Часть 22

      Он чувствовал жгучий стыд от того, что теперь она знает. Знает каждую его мысль, знает все, что он испытывает и смеется над этим. Как будто душу вывернули наизнанку. Стыдно и мерзко. Но в то же время он ощутил и какое-то странное облегчение. Теперь ему не нужно скрывать от нее. Не нужно притворяться. Да, пускай жидовка потешается над ним, если ей так угодно, наивно было бы ожидать от нее чего-то другого. И все же именно от этого было особенно больно, не от того, что она прочла его дневник, не от того, что скрывала это, а от того, что она все равно видит в нем лишь безжалостного монстра, механизм без сердца и души. Тем смешнее, должно быть, для нее все его переживания и признания. Переживания бездушной машины. Могут ли они быть настоящими и заслуживающими сочувствия в ее глазах? Нет, таким, как он, не сочувствуют. Она выразилась ясно. Таких ненавидят, таким желают смерти. «В следующий раз найди в себе мужество довести дело до конца!» «Хочешь видеть меня мертвым? Так нужно было тогда воспользоваться возможностью, поднять пистолет и пристрелить меня, если так ненавидишь!» — хотелось закричать ей в лицо. — «Или у самой недостаточно мужества, чтобы отнять жизнь даже у того, кто тебе омерзителен?!» Нет, она этого не сделала. Она просто оставила его подыхать от рук своих еврейских дружков, надеясь, что те сумеют его прикончить. Она ведь слишком добрая, слишком чистая, чтобы своими руками… она не убийца, как он!       Фридрих смотрел на этот, захлебывающийся от крика, сверток в своих руках, и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Крошечное тельце с головой едва ли больше кулака. Пуля просто разорвет ее на куски. Проще прикрыть ему ладонью рот и подождать, пока задохнется.       Один из капо, что все время пытался перед ним выслужиться, полагая, будто сможет завоевать его расположение тем, что каждый раз, попадаясь ему на глаза, избивал кого-то из своих соплеменников или начинал орать на них так громко, что Фридрих и сам иногда поневоле вздрагивал, в очередной раз замер перед ним, заискивающе склонив голову. — Герр офицер, — противно улыбаясь картавил он. — Позвольте мне этим заняться. Дайте его мне и я мигом… Фридрих лишь взглянул на него с презрением и, не желая дослушивать, что именно он собирался мигом сделать, раздраженно махнул в его сторону рукой, отгоняя прочь. Ему не хотелось тратить на это создание лишних слов. Отчего-то еврей, охотно прислуживающий таким, как он, и убивающий своих же, вызывал в нем еще большее отвращение, чем все прочие.       Но так уж ли сильно он от него отличается? В глазах Эллы он ничем не лучше и заслуживает не меньшего презрения. «Омерзительно.» Так она охарактеризовала все, связанное с ним. Его прикосновения, его чувства, его самого…       Если бы они с Эллой встретились раньше, до войны, до того, как он вступил в СС… не здесь, в лагере за колючей проволокой, где он вынужден быть ее палачом, а где-нибудь в уютном кафе, где смог бы угостить ее кофе или в городской библиотеке, где они нечаянно столкнулись бы нос к носу, выронив из рук стопки книг. Он непременно помог бы ей собрать их все. А может быть на одной из тихих улиц, где он бы предложил донести до дома ее тяжелую сумку с покупками. В той другой жизни, в которой она бы могла увидеть его другим. Не таким, каким он стал теперь. Разве ему самому не противны они все, все подобные ему? Лориц со своими садистскими наклонностями. Лоллинг со своими бесчеловечными опытами. Все они, находящие единственную жалкую радость в том, чтобы мучить тех, кто от них зависит, тех, кто слабее их. Действительно ли он хочет быть таким, быть одним из них? Сказать по правде, он и сам давно уже был себе противен. Фридрих снова взглянул на ребенка, почти с отчаянием. Почему он так орет? Ему хотелось бросить его о стену только за один этот душераздирающий вой. Однако, что-то все же мешало ему это сделать. — Замолчи. Если не хочешь стать