Часть 24

          

«Откуда у тебя такая власть над моим несуществующим сердцем?»

(Колин Маккалоу «Поющие в терновнике»)

      «Ты ведь выстрелишь мне в голову и будешь смеяться вместе со всеми, глядя, как я умираю.» Нет, в одном она оказалась не права, он не смеялся, ему хотелось взвыть от безысходности! Казалось, что земля ускользает из под ног. Чьи-то пренебрежительные смешки, и правда раздававшиеся у него за спиной, резали слух. Он слышал, как Вернер сказал кому-то из парней, что еврейка почти хорошенькая, так и самому хочется засадить ей… в голову, всю обойму.       Глаза Эллы напротив, устремленные на него с такой беспомощностью и мольбой будто говорили ему: «А я ведь знала, что все так закончится.» — Шрайдер, выполняйте уже приказ! — раздался нетерпеливый голос коменданта. — Не хотелось бы опоздать к ужину, мы все проголодались. Толпа, собравшаяся вокруг, ждала крови. В отчаянии обведя взглядом каждого из них, самодовольно ухмыляющегося Лорица, Вернера с Хильдой, игриво перешептывающихся друг с другом, нервно переминающуюся с ноги на ногу Грету, которая явно с нетерпением ждала, чтобы все это побыстрее закончилось, стадо заключенных, согнанных на плацу, у некоторых из них на лицах отображался неподдельный ужас, у большинства привычное отупленное выражение рабской покорности и, может быть, облегчения от того, что в этот раз жертвой оказался кто-то другой, Фридрих снова перевел взгляд на стоявшую перед ним девушку. Все в нем застыло, замерло, отказываясь повиноваться. Лишь сердце в груди стучало так часто и громко, что, казалось, этот грохот должны были услышать все вокруг. — Ну же, сделай это. — дрогнувшим голосом прошептала Элла, глядя ему в глаза. Она даже не сомневается в том, как он поступит. Слишком хорошо его знает. И только добавляет прерывисто. — Не тяни. — по ее щекам потекли слезы. Такая маленькая и хрупкая перед ним, она хочет казаться храброй, но он видит, как ее бьет мелкая дрожь, как ей страшно. Хочется обнять ее, прижать к себе, закрыв от всего мира, защитить ее, но Фридрих знает, что не сможет. Если этого не сделает он, ее убьют другие, подобные ему. Для них она мусор, грязь под ногами, они сделают это  с холодной жестокостью и безразличием, вскоре забыв о ее существовании. Для нее ведь легче будет умереть от его руки? От руки того, кто хотя бы видит в ней человека. Фридрих сам не знал, когда именно начал считать ее таковой. Она просто была его. Была чем-то непонятным, чем-то светлым, большим, чем можно было вообразить. Он просто не мог позволить, чтобы это сделал кто-то из них, из тех бездушных подонков, что были его товарищами. Пускай он один из них, но ведь для нее он тоже успел стать чем-то большим? Дрожащей рукой он наводит пистолет, прямо ей в лоб, в точку меж бровей, почти впритык, и плотнее сжимает пальцы вокруг ствола, они все скользят, отказываясь слушаться. Она не будет мучиться. Она умрет быстро, у него уже достаточно опыта для этого. «Мне так жаль.» — хочет сказать он ей. — «Прости меня. За всё.», но не сказав ни слова, просто спускает крючок, наблюдая, как стекленеют эти широко распахнутые глаза, как растекается по лбу струя крови, прежде чем девушка падает на землю мертвой, и ему кажется, что все это не на самом деле, что это просто кошмарный сон. Почему же он не просыпается? В глазах темнеет и становится трудно дышать. Повернувшись к своим товарищам, он видит одобряющие улыбки на их лицах, кто-то хлопает его по плечу. — Хороший выстрел, как всегда точный и аккуратный. — хвалит его Лориц. — Эй, с тобой все в порядке? Ты какой-то бледный. — Вернер подходит к нему, обеспокоено заглядывая в лицо. — Все в порядке. — Фридрих смотрит ему в глаза и подносит к своему виску пистолет. — Хайль Гитлер. Звучит выстрел.       