Часть 23

      Ты говоришь, что нет любви во мне.

      Но разве я, ведя войну с тобою,

      Не на твоей воюю стороне

      И не сдаю оружия без боя?

(Шекспир. Сонет 149)

      С приходом лета появились слухи о том, что коменданта переводят. Об этом шептались заключенные, якобы кто-то слышал от охраны, что при последней инспекционной проверке не все сходилось, и его отстраняют в качестве наказания.       Говорили, будто против него началось следствие и если все то, в чем его обвиняют, подтвердится, то одним переводом он не отделается. Использование труда заключенных в своих личных нуждах (при этом, конечно, речь не шла о количестве погибших или о тех зверствах, что он творил над заключенными, это ему в вину не вменялось), коррупция, растраты, кражи. В одном из многочисленных анонимных доносов, которые давно уже строчили его верные эсэсовцы, что так выслуживались перед ним в его присутствии и с удовольствием пили и развлекались на его пирушках, говорилось и об отсутствии дисциплины в лагере, и о заговорах, самоубийствах среди персонала, и о бриллиантах, которые он дарит своей любовнице, вместо того, чтобы отправлять, как и положено, фюреру. Те самые краденные еврейские бриллианты недавно видели на шее Марлен, сразу после того, как она вернулась сюда на днях и гордо прохаживалась по лагерю с Лорицем под руку. Он вовсе не выглядел обеспокоенным тем, что против него ведется какое-то следствие, только еще старательнее подходил к вопросу уничтожения заключенных. Элла не верила, что ему действительно грозит какое-то наказание, с такими, как он, никогда ничего не случается, они всегда выходят сухими из воды. Девушка была уверена, что в итоге его еще и наградят за старательно выполняемую работу, а если и переведут куда-то, так лишь для того, чтобы он мог выполнять ее где-нибудь еще лучше.       Она не разделяла всеобщей наивной радости по поводу его скорого отъезда, так как понимала, что вряд-ли на его место пришлют кого-то получше, для заключенных здесь ничего не изменится.       Когда их согнали на уборку территории, она заметила среди надзирателей, что следили за их работой, Фридриха, но он не смотрел на нее, делал вид, будто ее не замечает. Он стоял в стороне, в тени, с несколькими своими товарищами и девушками-надзирательницами. Они лениво о чем-то переговаривались, посмеиваясь и не утруждая себя окриками и пинками в сторону заключенных, для этого были капо. Если кто-то, как им казалось, работал не достаточно усердно, они не забывали пускать в ход свои дубинки. Что сделает Фридрих, если один из них ударит ее? Вмешается ли он на виду у своих товарищей или сделает вид, что ничего не заметил?       Видя его среди них, такого же безупречного и холодного, с этой надменной, презрительной ухмылкой, ей казалось, что он от них ничем не отличается, она не понимала, как могла позволить своему сердцу смягчиться. Да, в этот раз он не убил ребенка, но разве это делает его каким-то особенным, не таким, как другие? Разве все то ужасное и порочное, что между ними происходило, делает его более значимым в ее глазах?       Да, Элла не могла себе признаться, но в этом лагере у нее не было никого ближе Фридриха. И какой бы жестокой и извращенной не была эта близость, он единственный человек здесь, который мог ее защитить. И единственный, с кем ее здесь что-то связывало, настолько, что он уже не был для нее чужим. Врагом, которого она ненавидела всем сердцем, но не чужим…       Она видела, как один из солдат принес им графин с водой, и как они разливали ее по стаканам и пили неспешными глотками, утоляя жажду, и еще сильнее ощутила, как пересохли и потрескались ее собственные губы. Работая под палящим солнцем без воды и отдыха Элла готова была ненавидеть его только за одну эту расслабленную, непринужденную позу, и за стакан воды в его руке, и за то, что ни разу даже не удосужился посмотреть в ее сторону. И все-таки… одна и та же мысль все время вертелась у нее в голове. Почему? Почему он не убил ребенка? Он ведь собирался это сделать! Что же заставило его передумать? Он сказал, что сделал это не ради нее, что ему не нужна ее благодарность. А что тогда ему нужно? Быть человеком в ее глазах? Раньше она бы решила, что все это ради того, чтобы