кормом для собак. — сказал он, без тени сочувствия глядя на это крошечное, сморщенное и красное лицо. Экий уродец. Арийские дети, конечно, не такие. Ему никогда не доводилось держать младенца на руках, но он много раз видел, как женщины качают их, с нежностью прижимая к своей груди. Слова его, кажется, подействовали на чертенка абсолютно противоположным образом. Он не внял предупреждению, но, похоже, прекрасно понял, что именно с ним собирались сделать и в чьих руках он находился, поскольку принялся орать вдвое громче и пронзительнее, буквально надрываясь от плача. Фридрих тихонько выругался сквозь зубы. Ну вот что с ним делать? Он знал, как следует поступить. Он обязан был выполнить приказ. Но глупое человеческое сердце, отчаянно бившееся в груди нациста, мешало ему это сделать. В памяти снова кружились слова Эллы. «Сейчас у тебя еще есть выбор. Сохранить в себе остатки человечности или стать законченной мразью, не имеющей шанса на прощение ни от Бога, ни от людей.» Если тот еврейский Бог, которого она имела в виду, существует, то ему и так уже нечего надеяться на прощение. А люди, что ему до них? Что ему до еврейки, которая и так ненавидит его? Он знал, что ему следует делать! Быть собой, тем, кто он есть теперь. Выполнить свой долг и отдаться тьме, погрузиться в нее окончательно, без сожалений и раскаяния. Однако… он все еще видел перед собой умоляющий взгляд Эллы. «Ты же не сделаешь этого?» — спрашивала она с наивной верой. — «Ты не можешь!» Зачем она пришла просить его о таком?! О том, чтобы он ослушался приказа, пошел против своих… Неужели действительно верила, что в нем есть что-то, … что не позволит убить ребенка? В прошлый раз он смог. И она видела это.       Призрак еврейского мальчишки часто являлся ему во снах, несмотря на то, что он убеждал себя, будто поступил верно, будто у него не было другого выхода. Он приходил и молча стоял у его кровати, пока Фридрих не открывал глаза, прогоняя наглеца прочь. Вглядываясь в темноту и боясь снова смежить веки, он считал удары собственного сердца, дожидаясь утра. Терзая остатки его души и совести, этот образ служил постоянным напоминанием о том, кем он здесь стал. И вот, на него смотрит широко распахнутыми глазами очередное беспомощное создание, чью жизнь он должен отобрать. В этот раз оно совсем маленькое. С ним легче будет расправиться, но… в нем будто что-сломалось и отказывалось повиноваться долгу. Разве это не было слишком, даже для такого, как он? Фридрих чувствовал, что не переживет во второй раз подобной тяжести, просто не вынесет. — Тише. — он оглянулся и, убедившись, что никто не наблюдает за ним, принялся слегка покачивать ребенка. — Ненавидишь меня, знаю. Я от тебя тоже не в восторге.  Не то чтобы он испытал какой-то прилив нежности и сострадания, нет. Ему просто хотелось тишины. А этот крик не только разрывал его барабанные перепонки, но и привлекал внимание всех вокруг. Если он собирался вынести это существо из лагеря, то лишнее внимание ему точно  ни к чему. А он собирался? Фридрих поймал себя на мысли, что рассматривает это крошечное создание с каким-то новым для себя ощущением…       Если у него когда-то будет ребенок, конечно, красивый арийский ребенок, не такой, как этот… как он сможет прикасаться к нему руками, запачканными детской кровью?        Следя за ним, незаметно перебегая от одного угла барака к другому и рискуя попасться кому-то на глаза, Элла и сама не знала, что ожидает увидеть. Как он убьет его? Прикажет сделать это кому-то из своих людей? Девушка не была уверена в том, сумеет ли выдержать подобное зрелище, но оставаться в неведении касательно судьбы ребенка, при рождении которого она присутствовала, она просто не могла. Что-то толкало ее вперед, заставляло следовать за ним, пока это было возможным. Сейчас он возьмет малыша и уйдет туда, за разделяющее их ограждение, туда, куда ей доступа нет. Но он почему-то медлит. Сердце стучится и грозится