Часть 20

      И правда, с каждым разом становилось легче. Отнимать жизнь у этих тварей. Всего лишь один глухой щелчок. Выстрел. Он успел заметить то маленькое круглое отверстие во лбу девушки, оставленное его пулей. И никаких чувств, никакой вины. Только гулкие удары сердца и мысли о том, чтобы успеть до того, как кто-нибудь сможет помешать, сможет узнать то, что она собиралась им сообщить, сможет понять, кто он на самом деле. Не сверхчеловек. Всего лишь преступник, хладнокровно заметающий следы своего низкого и гадкого преступления.       Кажется, она не ожидала, что все произойдет так быстро. Что он осмелится вот так вот, на виду у всех, молча, без объяснений. Когда он подошел, направив дуло пистолета ей в лоб, Эстер не успела даже испугаться, не успела сказать ему, как ненавидит и презирает его. Ее маленькие черные глаза впились в него с какой-то глупой растерянностью, прежде чем она свалилась к ногам Фридриха, забрызгав его сапоги своей кровью.       Немец склонился над ее трупом, не обращая внимания на застывших позади солдат, для которых случившееся тоже стало полной неожиданностью, и лихорадочно принялся обшаривать одежду убитой. Извлекши из ее кармана скомканный листок бумаги, что был вырван из его дневника, он поспешно сжал его в кулаке, когда заметил спускающегося с крыльца Вернера. — Что здесь происходит? — с явным недовольством и раздражением спросил тот, бросив взгляд на распростертую у ног Фридриха еврейку. — Ничего. — он спрятал пистолет в кобуру. — Просто разобрался с одной воровкой. Вернер, подойдя поближе и присев возле убитой девушки, убедился, что она действительно мертва. — Какого черта, Фридрих?! Она хотела сообщить мне что-то важное! — Что она могла сообщить? — он попытался изобразить удивление и, глядя на друга, виновато добавил. — Откуда мне было знать, что эта жидовка нужна тебе? Вернер смотрел на него с нескрываемой враждебностью. — Она что-то знала. — скрипя зубами повторял он. — Мне была нужна не она, а информация! — Ну извини, — Фридрих примирительно хлопнул его по плечу. — В следующий раз, прежде чем пристрелить кого-то из них, я спрошу разрешения у тебя. — он выдавил из себя некое подобие улыбки, но приятель не ответил на нее, оставаясь таким же угрюмым. — Я поймал эту еврейку на воровстве и решил разобраться с ней лично. — И что же она украла? — Вернер глядел на него в упор, с недоверием, совсем не по дружески. Когда они только успели стать друг другу на столько чужими? — Одну золотую безделушку на складе. — Фридрих чувствовал гораздо большую вину и стыд за эту вынужденную ложь, нежели за совершенное убийство. — Кажется, запонку. Мне сообщила об этом одна из заключенных. Она работает там и видела, как эта воровка стащила ее, когда сортировали вещи. — бросив презрительный взгляд на тело, он добавил, — Теперь она собиралась выменять ее на еду. — И где же эта запонка? — Фридрих чувствовал, что товарищ ни капли не поверил в его историю. — Она взяла ее в рот. Видимо, проглотила. Эти мрази на что только не идут. Парочка надзирательниц смотрела на произошедшее без явного интереса, как на нечто обыденное. Одна из них сказала, подтверждая его слова: — Да, они всегда так поступают, если попадаются на краже. — в то время как Вернер пытался разжать челюсти убитой с помощью своего кинжала. Но он лишь замарался и, чертыхаясь, оставил эту затею. Понимание того, что он был столь близок к разгадке, а теперь шанс упущен, как и подозрение в том, что его дурачат, приводило эсэсовца в бешенство. — Чего стоите?! Уберите это! — рявкнул он к столпившимся поодаль капо. Завывающий звук воздушной тревоги лишь добавил хаоса к образовавшейся сумятице. — Только этого еще не хватало! Черт бы вас побрал! — прорычал он, не обращаясь ни к кому конкретно.       Фридрих посмотрел в небо, что казалось по весеннему чистым. Совсем скоро его разрежет гул самолетов, несущих смерть и разрушение. Он слышал, как кто-то из надзирательниц сказал, что в лучшем случае у них есть несколько минут, чтобы спуститься в убежище.       