отыметь ее, снова. Таково было условие всех его благодеяний, цена, которую она должна была платить, которую она обещала платить. Но он не прикоснулся к ней. Он дал понять, что она его больше не интересует. Ради чего же тогда он это сделал? Чтобы произвести на нее впечатление, доказать ей, что в нем есть еще что-то человеческое? Зачем ему это? Неужели ему в самом деле не все равно, что она о нем думает? Неужели он настолько поверил в свои собственные выдумки о влюбленности, что готов… измениться, поступиться своими принципами и «священным» долгом? Или же ему необходимо было доказать это самому себе? «Что он нечто большее.» Элла всеми силами стремилась не замечать, не видеть в нем это «большее», но не могла… И это пугало ее сильнее, чем все, что здесь происходило… — А он ведь был одним из твоих, Шрайдер. — Разговор шел о Томасе, чье исчезновение обнаружилось на днях, и говоривший выразительно взглянул на Фридриха, словно обвиняя его в том, что именно его подчиненный оказался предателем. — Неужели ты ничего в нем не замечал? — все взгляды покосились в его сторону. — Если бы заметил, то лично пристрелил бы его. — кажется, его слова немного их успокоили. — Да, никогда не знаешь, кто может оказаться крысой. — Вернер отпил из своего стакана и взглянул на друга сквозь круглые стеклышки своих солнцезащитных очков, то ли желая поддержать, то ли оправдываясь. — Я ведь тоже сколько раз пытался выследить эту мразь… — Ты догадывался, что это кто-то из наших. — Фридриху было тяжело смотреть ему в глаза даже сквозь черные стекла очков, за которыми все равно угадывался его пристальный, пронизывающий взгляд, и он вместо этого принялся рассматривать граненые узоры на своем стакане, небрежно вертя его в руке. Сделав глоток, он невольно бросил взор на работающую еврейку. Как ни старался не поворачивать головы в ее сторону, она каким-то магическим образом притягивала его внимание. Девушка выглядела изнуренной под полуденным солнцем и ему почему-то перехотелось пить, как будто этот глоток воды встал ему поперек горла. — Так и было. — подтвердил Вернер. — Но я не догадывался, что это был Томас. — Фридриху показалось или он сделал на этом особый акцент? — Да, он был незаметным. — А та еврейская сука, о которой он писал в своем дневнике, — при этих словах Шрайдер напрягся, чувствуя как граненое стекло врезается в сжатую ладонь. — Ну та, которую ты пристрелил. — напомнил ему приятель. — Она ведь, похоже, собиралась его сдать, когда приходила ко мне. Ребята сказали, что она заявляет, будто хочет говорить со мной лично, что у нее для меня важная информация. — он хохотнул. — Наверное Томас не удовлетворил ее, вот она на него и взъелась. — поймав непонимающий взгляд Фридриха, он добавил. — Он же ее трахал. Можешь себе представить? Еврейку! — Да, гадко. — только и смог выдавить из себя немец, поморщившись и прилагая все усилия, чтобы в этот раз не отвести глаза. Если Вернер думает на чем-то его подловить, то это точно не будет такая глупость. Он ничем не выдаст своей причастности. Кто бы мог подумать, что все так сложится? Побег Томаса восприняли, как доказательство его вины и во всем остальном, в заговоре, в покушении, в связи с еврейкой. И этой еврейкой безоговорочно посчитали Эстер. Разве это не был его последний шанс выпутаться из всей этой грязной истории и перестать наконец позорить и пачкать свою честь, если от нее еще что-то вообще осталось? То, что он делал, и что чувствовал, это ведь действительно было гадко. — Только вот что я не могу понять, — задумчиво добавил Вернер, доливая себе еще воды. — Кто же все-таки подбросил Лорицу этот дневник, и зачем? — Так может еврейка и подбросила? Сам говоришь, что она хотела его сдать. — Вернер задумался. — А каким образом Томас потом его выкрал? — эти вопросы не давали ему покоя. — Лориц тогда вызвал меня к себе, он был в ярости, требовал, чтобы я во что бы то ни стало нашел вора. Говорил, что лично спустит с него шкуру, как и со всякого, кто в этом замешан. Помнишь, как он нас всех обыскивал? — Да, это было слишком. — подтвердил Фридрих. — Ладно еще расстрелять всю прислугу в доме, но подвергать обыску офицеров. — вмешался один из товарищей. — Такого никто не ожидал. — И ведь ничего не было