вырваться наружу, когда Элла видит, как один из капо, подойдя к нему, о чем-то заискивающе говорит, протягивая руки к младенцу. Девушка стоит слишком далеко и не может расслышать слов, но она догадывается, что именно тот предлагает. Сейчас Шрайдер отдаст ему ребенка и все будет закончено. Элла чувствует, как намокли ее ладони, зажатые в кулаки. Но нет, Фридрих отмахивается от капо, как от назойливой мухи. Он хочет сделать это сам? Девушка пристально следит за ним глазами, напряженно вглядываясь в его отдаляющийся силуэт. Он оглядывается по сторонам, словно чувствуя на себе ее взгляд, и выглядит каким-то растерянным. Что происходит? Элле кажется, что все это вообще нереально. Она вообще не была готова увидеть Фридриха с ребенком на руках! Это казалось чем-то неестественным. Гораздо привычнее было видеть его с пистолетом, в окружении своих солдат, грозным и безжалостным. А сейчас он выглядел…как-то трогательно. Осторожно прижимая к себе сверток с младенцем, и легонько раскачивая его, чтобы успокоить, он не кажется способным причинить ему вред. Или таков его метод убийства детей? Гуманный. Элле снова вспомнилось, как он протянул мальчику шоколадку, прежде чем выстрелить. И сердце сжалось от страшного предчувствия. Что он сделает с малышом? Успокоит его и спящего бросит в огонь? Ужасные картины расправы вставали перед ее мысленным взором. Неужели он способен на это? После того, как с такой нежностью баюкает его, будто родного.       На миг она представила его отцом. Почему раньше подобное никогда не приходило ей в голову? Когда-нибудь это произойдет, непременно. Они же помешаны на своей расовой чистоте и размножении. Дети для Рейха. Дети для фюрера. Рожать новых солдат для будущих войн, что может быть более желанным и престижным для любой немецкой девушки? Рано или поздно, ему тоже подберут такую и она нарожает ему целый выводок белобрысых отпрысков. Может быть он даже будет им хорошим отцом…       У многих из них есть дети. Иногда ей доводилось краем уха слышать, как они с восторгом рассказывали о своих сыновьях и дочках, об их успехах в школе и спортивных достижениях, советовались, что лучше подарить им на День рождения. В такие моменты их лица не были искажены злобой, они, будто бы, становились мягче, светились радостью, они были похожи на людей, обычных людей. Пока их внимание не переключалось на кого-то из заключенных. Говорили, что и у коменданта тоже есть двое детей. Однако, это не мешало ему со звериной жестокостью истреблять чужих. А Шрайдер… Она смотрела на него, не отводя глаз. Шрайдер с ребенком на руках. Что было бы если бы этот ребенок… был ее? Что бы он сделал, окажись она беременной?! Как поступил бы, если бы стал отцом не чистокровного немецкого ребенка, а еврейского полукровки, рожденного ею? Уничтожил бы его, как жидовского выродка? Или…       Он направляется к жилым помещениям СС, и она лишь провожает его глазами из-за колючей проволоки, разделяющей лагерь на части. Ее сердце сжимается от боли и бессилия.       Томас лихорадочно собирал вещи. Давно пора было бежать отсюда. На что он рассчитывал, оставаясь здесь? Неужели всерьез думал, что сможет противостоять системе, оставаясь ее частью? Склонившись над расстегнутой дорожной сумкой, он вздрогнул, услышав вкрадчивый голос за своей спиной. — Далеко собрался? Резко вскочив, он выпрямился перед вошедшим командиром и вскинул руку. — Хайль Гитлер! Фридрих опустил взгляд на разбросанные по полу вещи и раскрытую сумку у его ног. Ребенок, которого он держал на руках, снова заплакал. — Отвечай на вопрос! — проигнорировав приветствие, потребовал он. — У меня отпуск. Три дня, герр унтерштурмфюрер. Хочу съездить домой. — взгляд Томаса настороженно следил за младенцем. Для чего Шрайдер принес его сюда? — И кто дал тебе этот отпуск? — Герр Лориц. — глаза солдата предательски забегали. — Могу показать отпускной билет. — порывшись в своих вещах, он протянул Фридриху