Взгляд Эллы, наблюдавшей за происходящим издалека, буравил ему спину. Он не смотрел в ее сторону, зачем-то пытаясь оттереть кровь с рукава, понимая, что теперь придется отдать форму в чистку. Досадное пятнышко, совсем небольшое, только что замеченное им, вызывало раздражение. Он ненавидел неаккуратность!       Что будет делать Элла? Снова останется под открытым небом, будет сидеть на скамейке, с безразличным спокойствием ожидая своей участи? Она бы могла просто броситься на проволоку с током, как поступали многие. Но видимо, так же, как и он сам, не могла решиться оборвать свое бессмысленное существование, оставляя все на волю случая и судьбы. Или не все? Она ведь предупредила его, хотя могла бы просто промолчать, как делала раньше. Этим бы все решилось. Жажда жизни. Этот пресловутый инстинкт самосохранения. Ему не нужно было стрелять себе в голову, чтобы все закончить. Достаточно было бы просто ничего не делать, отдавшись судьбе. Зачем он так упорно боролся за то, к чему давно уже потерял всякий интерес, за жизнь, что так опостылела? Просто потому, что борьба - суть человеческой натуры? Потому что его учили сражаться до конца? Легче продолжать убивать, нежели позволить себе быть убитым. Тело, лежащее у его ног, тому подтверждение. Да, он будет продолжать убивать, сколько потребуется, как машина, не думающая и не чувствующая. Чувство. Лишь одно, последнее, что в нем осталось. Именно оно заставило его вернуться к Элле, вместо того, чтобы пойти с остальными офицерами и персоналом в укрытие. Именно оно, ноющее в груди, как заноза, что не дает покоя, заставило его позаботиться о ней.       Она отшатнулась, когда он непроизвольным движением руки хотел направить ее в сторону подвального помещения, которым все равно никто не пользовался. Это было не самое надежное место, но все же лучше, чем оставаться под открытым небом. И ее испуг уязвил его. Ну да, в глазах этой еврейки он кровожадный зверь, несмотря на все, что сделал для нее, не стоит забывать об этом. Она всегда будет видеть в нем только это. А кем, собственно, он хотел бы для нее быть? Кем он мог быть для еврейки, если не бездушным монстром? Что она подумала? Что он ударит ее, набросится на нее из-за того, что скрывала от него правду об Эстер? Или ей просто противно прикосновение убийцы?       Тяжесть на душе, уже давно ставшая для Фридриха привычной, смешивалась со злостью, на нее, на мир, на самого себя.       Она и раньше видела, как он убивает. И более невинных! Но сегодня разве он сделал это не по ее вине? Она не сказала ему: «Пойди и убей Эстер.» Но она ведь знала, что он сделает, выдавая ее! Более того, она хотела, чтобы Фридрих убил ее. Хотела! И не только из-за того, что в противном случае ей самой грозила неминуемая гибель. Не так-то уж она дорожила своей жалкой жизнью, в которой не было ничего, за что стоило бы держаться. Если что и удерживало ее здесь, то лишь глупый животный инстинкт, страх перед смертью, иначе она бы сама прекратила это позорное существование. Но ей захотелось отомстить Эстер. Отомстить за все то презрение, которым та ее одаривала. Элла хотела отомстить ей. Как самая настоящая нацистская подстилка, которую задела за живое жестокая правда. Отомстить, воспользовавшись хоть раз… своим положением немецкой шлюхи. Ведь к кому она побежала за помощью? К эсэсовцу!       Если раньше она думала, что для него это легко, что ему это ничего не стоит, то сейчас, когда в ее памяти были живы строки из его дневника, когда она знала о его терзаниях, сей поступок казался ей мерзким даже по отношению к нему. И все же, к своему стыду, она не испытывала сожалений.       Когда она наблюдала за ним издалека, в какой-то момент ей показалось, что это она сама спустила курок. Однако, даже тогда напрасно Элла пыталась вызвать в своей душе какое-то сострадание и раскаяние, все, что она сейчас испытывала - это спокойное удовлетворение. Если она действительно та, кем считала ее Эстер, то и не должна испытывать ничего другого, не правда ли?       