найдено! Гул голосов смешивался в его сознании с воспоминаниями о том, как он прижимал ее к себе, как она смотрела на него, беспомощно и загнанно, как он пользовался этой ее беспомощностью и беззащитностью снова и снова. Когда она прочитала его дневник? Сразу, когда извлекла из стола Лорица? Когда пряталась в подвале его дома? Или позже, пока он отвозил в город его чертову секретаршу? — Он был там в тот день? В доме коменданта? — Фридрих слышал, что разговор о Томасе все еще продолжался. А он с трудом сдерживался, чтобы не смотреть на Эллу… — Я видел его! Вот только, как ему удалось, не пойму. — Вернер с досадой взглянул на него. — Жаль все таки, что ты убил жидовку. Я бы ее допросил и выпытал все, до последней крупицы правды. — Фридриху почему-то сделалось противно от этого «выпытал», на котором был сделан особый акцент, и от того, с каким неудовлетворенным желанием оно было сказано, с каким блеском в глазах. — Эй ты, — крикнул Вернер к одному из капо, приставленному следить за работой, — Ты этих ленивых мразей жалеешь или что?! Хочешь поменяться с ними местами?! — девушки, стоящие рядом с ними, захихикали, кто-то из офицеров засмеялся, тоже крикнув что-то о ленивых, грязных свиньях. Фридрих заметил, с каким энтузиазмом капо принялся выполнять приказ, хлестнув нескольких девушек дубинкой по спинам. Его сердце на миг замерло в груди, ему показалось, что он хочет ударить Эллу, но нет, он прошел мимо нее, заложив руки за спину, и Фридрих смог выдохнуть. — Эти твари планировали перебить нас по одному и поднять бунт. — услышал он голос Отто. — Да, Шрайдер всего лишь оказался первым. — подтвердил кто-то из присутствующих. — Я надеюсь, что предатель не уйдет далеко и его скоро найдут. Тогда он ответит за все. — Несомненно. Его уже ищут.       Фридрих понимал, что тоже совершил предательство, что по сути он в этом деле является соучастником Томаса. Почему же ему не стыдно? Он спас еврея, пускай и совсем маленького, он ослушался приказа… Но при этом ему стало легче на душе, словно он избавился от какого-то груза. Он не убил младенца, как должен был, он дал ему шанс на жизнь, а значит в нем самом еще жива человечность и способность к милосердию, что бы там ни говорила Элла. Его сердце не превратилось в камень. Оно стучит, бьется, чувствует, оно способно сострадать. Плевать, что она говорит и думает о нем! Точно так-же, как ей плевать, что происходит в его «прогнившей, нацистской душе.» Она по прежнему ничего о нем не знает, несмотря на то, что прочла дневник. Иначе не подумала бы, что для него это нормально, что он действительно мог…. Пусть проклинает его или благодарит, ему все равно! Он не зависит от ее мнения. И все же, ее слова благодарности, они до сих пор звучали в его голове, и этот ее взгляд … когда она смотрит на него, как на человека, а не как на монстра, на душе становится теплее и кажется, что жизнь имеет какой-то смысл. Помимо долга перед фюрером.       Отто рассказывал, как ему пришлось командовать расстрелом новой партии русских пленных, и Фридрих слушал его с ленивым безразличием, оперевшись локтем на низкое ограждение, разделявшее лагерь на условные блоки. Уголок его губ был искривлен в привычной насмешливой ухмылке. Он один из них. Это должно забавлять его! — Их заводят по одному, якобы для медосмотра, ставят к стене, чтобы измерить рост. И тут бац, — он сделал легкое движение пальцами, изображая выстрел. — Пуля в затылок. — И что, никто из них не замечает отверстия в стене? — Обычно нет. Лориц тщательно все продумал. Но в этот раз один из них что-то заподозрил. Все никак не хотел становиться к стенке. Мой человек уже все настроил, оставалось только спустить крючок. А этот гад что-то тараторит по-своему и ни в какую. Я слышу из-за стены, что что-то не так и условленного стука нет, который бы означал, что объект в нужном положении. Мне пришлось пойти туда и разобраться. Представьте себе, ему показалось подозрительным, — Отто обвел товарищей выжидающим взглядом, ловя их заинтересованность. — Что ни на ком из присутствующих нет белого халата! — Все засмеялись, переглянувшись. — Какой догадливый! — прокомментировал кто-то. — И что было дальше? — Он что-то говорил и говорил, и пытался уйти. Ребята его затолкали обратно в комнату и говорят ему «Медосмотр. Врач.» А он спрашивает с этим своим мерзким акцентом, до меня даже не сразу дошло, русские здорово умеют калечить наш язык, «Warum Arzt ohne weiß?»