какую-то бумагу. Та явно была фальшивкой, но Шрайдеру было на это наплевать. Лишь мельком взглянув на нее, он положил ребенка на кровать и пристально посмотрев подчиненному в глаза, произнес: — Я давно наблюдаю за тобой, Томас. Впрочем, как и ты за мной. И я уверен, что ты собираешься не домой. — Я не понимаю, что вы имеете в виду, герр унтерштурмфюрер. — его сердце екнуло, совершив резкий скачок, а взгляд оставался напряженно прямым, немигающим, устремленным в глаза, как это часто бывает у лжецов. Фридрих заметил, как напряглись его мышцы, как задергалась жилка на виске, а на лбу выступили капли пота. — Прекрасно понимаешь. — он подошел ближе и поймав этот его загнанный взгляд, добавил: — Признаюсь честно, я ожидал, что ты сбежишь сразу после того, как я пристрелил твою еврейскую подружку. — Уж кто бы говорил о еврейских подружках! — помолчав, выплюнул тот с отвращением и неприкрытой ненавистью. Видимо, понимал, что отпираться бессмысленно. Или же ему просто надоело молчать и притворяться? Фридрих засмеялся. — Да, ты знаешь кое-что обо мне, а я о тебе. И что мы будем с этим делать? — Вы ничего не докажете. Заявите обо мне и подпишете приговор себе самому. — Ты прав. Я действительно не могу привлечь тебя за то, что ты выкрал мой дневник и был в сговоре с бунтовщиками. — Фридрих остановился, внимательно разглядывая собеседника. — Но я могу отдать тебя под трибунал за невыполнение приказа. — Какого еще приказа? — глаза Томаса наполнились отчаянием, когда он проследил за взглядом командира. — Убей его. — указывая на ребенка кивком головы, проговорил Фридрих. — Убей этого маленького еврея. — и подчеркнул с особым нажимом. — Это приказ. — испытующе глядя на подчиненного он, словно бы, проверял его на прочность, с нескрываемым любопытством наблюдая за его внутренними терзаниями, отчетливо отображающимися на застывшем, как маска, лице. — Я не могу этого сделать. — уставившись на него с немым отчаянием, наконец проговорил тот, все еще не отводя глаз, полных непокорного упрямства. — Убивать детей - это же по вашей части. — если ему все равно конец, то он хотя бы выскажет напоследок все, что думает. Слишком долго приходилось молчать, живя под маской, которая уже, казалось, начала въедаться в кожу. Он начал забывать, кто он и для чего здесь. Томас пытался унять гулко бьющееся сердце, но это ему не удавалось. Что Шрайдер с ним сделает? Отдаст под трибунал или расстреляет сам, прямо здесь? — Так я и думал. — уголок его рта дрогнул, а челюсти сжались плотнее. Да, не все такие, как он. Не все готовы убить в себе человека и стать монстром, выполняющим любые приказы. — Разве вступая в СС ты не давал присягу? Повиноваться своему фюреру беспрекословно, отдать свою жизнь во имя Отчизны, если потребуется? — Наш фюрер сошел с ума. Он хочет уничтожить весь мир, включая Германию! И ради чего?! — Замолчи, предатель. — без лишних эмоций оборвал его Фридрих, отворачиваясь с явным презрением. Прохаживаясь по комнате, среди разбросанных вещей, он то и дело замедлял шаг возле кричащего ребенка, который отвлекал его внимание. И в какой-то миг Томасу показалось, что он с ним что-то сделает. — Тебе не нравятся приказы, которые тебе отдают и поэтому ты решил сменить сторону? Решил прислуживать врагу? Убивать своих? — Остановившись напротив него, офицер окинул парня пренебрежительным взглядом. Но в душе это пренебрежение к предателю переплеталось с каким-то смутным уважением к человеку, который находил в себе мужество оставаться человеком даже тогда, когда ему приказывали стать убийцей. — Скажи, кто приказал тебе следить за мной? Кто отдал приказ от меня избавиться? — Я никому не прислуживаю. Я делаю то, что считаю правильным. — не отводя глаз ответил Томас. — Подослать убийц к своему командиру, это по твоему правильно? — Фридрих не мог понять, что двигало им. Перед ним стоял немец, светловолосый, голубоглазый, такой же, как и он. Почему же этот немец