся и со злостью встряхнув ее за плечи, добавил: — Думай, что говоришь! Я пытаюсь помочь тебе, а ты сравниваешь меня с нацистами?! Томас считал себя не таким, как все, и упрек Эстер больно задел его. — Да не нужна мне твоя помощь! — резким движением она сбросила его руки. — Не трогай меня! Хочешь доказать, что ты не такой, помоги тем, кто в этом нуждается! — Хорошо. — он беспомощно развел руками. — Я слушаю твои предложения. Каким образом и кому я должен помочь? — Значит так, — с минуту помолчав, по видимому это решение давалось ей с трудом, Эстер заговорила. — Вместо меня в машине поедет другая женщина. — Какая женщина? Ты понимаешь, что это твоя единственная возможность? Ты готова остаться здесь? — Послушай меня. — она говорила так, будто не собиралась обменяться жизнями с чужим, едва знакомым ей человеком, а жаловалась на невкусный обед. — Эта женщина беременна и скоро должна родить. Если об этом узнают, ни ей, ни ребенку не выжить. Это их единственный шанс. Томас смотрел на нее, как на безумную. Она что, действительно не понимает? Впрочем, не стоило удивляться, если она в этом месте и правда спятила. Такое случалось нередко. Ему самому часто казалось, что он теряет рассудок. — Это и твой единственный шанс! Или ты решила поиграть в святую мученицу? — этот образ уж никак не вязался у него с грубоватой и хладнокровной Эстер. Вместо ответа она смерила его таким пренебрежительным, красноречивым взглядом, что он пожалел о заданном вопросе и устыдился своей собственной черствости. — Откуда здесь беременные? По прибытии проверяют всех и… сама знаешь, что с ними делают. — У нее был совсем маленький срок, когда она попала сюда. Не заметили. Проверяют уже не всех, людей становится слишком много. — И когда она должна родить? — он не мог понять, как такое в принципе возможно. Скрывать беременность в условиях лагеря… — Скоро. Возможно, со дня на день. Поэтому самое важное сейчас, как можно быстрее вывезти ее отсюда. — Эстер говорила коротко и по существу, без лишних сантиментов, и ее голос звучал сухо и уверенно, как всегда. — А я… — лишь на короткий миг она немного замялась. — Я не стану бежать, пока не завершу начатое! Томас ценил ее настойчивость и твердость характера, но то, с каким спокойствием она сейчас говорила о таких вещах… это вызывало в нем особый трепет и поражало до глубины души. — Не глупи. Другой возможности у тебя не будет! — он счел своим долгом еще раз напомнить девушке о фатальности ее выбора. — Прекрати! Тут нечего обсуждать. — отрезала еврейка. — Если ты не можешь довести дело до конца, позволь мне это сделать! — ее глаза сверкнули недобрым огнем. — Я не успокоюсь, пока нацист и его шлюха не получат по заслугам! — Эстер посмотрела на него так, что мужчине стало стыдно за свой провал. Он почти жалел, что сразу же не отнес дневник лично Лорицу в руки. Но ему хотелось остаться незамеченным, не привлекать к себе лишнего внимания. — Я вот все время думаю. — она пристально всматривалась в него. — Что ты будешь делать, если тебе прикажут убить кого-то из нас, меня например? Или эту беременную женщину, неважно. Ты это сделаешь? — застав его врасплох, Эстер внимательно следила за реакцией немца, испытующе глядя ему в глаза. — О чем ты спрашиваешь? — он раздражительно фыркнул, отводя взгляд в сторону. — Если бы я хотел убивать евреев, то вряд ли стал бы вам помогать. Как думаешь, почему я вступил в сопротивление? — Это не ответ, Томас. Нося эту форму, разве тебе никогда не приходилось? Ты ведь не можешь отказаться исполнить приказ. Иначе они сразу поймут, что ты предатель. — она отчеканила каждое слово так, что все они поочередно врезались в него, словно пули. На слове «предатель» девушка сделала особый акцент. И он впервые им себя почувствовал. — Что ты хочешь услышать? Эстер коротко засмеялась. — Я бы на твоем месте уже давно пошла к коменданту и лично рассказала обо всем. Почему ты не отдал дневник ему в руки? — она ждала объяснений с таким видом, будто он обязан был перед ней отчитываться. — И что бы я ему ответил, когда он спросил бы меня, по какой причине я следил за своим командиром?! По какой причине выгреб ошметки его личных вещей из камина? Что я должен был сказать? Что у меня было задание от Сопротивления? — Сказал бы, что он показался тебе подозрительным. — Он никому не казался подозрительным, даже самому Лорицу! — возмутился