* и показывает на одежду. Я ему говорю «Рост. Мерять» и показываю, куда он должен встать. А он так упрямо говорит «Nein» и продолжает что-то по русски… Пришлось его там сразу и пристрелить, а потом все отмывать от крови. Когда пуля аккуратно впритык в затылок входит, все чисто, а так… Понадобилось время, пока капо все отмыли, а это задержка. Лориц недоволен был, мол, за это время можно было еще одну партию пустить в расход. Они все ждали своей очереди в коридоре. И многие начали волноваться. — Комендант хочет утилизировать их всех до отъезда. — усмехнулся Вернер. — Говорит: «Хочу оставить Кайндля* без работы. Ему останется только сажать здесь цветы.» Все засмеялись, но Фридрих поймал себя на мысли, что подобные шутки товарищей больше не кажутся ему смешными, вызывая только вынужденную улыбку. Чтобы доказать себе самому, что он все еще один из них, он добавил: — Слишком чистая смерть для грязных русских свиней. Следовало бы просто загрузить их в печку. — он заметил, как улыбнулась Грета. До того она молча стояла рядом с Хильдой, лишь бросая на него недвусмысленные взгляды. Подруга что-то шепнула ей на ухо, от чего они обе тихонько рассмеялись. — Да, патронов жалко. — с досадой согласился Вернер. — Но Лориц боится бунта. Эти свиньи дикие и вряд-ли покорно пойдут на убой. — его губы искривила усмешка. Кто-то хохотнул. Грета приблизилась к нему и сказала, что абсолютно согласна с ним, эти выродки не заслуживают благородной смерти от пули. Он смотрел на нее с той привычной холодной невозмутимостью, что вызывала в ней какой-то особый трепет, но понимал, что обманывает ее ожидания. Она заслуживает кого-то получше, чем расовый предатель, неспособный исполнять свой долг. — А что ты сделал с тем еврейским ребенком? — с каким-то затаенным любопытством спрашивает она, когда остальные, продолжая оживленную беседу, отходят немного в сторону. В ее глазах блестит возбуждение и страх. И он не может понять, чего в них больше. «Женщины любят жестоких мужчин.» — в очередной раз всплывают в памяти слова Вернера.                          — Ты правда хочешь это знать? — задает он вопрос. Он не собирается говорить ей правду, но ему вдруг становится любопытно, как бы она отреагировала на то, что он пощадил младенца. Девушка, на миг стушевавшись, отрицательно качает головой. — Нет, не думаю. Я знаю, что ты поступил так, как должен был. — на ее щеках выступает легкий румянец, взгляд опущен, а тонкие пальцы, чуть подрагивают, когда она аккуратным движением поправляет воротничок его рубашки. Фридрих знает, что он и так лежит безупречно, но позволяет ее руке задержаться. Краем глаза заметив, что Элла наблюдает за ними, он кладет свою ладонь девушке на талию и улыбается ей. Грета сияет, подняв на него почти благоговейный взгляд. Пусть еврейка смотрит. Пусть знает, что далеко не всем его прикосновения кажутся омерзительными.       Элла отворачивается, сама не понимая, что заставило ее сердце так больно сжаться. Какое ей дело до того, с кем обнимается этот фашист? Вполне закономерно и естественно, что у него могут быть отношения с себе подобными. Нормальные, романтические отношения, насколько, конечно, у них вообще может быть нечто в этом роде. Но так как она уже достаточно хорошо изучила его наклонности, то понимала, что он вполне способен на что-то подобное, как ни странно было это осознавать… У него могло быть что-то настоящее, с кем-то из своих, не такое, как с ней. Ее он только трахал, пускай ему и нравилось воображать, будто есть в его желании что-то возвышенное и благородное. Пока ему не надоело. Пока у него не завязались отношения с немкой… Это объясняло, почему он больше не нуждается в ее благодарности. Читая его дневник, она понимала, что все это глупые выдумки, ничего подобного он к ней испытывать просто не может. Она для него даже не человек! Так на что же она рассчитывала? Что он будет хранить ей верность? Сама мысль об этом показалась Элле смешной. Но почему-то хотелось плакать, а не смеяться. Во что она посмела поверить? Она ведь для него