решил пойти против своих?! — Я не подсылал к вам убийц. Это решили без меня. — Томас колебался, стоит ли выкладывать все. Наверное, теперь уже это не имеет значения. Все, кто был в этом задействован, мертвы. — Кто решил? Твои еврейские дружки? Сколько их здесь у тебя? Я еще расправился не со всеми? — Фридрих посмотрел на него с вызовом. — Можете считать, что я последний. — он хотел, чтобы это прозвучало гордо, но в его голосе слышалась лишь обреченность и боль. — Считаешь себя доблестным героем, да? Мы все здесь звери, что не гнушаются кровью невинных, а ты один праведник, смело встающий на их защиту. — подойдя к ребенку, лежащему на кровати и, склонившись над ним, Фридрих легонько потрепал его по щеке. — Отказываешься убивать его, да? — Я не убиваю детей. — Казалось, что это было ответом на все его вопросы. — В таком случае забирай его с собой. Туда, куда ты там собрался… — Фридрих заметил, с каким непониманием и растерянностью он на него смотрит. Это почти забавляло. — Я отпущу тебя. Закрою глаза на твой фальшивый отпускной и …на все остальное. — Вы хотите, чтобы я спас его? Я правильно понимаю? — недоверчиво переспросил Томас. — Это уж как тебе захочется. — молодой унтерштурмфюрер отвел взгляд в сторону. — Забирай себе, усынови, если хочешь, или выбрось в канаву… Здесь ему во всяком случае не место! И если не хочешь, чтобы я пристрелил его прямо сейчас, то бери его и убирайся отсюда. Твоя забота, как ты вынесешь его из лагеря. Уверен, для того, кто участвовал в заговоре, это не станет большой проблемой. Томас все еще смотрел на него с непониманием. — Только что приказывали мне убить его, а теперь хотите, чтобы я поверил, будто вы позволите мне вынести его из лагеря? В чем подвох? Хотите, чтобы меня задержали на выходе, при попытке спасения еврейского ребенка? Это ваш план? — Думай, что хочешь. — раздраженно бросил Фридрих. — Оставишь его, и я его прикончу. Решай сам. — он направился к выходу, презрительно процедив сквозь зубы. — Отважный борец с нацистами. Эти слова хлестнули парня, как удар кнута. Что делать? Неужели он и правда такой трус? Неужели все его идеалы, борьба, за которую, как он раньше считал, готов был отдать жизнь, если придется, лишь пустая бравада? Эстер не боялась. Она погибла, не воспользовавшись возможностью сбежать отсюда, когда могла. А он… Томас взглянул на ребенка, что надрывался плачем на кровати и осторожно взял его на руки. Тот явно был голоден.       У Томаса было много младших братьев и сестер, он знал, как следует обращаться с детьми. Если он оставит его здесь, то его убьют, командир выразился яснее некуда. Но рисковать собой, пронося его в дорожной сумке… Что если он закричит в самый неподходящий момент? Тогда уж точно расстрел. «Для начала тебя нужно накормить.» — подумал он. Если ребенок будет сыт и уснет, то у него будет больше шансов.       Раздобыв на кухне немного молока, Томас смочил в нем чистый платок и свернув его, просунул кончик малышу в рот. Поначалу тот отфыркивался, но потом понемногу принялся сосать. — Вот так, молодец. — парень улыбнулся, вспоминая младшего из своих братьев. — Тебе нужны силы для долгого и опасного путешествия. Что будет с его братьями и сестрами, с его матерью, после того, как всем станет известно, что он предатель? Его, конечно, станут разыскивать и им всем придется несладко. Если вообще он сможет выйти из лагеря. Унтерштурмфюрер Шрайдер не из тех людей, что склонны проявлять сострадание. С чего бы вдруг он сделался таким мягкосердечным? Он ведь… Томас задумался. А что если даже такие, как он способны измениться под влиянием чувств? Способны не использовать, а любить. Это казалось чем-то невероятным. Как он мог поверить в то, что командир просто отпустит его после всего, что знает о нем, да еще и с еврейским ребенком? Но разве у него был выбор?       