Когда он приблизился к ней, Элла в какой-то миг подумала, что станет следующей. Таким свирепым и озлобленным он ей показался. И, невольно отпрянув от его протянутой руки, она, с немым вопросом, застывшим в глазах, смотрела на него, ожидая вспышки ярости, но он обратился к ней, на удивление, мягко, предложив лишь спуститься вниз и переждать воздушную атаку в более безопасном месте. Он говорил о том, что во время прошлого налета погибло несколько заключенных, а ей хотелось напомнить ему, что от рук таких, как он, здесь каждый день погибают десятки, если не сотни. Но Элла все же спустилась с ним в подвал, не проронив ни слова. Она все еще ждала, что он набросится на нее за то, что так долго скрывала от него правду, врала ему. — Кто еще в курсе? — спросил немец, обернувшись к ней на ступеньках. — Кроме этой Эстер был кто-то еще? — Нет. — Элла чувствовала, следуя за ним, как у нее дрожат и подкашиваются ноги. — Я больше никого не знаю. — Ладно, — Он не спросил, почему она утаивала от него правду так долго, и было непонятно верит ли он сейчас ее словам. — Ты правильно сделала, что рассказала мне. Я разобрался с ней. Теперь эта Эстер нас больше не побеспокоит, и никому ничего не скажет.       Он знал, что помимо нее были и другие, те, что хотели его уничтожить. К примеру, Томас. Кроме него никто не мог выкрасть его дневник. Оставалось лишь надеяться, что у них больше ничего не осталось, никаких доказательств.       Фридриху не хотелось говорить с Эллой об этом, снова возвращаясь к тому, с чего все началось. Насилие. Смерть. Кровь. Это то, чем сопровождались их отношения с самого начала. И ничем другим они закончиться не могли. Если ее убьет не он, то это будет кто-то из его товарищей. Если не пуля, то газ или голод… Или авиабомба. Где-то вдалеке раздался взрыв. Он был достаточно сильным, чтобы задрожали стены и с потолка посыпался песок. Машинально стряхивая его с себя, он заметил, что Элла оставалась абсолютно спокойной. Однако, второй взрыв, раздавшийся гораздо ближе, почти отбросил ее к стене, заставив закрыть уши ладонями.       Оглушенный, на какое-то краткое мгновение потеряв равновесие, он инстинктивно бросился к ней, зажав между стеной и своей грудью. В ушах все еще стоял этот противный звон, будто комариный писк, и сердце стучало так громко и часто… — Все хорошо. Это скоро пройдет! — прокричал он, поскольку не слышал своего собственного голоса. — Чертовы англичане! Он видел, как девушка, часто моргая, испуганно смотрит на него, почти вдавленная в стену его телом. Фридрих сделал шаг назад, но его руки все еще оставались на ней, и он буквально чувствовал кожей каждое ее подрагивание, каждый вдох и выдох этой трепещущей груди. Ему не хотелось отпускать ее…       «Зачем? Почему?» — читался вопрос в ее растерянном, непонимающем взгляде. «Зачем ты закрываешь меня собой?!» — чуть было не сорвалось с ее губ, потрескавшихся, но таких… манящих. «Если ты намерен сделать это снова, то просто сделай, при этом не изображая из себя заботливого и любящего.»       Девушка ощущала всем телом, как напряжены его мышцы. Как обжигает шею его дыхание. И это пугало ее гораздо больше, чем взрывы падающих бомб. Его близость пугала ее сильнее…       Да пускай бы это чертово место разбомбили до последнего камня, стерли с лица земли, вместе с жертвами, для которых это стало бы избавлением, и палачами!       Если никакого будущего все равно нет, то разве имеет значение, что произойдет сейчас? Элла закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы медленно заскользили по ее телу, по бедру и вверх, поддевая край платья…       Внезапно захотелось спросить, почему он тогда ударил того солдата, который влепил ей пощечину. Почему?! Но то, что Элле хотелось услышать, он никогда не скажет, так зачем спрашивать? Чтобы причинить себе лишнюю боль? И она промолчала, невольно прогнувшись вперед под его касанием. Пусть будет так. Пусть возьмет ее снова, почему бы и нет? Он ведь уже делал это. А она обещала быть его. В качестве благодарности за спасение. И хотя он утверждал после, что этого не нужно, видимо, все же решил воспользоваться возможностью…       Но вдруг захотелось забыть обо всем. Забыть о той проклятой сделке. Забыть, кто она и где находится. Забыть, кто он. Если все равно ничего не изменить, то почему не позволить себе это краткое забвение? Не позволить себе представить, что это все… то, что он писал в своем дневнике, правда? Что у него действительно могут быть к ней какие-то