Томас. — Меня бы спросили, что именно вызвало моё подозрение. И наверняка они бы смогли связать это все с покушением и нашей деятельностью. Хочешь, чтобы нас всех раскрыли? — Если ты боишься, дай мне самой с этим разобраться! Мне терять нечего. — взгляд Эстер был решительным и требовал немедленного ответа. — У тебя ведь что-то на него осталось? — Может и осталось. — нехотя признал Томас. — Но если ты пойдешь к коменданту сама… — Не все так берегут свою драгоценную шкурку, как ты, милый. — девушка зло оскалилась. — Куда собираешься податься? Ты ведь свалишь отсюда в ближайшие дни. — Еще не знаю, как карта ляжет. — он не хотел говорить ей о своих планах. И не хотелось признавать, что он сам сделал недостаточно для общей цели, не смог спасти никого из ближайших товарищей, а миссия так и осталась невыполненной. — Дай мне хоть какие-то доказательства вины Шрайдера. Я разберусь с этим. — решительность девушки вызывала в нем восхищение и в то же время стыд за свою собственную трусость. — И спаси беременную женщину. Прошу. — просьба больше походила на приказ, и это заставило его улыбнуться. В ее то положении, как Эстер умудряется оставаться такой… Томас кивнул. — Я постараюсь.       Женщины, сгрудившиеся в углу барака, резко замолчали, когда она вошла. Но Элла успела заметить, как одна из них торопливо одернула платье, и, натянувшись, оно обрисовало неестественно выпирающий на фоне худобы живот. Это могло означать только одно. Но здесь… Как? — Проболтаешься, убью. — подскочила к ней Эстер, обдав взглядом, полным ненависти и презрения, в то время как ее соседка принялась старательно перетягивать округлый живот беременной куском ткани. Обе с опаской поглядывали на Эллу. — За кого ты меня принимаешь? — спросила она, глядя Эстер прямо в глаза. Само предположение, что она могла выдать, резало по живому, как самое острое лезвие бритвы. — За ту, кем ты и являешься. — хмыкнула Эстер, смерив ее взглядом, полным отвращения. — За нацистскую шлюху. Она говорила достаточно громко, чтобы все присутствующие в бараке могли услышать. И Элла кожей почувствовала, как поворачиваются в ее сторону их головы, как впиваются в нее, словно иглы, десятки пар глаз. — Прекрати. Зачем ты это делаешь? — лицо ее заливалось краской, а где-то глубоко внутри поднималась бурлящей волной слепая ярость. Она клокотала в ней, подобно лаве вулкана, постепенно поднимаясь выше, заполняя все ее существо. Эстер видела это, понимала, и наслаждалась ее беспомощностью, ее гневом. Чтобы добить Эллу, она проговорила, правда, уже немного тише. — А что не так? Разве те, кто работает в борделе, не называются шлюхами? Элла все же заставила себя медленно оглянуться по сторонам. Те, что смотрели на нее, поотворачивались, делая вид, будто ничего не слышали. — Что ты несешь? Я никогда не работала в борделе. — А могла бы. Если бы твой нацист тебя не отмазал. — Эстер вкрадчиво, с ехидной ухмылкой на губах, отчеканила каждое слово, будто смакуя его, и подошла вплотную к Элле. Та почувствовала, будто земля выскальзывает у нее из под ног. — Что ты знаешь? — на подкашивающихся ногах она вышла за Эстер на улицу. Похоже, та все-таки решила удалиться от посторонних взглядов. — Откуда ты об этом знаешь? — Я проверяла тебя. — она усмехнулась, кривя рот в злой гримасе. — Думаешь, тебя выбрали для этой почетной работы исключительно за смазливое личико? Нет, мне пришлось кое перед кем замолвить за тебя словечко. — Так это была ты? Это ты сказала им, чтобы меня отправили в бордель? — Элла не могла поверить, что какая-то женщина способна так поступить с другой женщиной. — Да, я. — Эстер гордо вскинула подбородок. На ее лице играла самодовольная усмешка. — Но почему? Что я тебе сделала? — только и смогла спросить девушка. — Ну, даже не знаю, — задумчиво протянула ее собеседница, склонив голову набок и делая вид, что сосредоточенно размышляет над этим вопросом. — Я просто подумала, что эта работа придется тебе по душе. Она идеально соответствует твоим умениям и наклонностям. — видя с какой ненавистью и обидой смотрит на нее Элла, она рассмеялась и добавила: — Или ты предпочитаешь только арийские члены? Элле хотелось ударить ее, вцепиться в нее, выцарапать ей глаза. Хотелось ее уничтожить. Вместо этого она лишь сказала: — Ты считаешь себя правильной. Веришь, что поступаешь правильно, борешься с нацистами, обличаешь