Выстроив заключенных у одного из женских бараков, молодой эсэсовец неспешно прохаживался, заложив руки за спину. В его тонких пальцах был зажат хлыст, который он в любой момент готов был пустить в дело. Его верхняя губа подрагивала от презрения, что он испытывал к этим испуганным, сжавшимся в кучку девушкам. Они не понимали, зачем их собрали здесь, под конец рабочего дня, когда каждая из них рассчитывала на свой скудный ужин и возможность отдохнуть. — Нужны рабочие на железную дорогу! — проорал он. Его тонкий хлыст, взметнувшийся в воздухе, словно змей, коснулся спины одной из заключенных. Девушка сжалась, взвизгнув от боли, что, похоже, доставило немцу удовольствие, и он, с презрительной улыбкой на губах, подошел к ней: — Что-то не нравится? Ее молчание послужило ему поводом для того, чтобы повторить удар снова. В этот раз он хлестнул ее по ногам. Еврейка подскочила, пронзительно закричав, и он, схватив ее за шиворот одежды, вытянул вперед, при этом брезгливо поморщившись. — Пойдешь работать! Надзирательница, стоящая позади, противно засмеялась, одобряя его действия. — Ты! — ткнул он рукояткой своего хлыста в грудь следующей стоявшей в ряду девушки. — Шаг вперед! Заключенная послушно шагнула ему навстречу, глядя себе под ноги и не осмеливаясь поднять взгляд. — И ты, — эсэсовец окликнул проходящую с коробкой в руках Эллу. — Брось это. Пойдешь с нами. — Но, герр офицер, я работаю здесь на складе и… — его хлыст щелкнул по земле у нее перед носом. — Молчать! — заорал немец. — Ты будешь работать там, где я скажу!       Собрав команду из десяти женщин, он повел их через лагерь к выходу. — На железнодорожные работы берут только мужчин. — прошептала одна из идущих в колонне на ухо своей соседке. — Зачем им мы? Элла услышала, как кто-то из шествующих позади дрожащим голосом проговорил. — Мы там и дня не продержимся. Они просто хотят избавиться от нас. Уже у самых ворот лагеря она увидела Фридриха. Столкнувшись с ней взглядом, он бросился наперерез колонне, остановил идущего впереди эсэсовца и, то и дело поглядывая на нее, принялся о чем-то яростно с ним спорить. — Куда вы их ведете? — долетели до нее его слова. Сердце бешено стучало в груди. Девушки, стоявшие рядом с ней, непонимающе переглядывались. — Да, отлично, что вы меня поняли! — крикнул Фридрих явно недовольному офицеру и подойдя к Элле, вытянул ее за рукав из общего строя. Так, будто она была его вещью, его собственностью. — Она нужна нам здесь! Она выполняет важную работу! — С каких пор складывать барахло стало важнее ремонта железной дороги?! — крикнул им вслед покрасневший от злости эсэсовец. — Я буду говорить об этом с командованием! — Прекрасно! Обсудим это в кабинете у коменданта! — рявкнул ему в ответ Фридрих, оттаскивая ошеломленную Эллу подальше. Оглянувшись, она увидела, как озверевший немец стегнул хлыстом по спинам нескольких девушек, подгоняя их вперед в ворота лагеря, словно животных. — Возвращайся на склад и не высовывайся оттуда! — Шрайдер, все еще с пылающим от злости взглядом грубо встряхнул ее, толкая в сторону бараков. — Вот только не надо делать вид, что беспокоишься обо мне! — Элла вывернулась из его рук и сделав шаг назад, смерила его обвиняющим взглядом. — Ты ведь такой же, как все! Почему со мной ты притворяешься другим?! — С чего ты взяла, что я притворяюсь?! — парировал он. — Я знаю, какой ты. Ты монстр, стреляющий в голову беззащитным детям. — А задумывалась ли ты хоть раз, что я при этом чувствую, что у меня в душе?! Ты решила, что знаешь обо мне все! — он не мог выдержать этого ее взгляда, она ведь теперь действительно знает! Знает обо всех его переживаниях и сомнениях. Знает о том, как он к ней относится. И думает, что это дает ей право потешаться над ним… — Да плевать мне, что там в твоей прогнившей нацистской душе! — Прогнившей? — так значит она о нем думает, после всего, что было, после того как читала его дневник, и видела ту самую душу насквозь. — Ладно. Пусть у меня гнилая душа, может это и дает тебе право в нее плевать, но… — Я плюю