никто. Почему же тогда так больно? Ведь он для нее тоже никто! Только враг. То, что между ними происходило в последнее время, оно ничего не значит, ничего не меняет… Нацисты не влюбляются в евреек! — Зачем ты приходишь ко мне?! Тебе что, засадить некому? — она сама не знала, когда успела понабраться таких слов, как и не знала, откуда вдруг в ней возникла смелость говорить с ним в подобном тоне, но когда он снова подловил ее во время работы на складе, в то время как она спустилась вниз, в подвальное помещение, находившееся с другой стороны дома, ее охватила непонятная злость, что придавала ей дерзости. — Или арийки тебе не дают, размер черепа не подходит? — Элла взглянула на него через плечо, ставя очередной ящик с рассортированными вещами на полку. — Или что там у вас еще измеряют? — Вопреки ее ожиданиям, он не разозлился, а лишь рассмеялся в ответ. — Поверь мне, все то, что у нас измеряют, у меня соответствует самым высшим стандартам. — подойдя к ней вплотную, он оперся ладонями о стену с обеих сторон от ее плеч, лишая ее возможности ускользнуть. Элла почувствовала, как все сжалось внутри. Страх закрадывался в душу, обхватывая ее своими холодными щупальцами, но девушка не хотела показывать немцу, что боится. — Ну вот и иди к ней, к той белобрысой дылде, с которой обжимался, — она с вызовом взглянула ему прямо в глаза и вкрадчиво добавила. — Демонстрировать свои высшие стандарты. Чего от меня то хочешь?  — она и правда не понимала, зачем он выслеживает ее, зачем не дает ей проходу, если больше не нуждается в том, что брал от нее раньше. — Или ты бережешь ее до свадьбы? А со мной можно пока… — он снова засмеялся, а глаза девушки отчаянно заскользили из стороны в сторону, не выдерживая зрительного контакта с ним, то и дело невольно останавливаясь где-то в районе его шеи. Туго затянутый воротник рубашки. Еле заметная пульсация вены сбоку. И сдвоенные молнии чуть пониже. Его подбородок почти касался ее лба, когда она вот так вот опускала голову. Она знала, что лицо ее покраснело. — Знаешь, я бы подумал, что ты ревнуешь, — он поддел пальцами ее подбородок, заставляя поднять голову и опять посмотреть в глаза. — Если бы… — Если бы что? — не выдержала она. — Если бы я была человеком, а не еврейкой? И что там насчет твоего обещания не прикасаться ко мне больше?! — девушка мотнула головой и сделала непроизвольную попытку вырваться из кольца его рук. Но он сам убрал их. — Я держу свои обещания. — Она взглянула на него с недоверием. — А зачем тогда пришел? — Подумал, что тебе пригодится это. — он извлек из кармана небольшую жестяную банку и протянул ей с таким видом, будто стыдился этого своего жеста доброты. — Ты стала совсем тощая. — добавил он, словно оправдываясь. — Знаю, тебе ничего не нужно от таких, как я… — он старался придать своему голосу безразличной, насмешливой непринужденности, но бегающий взгляд выдавал его. — Нет, почему же, я возьму. — ее глаза с жадностью скользнули по строчкам на бумажной наклейке. Кажется, это была какая-то консерва с рыбой. И гордость уступала место чувству голода, которое сводило судорогой внутренности при одной мысли о еде. Почему бы ей не взять в конце концов?! Разве он ничего ей не должен после всего, что с ней сделал? Она ведь давно решила, что пора научиться извлекать хоть какую-то выгоду из своего низкого положения. Если это была плата за то, к чему он ее принуждал, пускай. Ей уже было почти плевать. Все и так уже знали, что она эсэсовская шлюха. И все же, пряча эту банку в карман платья, она опускала взгляд, чтобы не встречаться с ним при этом глазами. Не продается ли она за эту консерву? Не превращается ли в еще более мерзкое создание, чем он ее уже сделал? — Значит, тощая я тебе не нравлюсь? — попыталась съязвить она, защищаясь от той неловкости, что испытывала, от того скользкого ощущения стыда, что жег ее изнутри. Застала ли она этими словами его врасплох? Похоже, он не находил, что ответить, молча глядя на нее сверху вниз. — Я не это хотел сказать. — в конце концов проговорил немец. — Да? — зачем-то спросила она. — А что же? — Что я не хочу, чтобы ты умерла здесь от голода. — Правда? А разве вы нас не для этого здесь собрали? Чтобы мы все умерли. — она говорила тихо, но в душе ее