предателей. Но на самом деле ты еще более отвратительна, чем они. Потому что ты ненавидишь и презираешь своих. Ты чудовище. — Каких таких своих? — передразнила ее Эстер. — Уж не считаешь ли ты себя одной из нас? — она плюнула ей под ноги с явным отвращением. — Ты для нас не своя, как и все, подобные тебе. Ты просто грязная эсэсовская подстилка. Думаешь, я не догадываюсь, каким способом ты благодаришь своего нациста за спасение? Но не сильно радуйся, вашим потрахушкам скоро придет конец. Интересно, — она задумчиво закусила губу. — Что с ним сделают, когда узнают, что он спал с еврейкой? Сразу пулю в лоб или же в один из лагерей? Конечно, я бы предпочла, чтобы он сдох, как и все они, но думаю, такой исход будет для него самым легким, а вот заключение в лагере… Его немецкая гордость просто не вынесет такого унижения. Как считаешь? Ты же знаешь его лучше, чем я. — Эстер самодовольно усмехнулась, облокотившись о стену барака. — Думаю, их нужно ломать, как они нас. Это для них хуже смерти. Пусть почувствуют себя жалкими и беспомощными, ничтожными. Хочешь увидеть его таким? Обритым налысо, в полосатой робе? — Эстер хохотнула. — Я бы на это посмотрела. Но ты, конечно, вряд ли это увидишь. Думаю, тебя пристрелят сразу, как только узнают, что ты спала с ним. А они узнают, не сомневайся. — глядя, с каким недоумением смотрит на нее Элла, девушка пояснила. — Думаешь, вы стащите дневник и будете в безопасности? — Эстер снова рассмеялась. — Я прямо сейчас подойду к любому из них и расскажу всю правду. — Тебе никто не поверит. — Думаешь, у меня не осталось доказательств? — она извлекла из кармана скомканный и обгоревший листок бумаги. — Мы предполагали, что вы можете попытаться выкрасть дневник и решили перестраховаться. — она перевела взгляд на покореженный огнем пергамент и добавила: — Ну ка, посмотрим, что тут у нас. «Не могу забыть ее взгляд. Темный и бездонный, как пропасть, в которую я лечу. Эта еврейка станет для меня погибелью. Я все время мысленно повторяю ее имя. Элла. Она наполнила меня непонятным чувством …» Конечно, здесь не упоминается прямым текстом о вашей связи, но думаю, даже такие тупые нацистские выродки, как наш комендант, смогут догадаться, что к чему. — Ты этого не сделаешь. — Элла попыталась выхватить у нее страницу из дневника, но Эстер оказалась более ловкой. Она больно толкнула Эллу в грудь, прогоняя с дороги. — Прямо сейчас. Подойду-ка я с этим вон к тому ублюдку. Его это точно заинтересует. Он все время тут все вынюхивает о заговоре, о нападении… Эстер направилась прямиком к Вернеру, который стоял в окружении своих солдат возле здания администрации. Паника и отчаянье, охватившие Эллу, поначалу не давали ей сдвинуться с места. Что делать? Как она может помешать Эстер? Как остановить ее? Та холодная ярость, поднимавшаяся в ее душе, словно волна, теперь застилала ей глаза, мешала дышать. Обида и боль, что накапливались в ней все это время, смешались с гордостью и злостью, о существовании которой она раньше и не подозревала. Почему она должна это терпеть? Эстер права в одном, они друг другу не свои. Так зачем она покрывает ее, как свою? Покрывает женщину, которая не просто открыто называет ее шлюхой, осуждая за то, в чем нет ее вины, но и хотела ее этой шлюхой сделать! Если бы не Фридрих, что было бы с ней? Представив тот ужас, которому ее собирались подвергнуть по вине Эстер, Эллу охватило лихорадочное возбуждение. Нет, она не станет больше молчать, покрывая ту, кто хочет ее смерти. Она не пожертвует ради нее своей жизнью, потому что Эстер этого не заслуживает. Твердое намерение, созревшее в ее сознании, подталкивало ее вперед, побуждало действовать. Ей нужно найти Фридриха, как можно быстрее! Заметив, что офицер, к которому собиралась обратиться Эстер, скрылся за дверью, с одним из своих людей, у Эллы появилась надежда. Она видела, как Эстер безуспешно пытается что-то объяснить одному из его солдат, очевидно желая, чтобы ее пропустили внутрь… Это могло помочь Элле выиграть время. Возможно, всего несколько минут. Фридрих. Где же он мог быть? Она отчаянно искала его глазами, кружа меж бараков и административных зданий. Ее подозрительную поспешность могли заметить, она не должна была носиться по лагерю, как сумасшедшая. Может быть сегодня у него вообще выходной? Раньше ей почему-то не приходило в голову, что они