тебе в душу? Не те, кто сделал из тебя убийцу?! — Никто из меня ничего не сделал! Я сам знаю, в чем состоит мой долг и для меня честь выполнять его! — Ааа, — протяжно выдохнула она. — Вот оно что. Тебе нравится то, что ты делаешь. Для чего тогда все эти слезливые причитания о том, как тебе тяжело находиться здесь?! — Элла замерла, впившись взглядом в его голубые глаза. — Что ты сделал с ребенком? Ты убил его? — ее слова, ее взгляд, все в ней жгло его, как раскаленное железо. На людей так не смотрят. Так смотрят на чудовищ, с затаенным ужасом и презрением. Зачем тогда спрашивает, если и так уверена, что знает ответ? — А ты как думаешь? — бросил он ей. — Я уже слишком хорошо тебя знаю, чтобы на что-то надеяться. — девушка смотрела на него с нескрываемым отвращением. — Как ты это сделал? Задушил его? Выстрелил в голову? Скажи, как! Как можно поднять руку на младенца… куда бить… я не представляю! — Я скормил его своей овчарке. — утрировано зловещим тоном проговорил он, с вызовом глядя ей в глаза. — Подумал, зачем добру пропадать? В военное время не стоит разбрасываться хорошими кусками мяса. То маленькое удовольствие, что принес ему неподдельный ужас в ее глазах, смешивалось с горечью от того, что она действительно смогла в это поверить. — Можешь успокоиться, — усмехнулся он, направляясь к административным постройкам возле ворот. — Я не тронул ублюдка. Казалось, что в это ей поверить было сложнее. Ужас на ее лице сменился недоверием и, бросившись ему вдогонку, она спросила, осмелившись прикоснуться к его плечу: — Стой! Это правда? — девушка выглядела растерянной и какой-то пристыженной. Будто все то, что она ему наговорила, могло и в самом деле вызвать в ней чувство вины. — Фридрих, ты меня не обманываешь? — Обманывать - это по твоей части. — Ты приказал это сделать своим солдатам? — вдруг пришла ей в голову догадка. Ну конечно, разве можно просто поверить в то, что он мог кого-то пожалеть? Таким, как он, ведь неведомо ничто человеческое. — Нет, ребенок жив. — устало проговорил он. — желая одного, чтобы она просто оставила его в покое. Видеть ее, слышать ее голос, уже было для него пыткой. Спасать ее, нарушая свой долг и вступая в конфликт со своими сослуживцами. Делать то, что противоречит всем его принципам, вспомнить о чем-то, давно забытом, ради нее… Ради чего? Чтобы снова увидеть в ее глазах это омерзение? Он всегда будет для нее монстром, верно. Все его чувства и мучения ничего для нее не значат. Наверняка, они даже радуют ее теперь, когда она знает. — Но где он? Что с ним? — не унималась еврейка, встав у него на дороге. — Он не в лагере. Его вынес отсюда человек, который о нем позаботится. Это все, что тебе нужно знать. Тот полубессознательный порыв, с которым она хотела броситься к нему, сама не зная для чего, был остановлен его холодным, решительным взглядом. — Не стоит, — он взмахнул рукой, отстраняя ее от себя. — Прикасаться к убийце. Я не нуждаюсь в твоей, — Фридрих окинул ее каким-то оценивающим взглядом с головы до ног и поморщился. — Благодарности. — последнее слово прозвучало почему-то, как ругательство, и Элла вся залилась краской, опустив глаза. — То, что я сделал, я сделал не ради тебя. — И всё-таки, — нерешительно проговорила она. — Спасибо. «Хоть у тебя и прогнившая душа, мне почему-то не плевать на то, что в ней происходит.» — хотелось сказать ей. «Хоть ты и убийца, но для тебя еще не все потеряно, если ты способен поступать, как человек.» Он смотрел на нее, словно не зная, что на это ответить. За горизонтом заходило солнце. Оно медленно, красным, раскаленным диском опускалось за крыши бараков. А немец в эсэсовской форме и еврейка в арестантской робе молча смотрели друг на друга, не находя слов для того, что происходило между ними, что застыло в их глазах и что заставляло сердца биться чаще. — Возвращайся к себе. — устало проговорил он.       