закипал гнев. Зачем он снова начинает казаться ей лучше, чем есть? Зачем врет, будто ему не безразлична ее судьба? Лучше бы сразу сказал, чего хочет от нее за эту подачку и не изображал джентльмена. — Мне плевать на всех. Я сказал только о тебе. Раздражение в ней нарастало, перемежаясь, однако, в глубине души с какой-то глупой, детской надеждой. Надеждой на что? Она сама не знала. — Можно подумать, что на меня тебе не плевать. — девушка хмыкнула, пожимая плечами. — Я ведь для тебя просто вещь, не больше. Зачем ты притворяешься, будто… — она покачала головой, не находя нужных слов. — Ты знаешь, что это не так. Зачем вынуждаешь меня сказать то, о чем и так уже знаешь? — А зачем ты хочешь, чтобы я поверила в этот бред?! — почти с отчаянием воскликнула она, с болью глядя на него. — Что я могу быть для тебя чем-то большим, чем игрушка, чем шлюха?! То, что ты там понаписывал, в той тетрадке, это же бред, признай! — Для тебя может быть. Но не для меня. — И что же это для тебя? — Элла пыталась скрыть волнение за насмешливым тоном и скептически изогнутой бровью, но сердце просто вылетало из груди. — Ты и сам не знаешь.             — Я знаю, что это. И ты тоже знаешь. — сказал Фридрих, все еще не решаясь произнести это вслух. Она лишь насмешливо хмыкнула в ответ. — Уж не хочешь ли ты сказать, что это у тебя любовь? От ее слов он почему-то весь вспыхнул, его, будто, обдало жаром. Это преступное слово, которое он все никак не мог отважиться выговорить, это чувство, которое он боялся назвать, слетело с ее уст, как насмешка над его муками. — А что же это по-твоему? — ответил он вопросом на вопрос, все еще избегая прямого признания, но неотрывно глядя ей в глаза. — Похоть, страсть, одержимость, желание получить то, что запрещено, называй, как хочешь. — и каждое из этих слов, сказанных ею с презрением, вонзалось ему в самое сердце. — Но только не любовь! Ты понятия не имеешь, что это такое. Называть любовью твои животные порывы, значит осквернять само это чувство. Пожалуй, она не могла ранить его больнее. Обесценив и очернив самое чистое, сильное и настоящее, что он когда-либо испытывал. — Значит это похоть заставляет меня все время тебя спасать?! В таком случае ты должна быть благодарна моим животным порывам, если бы не они, ты бы давно уже стала пеплом в печи Заксенхаузена! —  Это все равно рано или поздно произойдет, и мы оба это знаем! Ты всего лишь оттягиваешь этот момент. Не обманывай себя. Я для тебя не больше, чем игрушка, с которой пока что не хочется расставаться. — А что я для тебя?! Средство выживания?! — перебил он ее, повышая голос. — Ты же со мной только ради этого! Тебе нужна моя защита, чтобы не оказаться в газовой камере! Знаешь, сколько раз я вычеркивал твой номер из списков на уничтожение, заменяя его другими?! — девушка ошарашено уставилась на него. — И за меня умирали другие. — сдавленно проговорила она. — Разве я просила тебя об этом?! Мне не нужна такая твоя защита! Зачем ты это делаешь?! — Потому что не могу иначе! Не могу позволить тебе умереть! — Ох, только не нужно изображать благородство, в тебе его нет! — она могла бы подыгрывать его самообману, делать вид, что верит в какие-то глубокие чувства с его стороны, и тешить этим его самолюбие. Она могла бы использовать это, чтобы выжить. Но не хотела предавать себя еще больше. Не хотела быть его соучастницей. Выживать ценой жизни других людей, притворяться, лгать. И поддерживать эту ложь в нем. — Когда ты вдоволь наиграешься мной, и я тебе надоем, ты отправишь меня туда сам, я это знаю! — пусть все будет расставлено по своим местам прямо сейчас, мелькнуло в ее голове. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы так и было! — с жаром подтвердил он ее слова. — Чтобы эта болезнь прошла! Чтобы я мог поступить с тобой так, как с остальными, ты ведь этого заслуживаешь! Я всеми силами пытаюсь вырвать из себя это чувство, что не дает мне расправиться с тобой! И не могу! — в его глазах отразилась такая мука, что на какую-то долю секунды ей стало действительно жаль его. — Я не хочу любить тебя! — в отчаянии воскликнул немец. — Ты и не любишь. — словно успокаивая его, вздохнула Элла, пытаясь взять себя в руки. Ей почему-то сделалось стыдно за то, что была слишком резка с ним. И в то же время стыдно за эту непонятную жалость к нацисту, и за отклик своего сердца на его слова. — Можешь не беспокоиться. То, что ты испытываешь, то, что кажется тебе любовью, оно не длится долго. — проговорила она. — Настоящая любовь - это жертва! Если ты утверждаешь, что любишь, то чем ты готов пожертвовать ради меня? — она не понимала, что и зачем пытается ему объяснить, а сердце в ее груди стучало с бешеной силой. — Что ты сделаешь, если тебе прикажут убить меня? — прямо спросила она его, осмелившись посмотреть в глаза. — Ты ведь никогда не ослушаешься приказа, покорно выстрелишь мне в голову, чтобы твои товарищи не догадались о твоей великой преступной любви к еврейке! И будешь смеяться вместе с ними, глядя, как я умираю. Так ведь? Фридрих молча смотрел на нее, не находя ответа. Если, как она говорит, любовь - это жертва, то разве мало он пожертвовал ради нее? Своей честью и самоуважением, своей арийской гордостью, всем, что было ему дорого! Разве не рисковал он жизнью каждый раз, когда помогал ей, каждый раз, когда просто находился рядом с ней? И этого ей мало? Но волна обиды и негодования, поднявшаяся было в его душе, уступила место неожиданному признанию ее правоты. Что бы он сейчас ни сказал, это не будет правдой, не будет иметь никакого значения. Она озвучила тот страх, что уже долго таился в его душе. Фридрих запрещал себе думать об этом, но его мысли снова и снова возвращались к вопросу, как бы он поступил в такой ситуации. Как он мог поступить? Ослушаться приказа и встать на ее сторону? Умереть, защищая ее? Умереть предателем, презираемым всеми. Или же исполнить приказ, убить ее и продолжить жить предателем, презирая самого себя? Смог бы он вообще жить после этого? Или пустил бы пулю в голову и себе тоже? Он не знал, какой выбор сделал бы и на что хватило бы его мужества.  Элле хочется услышать ответ во что бы то ни стало, и в то же время она боится его, боится правды, которую он почему-то не осмеливается сказать, и ловит себя на мысли, что хотела бы услышать от него что-то другое. Конечно, она бы не поверила в это другое, но… Он молчит, заставляя ее мучиться в догадках. Вместо этого она слышит скрип двери там, наверху. Они оба слышат это. И как кто-то спускается по ступенькам. Тихий женский смех и топот сапог. Их двое. Другого выхода отсюда нет и остается лишь притаиться за старым шкафом, куда Шрайдер тотчас увлекает ее, и надеяться остаться незамеченными. Фридрих узнает хрипловатый голос Вернера. — Иди ко мне. Сюда точно никто не заявится. — Он с Хильдой. Девушка смеется ему в ответ и, судя по звукам, доносящимся из-за стены шкафа, охотно исполняет его просьбу. — Сегодня ты заслужил свою награду. Что-то с грохотом падает на пол, вероятно, то барахло, которым был завален старый стол в углу комнаты. Он скрипит под тяжестью брошенного на него тела и Фридрих уже прекрасно понимает, что последует за этим. Ему хочется выругаться, но он, стиснув зубы, лишь молча смотрит в глаза Эллы, испуганно вжавшейся в стенку. — Ты хочешь, чтобы я был нежным или грубым? — Фридриху становится стыдно за то, что он слышит это, за то, что он здесь. Это все равно что подсматривать в замочную скважину! — Грубым. Мне нравится твоя грубость. — голос Хильды дрожит от нетерпения. Слышится тихий шорох сбрасываемой на пол одежды и ее протяжный стон. — Не жалей меня. — легкий удар или шлепок. Она вскрикивает и тихонько смеется. — Когда это я кого-то жалел? Хотя Фридрих и не видит происходящего, но по ее прерывистому дыханию и стонам нетрудно догадаться, что делает с ней Вернер. Те мокрые шлепки, скрип стола и глухие ритмичные удары плоти о плоть не оставляют никаких сомнений. — Ради такой награды я готов убивать этих тварей двадцать четыре часа в сутки. — хрипит Вернер. — Хочешь, я убью их всех? — Да, да… — повторяет она, и ее голос срывается на жалобный крик. Даже в полумраке Фридрих замечает, какое отвращение и ненависть отражается на покрасневшем лице Эллы. Она старается не смотреть на него, но они так тесно прижаты друг к другу, что ей даже не удается повернуть голову. Пытаясь принять более удобное положение, она наступает ему на ногу и он, невольно сделав шаг назад, натыкается спиной на заднюю панель