нуждаются в отдыхе. Интересно, чем они занимаются в свободное от работы время? В свободное время от убийств! Чем занимается Шрайдер? Рисует, общается со своей семьей, ходит на свидания с девушками? Почему она думает об этом сейчас, в такой решающий момент? Почему она вообще об этом думает?! Если сейчас она не найдет его, если Эстер успеет встретиться с его товарищем раньше, то… им обоим конец? Тот офицер был другом Шрайдера. Возможно, он не станет его выдавать. Но ее саму уже никто и ничто не спасет. Почему-то вдруг отчаянно захотелось жить. Назло Эстер, которая всеми силами добивается ее смерти, воображая себя лучше и достойнее этого права, права на жизнь. *** — Я бы хотела поговорить с вашим командиром. — солдаты, переглянувшись, засмеялись ее самонадеянности. Один из них, с ощутимым презрением ответил, скривив губы в усмешке: — Унтерштурмфюрер не общается с такими, как ты. — и добавил, прикрикнув: — Пошла отсюда! Работать! *** Заглядывая в рабочие цеха, в которые он иногда наведывался с проверкой, и не находя его ни в одном из них, Элла чувствовала, как безысходность вгрызается ей в сердце вместе с той неясной, неутолимой жаждой правосудия, возмездия, справедливости, на которую она посмела надеяться. И вдруг, уже почти отчаявшись, она заметила его по ту сторону металической сетки, разделявшей лагерь. Конечно, этого стоило ожидать. На мужской половине лагеря он бывал чаще. Элла хотела окликнуть его, но вовремя спохватилась. Он был не один, с ним было несколько его солдат. Девушка не знала, как привлечь его внимание, подать знак и, застыв, просто стояла на месте, не сводя с него взгляда. Он будто бы почувствовал на себе этот взгляд и начал озираться по сторонам. Элла замахала ему рукой, надеясь на то, что он поймет ее правильно. Заметив в конце концов ее попытки, он все же не спешил к ней, вначале решив спровадить подальше своих солдат. Ему придется обойти через проходной пункт, а это тоже займет время. Эллу трясло от нетерпения, ведь дорога была каждая секунда. *** — Это очень важно! — Эстер с трудом сдерживалась. «Таких нацистских выродков, как вы, я стреляла, словно крыс.» — хотелось сказать ей. — У меня есть информация для вашего унтерштурмфюрера! Его это заинтересует. По поводу заговора. — Если надо, она сдаст и Томаса, плевать! Те, кто пытался убить Шрайдера, уже все равно мертвы. Кого ей жалеть? Немца, который так и не смог сделать для движения ничего существенного? Недоверие и замешательство на лицах рядовых нацистов позабавило ее. — Ну же! Это очень важно! — поторопила она их. — Вашему командиру нужно это услышать. — Позови его. — один из солдат, все еще с недоверием глядя на Эстер, кивнул своему товарищу. — Пусть сам с ней разберется. *** — В чем дело? — ее растрепанный и напуганный вид наводил на мысль о том, что случилось нечто непредвиденное. — Ты спрашивал меня о том, кто еще замешан в том покушении на тебя. И я сказала, что не знаю. Я соврала. — девушке с трудом удавалось отдышаться. — Эстер. Это она подговорила меня. Она приказала мне заманить тебя в ловушку. Она в сговоре с теми людьми, которые напали на тебя. — Подожди, — остановил ее Фридрих. Давай по порядку. — Кто такая Эстер? И что ты знаешь об этом? — Нет времени рассказывать! Она все знает, о нас с тобой. И сейчас она идет к вашим, чтобы обо всем рассказать. Она говорит, что у нее есть доказательство. Она показала мне какой-то обгоревший листок бумаги. Элле бросилось в глаза, как сильно он побледнел и как нервно забегали по сторонам его глаза. — Где она? — Фридрих инстинктивно потянулся к кобуре на поясе. — Возле здания администрации. Она была там несколько минут назад и хотела… *** Вернер выглянул в окно, и убедившись в том, что какая-то замызганная еврейка действительно нервно расхаживает у крыльца, с недовольством и раздражением поинтересовался: — Что ей нужно? Вы не можете с ней разобраться? — Но герр унтерштурмфюрер, она говорит, что у нее для вас важная информация, касательно заговора. Хочет говорить только с вами. — Вот как. Интересно. — он с удивлением взглянул на своего солдата, откладывая в сторону бумаги. — Скажи ей, пусть подождет, я сейчас спущусь. *** Он не дослушал ее до конца, лишь перед тем как сорваться с места смерил ее взглядом, что пронизывал холодом и неумолимостью до самых костей. В этом взгляде ясно читалось одно. Смертный приговор Эстер.