Видя, как убивается молодая мать, потерявшая свое дитя, Элла чувствовала себя обязанной облегчить ее страдания. — Мне незачем больше жить. — глаза ее были застывшими и безжизненными. — Сначала они убили моих родителей, потом мужа. — она смотрела в одну точку перед собой, не моргая, ни на кого не обращая внимания, будто глядела туда, в свое прошлое, которое у нее отняли. — Я обещала ему, что сохраню нашего ребенка. Это то, что оставалось у меня от него, его частица, его плоть и кровь. Я обещала себе, что буду жить ради него, что выдержу все. А теперь… они забрали у меня и его тоже. Нет смысла больше терпеть этот ад. — Может быть Бог испытывает нас, посылая такие испытания, всех нас. — Элла не знала, откуда взялись в ней эти слова, как и не знала, смогут ли они хоть немного утешить несчастную. Она знала, что могло бы утешить ее, но то единственное, что она собиралась сказать, никто больше не должен был услышать. Она покосилась на стоящих неподалеку заключенных. — Почему же он не испытывает этих выродков, немчуру?! — та взглянула на нее с отчаянием и болью. — Или у него особое отношение к высшей расе? Для нас только страдания и пытки, а им… — ее губы, искривленные в насмешливой гримасе, задрожали, а по щекам потекли слезы. — Может и они тоже страдают. — несмело, опустив глаза, высказала предположение Элла. — Может их он тоже испытывает, по своему… Может быть у всего этого есть какая-то цель и смысл. Для нас подвиг не сломаться и выжить в этом аду, а для них остаться людьми. — она никогда бы не подумала, что станет защищать этих монстров или видеть в них даже некое человеческое подобие, но каждый раз, когда она смотрела в глаза Фридриха, разве могла она с уверенностью сказать, что перед ней не человек? Что заставило его поступить по человечески? И на сколько сложным был для него этот выбор? Между светом и тьмой. Между жизнью и смертью. Он ведь намеревался убить ребенка. Почему же все-таки передумал и не сделал этого?! Поступил вопреки своему долгу, ослушался приказа… — Ну уж нет, они не страдают. — издав сдавленный, плачущий смешок, девушка затряслась от беззвучных рыданий. — Эти нелюди не могут испытывать ничего человеческого. Они могут только наслаждаться нашими мучениями, нашей болью. Для них это настоящая радость. Раньше Элла и сама так думала, пока не… Она погладила ее по спине и шепнула: — Твой ребенок жив. — улучив момент, когда женщины отошли подальше. — Откуда ты знаешь? — подняв на нее заплаканный взгляд, девушка растерянно смотрела на нее, не в состоянии поверить услышанному. Но в глазах ее, пустых и помутневших от горя, вспыхнула надежда. — Что ты знаешь о нем?! Где он?! — Прошу тебя, тише. — взмолилась Элла, присев возле нее. — Об этом никто не должен знать. Девушка лихорадочно закивала, вцепившись ей в руку. — Я сама толком ничего не знаю. — призналась она. — Все что я могу сказать, что его вынесли из лагеря, он в безопасности. Он будет жить. — она улыбнулась, стискивая эту, вцепившуюся в нее, руку. — Но как? Я не понимаю. Кто вынес его? И что будет с ним? Куда его отправят? — не унималась молодая мать. Ее глаза, в которых еще недавно отражалось лишь мертвое отчаяние, теперь заблестели живым беспокойством. — Прошу, не спрашивай больше ни о чем. Я не могу тебе больше ничего сказать. Но ведь самое главное, что твой малыш спасен. — Да, да, конечно. — повторяла женщина и по щекам ее струились слезы. — Я никогда больше не увижу его… но это не важно. Главное, что он жив. Мой мальчик жив. — Возможно, ты еще встретишься с ним. — Элла ободряюще стиснула ее плечо. — Мы не можем знать, что ждет нас, кто умрет, а кто выживет. Может быть ты выйдешь отсюда и найдешь его. Ради этого стоит выжить. — у нее самой не было такой цели, такой мечты ради которой стоило бы жить, да и, честно говоря, она давно не верила, что когда-нибудь выйдет отсюда живой. Убеждать кого-то было легче, чем саму себя. — Нет, — покачала головой молодая женщина. — Никто отсюда не выйдет. Эти твари убьют нас всех.