чувства. Конечно, это не так, она это понимала, но… Что, в конце концов будет в ее жизни настоящего?! Она умрет здесь. У нее никогда не будет той семьи, о которой она всегда мечтала, не будет детей. И она никогда не узнает, что такое любовь мужчины. Если ей суждено быть подстилкой для нациста и удовлетворять его похоть, то зачем продолжать мучить себя моральными дилеммами и угрызениями совести? Может лучше принять все, как есть и попытаться извлечь из своего положения хоть какую-то пользу? Так будет легче. Так бы поступила на ее месте любая другая. Если нацист использует ее, то почему бы и ей не делать с ним то же самое?       Она и так шлюха, в этом Эстер была права. Хоть она и стала ею не по своей воле, теперь уже ничего не изменить. Так пусть презирают ее все те, к кому судьба была более благосклонна. Между ними и ею лежит непреодолимая пропасть. А ей оставалось лишь жить сегодняшним днем, не думая о том, что случится завтра. Без смысла и глупых надежд.       Элла не могла понять, что с ней происходит. Ее тело вдруг само потянулось к убийце, на одежде которого даже не обсохла кровь! Кровь Эстер, подумала она, с каким-то странным, новым для себя чувством рассматривая бордовое пятно на его униформе. — Ты испачкался. — как-то глухо, словно в пустоту, вымолвила девушка, дрожащими пальцами прикасаясь к его одежде. Ткань его кителя показалась ей слишком шершавой и жесткой, и она испуганно отдернула руку. — Плевать. — отмахнулся немец. — Не важно. — и прислонился почти вплотную к ней, обдавая Эллу своим горячим дыханием. Она словно бы сквозь сон слышала вдалеке новые звуки взрывов. Но все, что происходило, казалось ей совсем нереальным. Вместо того, чтобы отшатнуться от его прикосновения, еврейка, прикрыв глаза, отдалась его ласкам, таким непривычно нежным, но настойчивым.       Убрав ладонь, которой она упиралась в его грудь, эту единственную мнимую преграду, разделявшую их, она окончательно подчинилась его натиску.       Когда Фридрих порывисто сжимал ее в своих объятиях, прокрадываясь холодными пальцами, от прикосновения которых ее всю, словно, обжигало, под одежду, она отчетливо видела перед собой мертвую Эстер с простреленной головой, и что-то стискивало низ ее живота изнутри, и трепетало, раскрываясь ему навстречу, поддаваясь силе его рук, тех самых рук, для которых уже было столь привычно убивать…       Почему то, что должно было ее отталкивать, то, что не могло вызвать ничего, кроме отвращения и ужаса, вдруг оказалось для нее таким...возбуждающим? Разве убийство может возбуждать? Да, она ненавидела Эстер за то, как та с ней обращалась, ненавидела за то, что она ей говорила, что делала... но разве это могло послужить ей оправданием теперь? Однако, Элла чувствовала необьяснимое, пугающее удовлетворение, инстинктивно прижимаясь грудью к тому, кто так безжалостно и умело расправился с ее врагом. «Разве Эстер не получила по заслугам?» - с тайным злорадством подумала она и ужаснулась собственной черствости. Когда она успела стать такой? Слишком долго терпела, слишком долго была хорошей и правильной для всех, слишком устала... Или может так действует на нее он?       Элла хотела сказать ему, что не нужно этого делать, что она не хочет, хотела попросить его отпустить... но промолчала, не попросила, не сказала, лишь жадно впилась ногтями в его спину, когда он, сбросив китель, вжав ее в шершавость стены, блуждал пальцами по ее разгоряченному телу, находя в нем тот непостижимый отклик, которого она так стыдилась и так боялась.       Забыть. Раствориться, исчезнуть, ощутить хоть на миг, каково это...быть женщиной, которую желают и любят. Пускай все это и не по настоящему! Пускай все это безумие!       Элла протяжно выдохнула, когда он добрался до ее исподнего и застыла в ожидании боли, когда Фридрих заерзал на месте, приспустив свои штаны и по хозяйски задрав ее ногу, втискивая девушку спиной в стену. Однако, в этот раз он не спешил. Его прохладные пальцы, с удивительной нежностью коснулись ее промежности, заставив девушку выгнуться и сцепить зубы. Медленно проникая вглубь, он аккуратно растягивал ее, сначала введя в нее один палец, а затем два. Элла не смогла сдержать сорвавшегося гортанного стона, еще больше выгнувшись ему навстречу. Она почувствовала, как теплый, заполняющий все ее естество трепет, разливается по телу, и напряжение, смешанное со страхом, уступило место жгучему желанию, накатившему на нее, будто морская волна, накрывшему с головой.             