шкафа. — Что это? — услышав глухой удар, Хильда настораживается. — Ты это слышал? — Ничего. — не отрываясь от нее, шепчет Вернер. — Старые доски. Фридриху кажется, что Элла перестала дышать, замерев на месте. Или это он сам затаил дыхание? Им приходится ждать целую вечность, стоя в темноте и боясь пошевелиться, пока Вернер с Хильдой не натешатся друг другом. Она спрашивает его, куда он подевал ее исподнее, и Вернер, пошарив под столом, очевидно, протягивает его ей, удовлетворенно посмеиваясь. — Это было достаточно грубо, моя валькирия? — Вполне. Они снова целуются прежде чем уйти. «Моя валькирия»? При других обстоятельствах Фридрих бы изрядно подколол его за это. Прислушиваясь к их удаляющимся вверх по лестнице шагам, он выдыхает лишь когда они затихают и еле слышно хлопает входная дверь. Элла первая выходит из укрытия, протискиваясь между ним и стеной. Она разминает затекшие руки и спину, тяжело дышит. И Фридрих испытывает легкую досаду. Стоять там рядом с ней, в безмолвии, тесно прижимаясь к ее телу, чувствуя каждую пульсацию ее кожи… несмотря на все напряжение и опасность ситуации, что-то в нем отчаянно желало, чтобы это никогда не заканчивалось. И вместе с тем почему-то хотелось рассмеяться. Подумать только, не он один посчитал это место подходящим для такого рода встреч. — Вот это и есть ваша возвышенная арийская любовь? — Элла с презрением бросила взгляд на покосившийся стол в углу, и переведя глаза на Фридриха, добавила. — Уверена, твоя возлюбленная тоже сумеет тебя наградить подобным образом. За каждую отнятую тобой жизнь. — Думаешь, что знаешь о любви больше, чем мы, бездушные машины, да? — не сдержался немец. — Тебе виднее, что у меня внутри и насколько оно настоящее?! Элла подумала, что, возможно, он и прав, она действительно не может этого знать и, наверное, не в праве судить. Обесчеловечивая таких, как он, отказывая им в способности испытывать чувства, любить, страдать, не уподобляется ли она им сама? Ведь это то, что делают нацисты! Они считают, будто кто-то ниже их, кто-то не человек, кто-то не способен на глубокие переживания. И все же… Как трудно было поверить! Он смотрел на нее с какой-то грустной покорностью. — Я не хотела тебя обидеть. — она никогда не думала, что скажет это. — Но я предпочитаю честность. Называть вещи своими именами. — Как бы глупо это ни прозвучало, девушка чувствовала, что должна сказать это. — Как я уже говорила, то, что ты считаешь любовью, всего лишь иллюзия, мираж в пустыне. Когда он рассеется, не останется ничего. И все вернется к тому, как было вначале. Ты сам сказал, что хочешь, чтобы так и было, чтобы ты наконец-то утратил интерес ко мне и с легкой душой мог от меня избавиться, как от надоевшей вещи. Я ведь жива только потому, что ты еще не натешился. — боль в ее глазах резала его по живому. — Понимаю, ты считаешь меня неблагодарной еврейской тварью. Но я не могу и не буду благодарить тебя за то, что ты убиваешь других, продлевая жизнь мне. — Думаешь, я делаю это ради твоей благодарности? — Фридрих смерил ее взглядом, в котором читалось сожаление, сожаление о том, что она так ничего и не поняла — Думаешь, мне это нужно от тебя? — А что тебе нужно от меня? Для чего ты это делаешь? — она не могла поверить в его бескорыстность после всего, что было. — Ничего. — отрезал он. — Забудь все, что я тебе говорил. И то, что прочитала в той тетради, тоже. — Ей показалось, что он хочет коснуться ее, и она уже почти ощутила это прикосновение, инстинктивно подавшись вперед, почувствовав мурашки на коже, но он не коснулся, разве что глазами, скользнув по ней порывистым взглядом и остановившись, словно дернув себя за поводок. — А мне остается только ждать, когда это пройдет. Это же не любовь, оно не длится долго, правда? — И Элла впервые поймала себя на мысли, что хотела его прикосновения. Она ведь уже помнила, какие они на ощупь, ее тело помнило и ждало… Девушка испугалась, что он прочитает это желание в ее глазах и отвела их в сторону, когда он проходил мимо нее. А в памяти почему-то возникло довольное лицо Греты и его рука на ее талии… *Имеется в виду: Warum hat dieser Arzt keinen weißen Kittel?/ Почему у этого врача нет белого халата? *Антон Кайндль. Комендант Заксенхаузена после Лорица