Ускоряя темп Фридрих словно выбивал из нее те постыдные звуки, которые она тщетно пыталась заглушать, кусая губы до крови.       Когда вместо пальцев в ней оказался его член, Элла все таки поморщилась от внезапно вспыхнувшей боли, и сильнее вцепилась ногтями в его спину, но эта боль уже не была такой сильной, как в первый раз, и вскоре сменилась приятной дрожью.       Это не укрылось от Фридриха, и он, протяжно застонав, словно вознаградил ее за эту отдачу дорожкой нежных поцелуев, припав к ее шее и с легкостью подхватив девушку, заставляя ее обеими ногами обвить его поясницу.       Внезапно Эллу, словно громом поразило осознание того, какую власть она имеет над ним, над этим хладнокровным, жестоким немцем. И понимание этого прожгло ее до костей, пронзило током. Чего стоит этот его изнывающий, жаждущий стон? Сколько жизней она бы могла на него выменять? Ведь он послушается, он сейчас готов на все! А она… может использовать его с выгодой не только для себя. Она может с его помощью сделать что-то хорошее для других, для тех, кто нуждается. И может быть они простят ее за то, каким способом она этого добивается. Может и Бог простит?       И Элла сильнее прижалась к нему, обхватывая обеими ногами его стан, буквально, повиснув на нем, удерживаемая лишь его крепкими руками и стеной, к которой все еще была прижата. Он насаживал ее на себя с такой яростью, что уже не замечал ни ударов, от которых дрожали стены, ни осыпающейся пыли, ни боли, которую он ей причинял время от времени своими, слишком жесткими и сильными толчками.       Поначалу он не знал, как поступит, если она оттолкнет его, если начнет умолять отпустить ее или снова сыпать проклятиями в его адрес. Но едва ощутил трепет ее, прильнувшего к нему, тела, как у него не осталось никаких сомнений.       Проникнув в нее пальцами, он обнаружил, что она уже была влажной, жаждущей, и это сводило с ума, заставляя позабыть обо всем… что вокруг рвутся бомбы, что они могут погибнуть в любой момент, что этот грязный подвал плохое укрытие. Фридрих хотел большего. Хотел заполнить ее собой. Хотел слышать, как она кричит. Хотел… раствориться в ней без остатка.       Дойдя до пика, уткнувшись ей в шею с глухим рычанием, словно раненый зверь, он не мог отдышаться, не мог поверить, что снова сделал это. В этот раз все казалось еще более невероятным и ошеломляющим. Опустив ее на пол и уже одеваясь, он все же заметил в полумраке, что лицо ее блестит от слез. — Прости. Мне следовало быть поаккуратнее. — он не думал, что ей все еще могло быть так больно. — Я не думала, что я такая. — тихо покачала головой Элла, не обращая внимания на его слова и сосредоточенная на чем-то своем. Она смотрела в пол, машинально приводя в порядок смятое платье, и Фридрих видел, как дрожали ее руки. Стоило ли говорить о том, что и он сам считал себя другим, верным Рейху и не способным на всю эту низость? — Кажется, воздушная атака закончилась. — проговорил он, прислушавшись к тишине за стенами, и, подойдя к ней сзади, помог застегнуть пуговицы на платье.       Девушка вздрогнула от его касания и, обернувшись, недоверчиво, непонимающе взглянула на него, так, будто он сделал что-то , чего она от него никак не ожидала. Конечно, она ожидает от него чего угодно, но только не простого человеческого жеста внимания, какой обычно оказывает мужчина своей даме после близости. Она ожидает удара, пощечины? Ожидает, что он швырнет ей ее грязное белье, как сделал это в первый раз? Вспоминать о том ему было стыдно. — Я пойду первым. — все так же ровно, не выказывая волнения, проговорил он. — Выжди несколько минут прежде чем выходить.       Ему хотелось сказать ей еще что-то, но, задержавшись на пороге, Фридрих лишь окинул ее задумчивым взглядом, в котором читалась какая-то невысказанная нежность и вина. Если бы она только не была еврейкой… он сделал бы ради нее все, все, что угодно….