От этого грохота разрывает грудь и, распахнув глаза, с трудом переводя дыхание, Фридрих понимает, что это бьется его сердце. В комнате еще темно, а он не может пошевелиться, вслушиваясь в предутреннюю тишину. Где-то вдалеке слышится лай собак, на соседней койке спит Отто. Все это и правда только сон? Фридриху потихоньку удается восстановить дыхание. Ему хочется видеть Эллу, прямо сейчас, убедиться, что с ней все нормально, что она жива. Он с трудом сдерживает этот безрассудный мальчишеский порыв вскочить и бежать к ней, понимая, что в этом нет смысла. Что он скажет ей, разбудив среди ночи? Вот так вот заявиться в женский барак было бы безумием. И ему остается лишь дожидаться рассвета, который почему-то все не наступает…       Он продолжал оставлять для нее еду, иногда это были консервные банки под прогнившим матрасом ее койки, иногда свежий хлеб на рабочем месте, предусмотрительно оставленный именно там, где его могла с большей вероятностью найти именно она, а не Мария с Агнешкой. Однажды Элла обнаружила плитку шоколада, уже немного подтаявшего от жары, в своих вещах, и поспешила тут-же съесть его, юркнув в подсобку, чтобы никто не заметил. Она с наслаждением смаковала каждый кусочек, чуть было не забыв, от кого он. А потом ее еще долго подташнивало и во рту стоял горьковато сладкий вкус, который будто напоминал ей о той, прошлой жизни, что была у нее до…       Сам же Фридрих, видимо, старательно избегал встреч с ней после их последнего разговора и того странного признания, что не давало ей покоя. Это ведь было признание?       Как она могла поверить в искренность тех чувств, что он, якобы, к ней испытывал?! Поверить в то, что хладнокровно убивая людей, он при этом умудряется как-то сохранять в своем сердце такое чистое и светлое чувство, как любовь? Оно должно быть ему не доступно.  Но что же в таком случае заставляло этого бесчеловечного нациста, каким она его поначалу считала, поступать по-человечески с ней? Элла понимала, что он должен был убить ее сразу же после своего возвращения из госпиталя. Как можно было оставить в живых ту, которая покушалась на твою жизнь? Они убивали других и за меньшее. Да, он наказал ее гораздо более изощренно, унизив ее, окончательно растоптав ее честь. Но почему после этого оставил в живых? Почему помог ей, действительно спас ее от борделя и всего, что собирался с ней сделать тот изувер в белом халате? Разве ему не должно быть все равно? Девушка объясняла его поступки похотью и желанием превратить ее в послушную вещь, безвольную и податливую, которая будет принадлежать только ему и от которой он сам же потом и избавится. Но зачем ради вещи, ради шлюхи, пускай и желанной, так рисковать своей жизнью?! Если станет известно обо всем, что он для нее делает, его не пощадят. Он должен понимать это, он же не безумец. Конечно, он понимает, но все равно продолжает помогать ей. На что он надеется? Что она забудет все то, через что он заставил ее пройти, что она забудет, кто он и упадет с благодарностью к его ногам?       Фридрих… Он был человеком, который может выстрелить в голову ребенку, исполняя приказ, человеком, который способен принудить женщину к отвратительным вещам, используя шантаж, но в то же время он был тем, кто рискует жизнью, спасая еврейку, которая его презирает и ненавидит, он был тем, кто закрывает ее собой, когда все вокруг рушится, тем, кто не дает ей умереть с голоду, тем, кто способен тонко чувствовать красоту и переживать такие глубокие чувства, как… Нет, говорила она себе, это невозможно. Однако, что-то в глубине души подсказывало ей, что других объяснений его поступкам просто нет. Фридрих действительно… любит ее, любит так, как вообще способно любить его жестокое, каменное сердце. И на миг она ощутила какое-то сладостное, злое удовлетворение при мысли о том, как эта любовь должна быть мучительна для такого, как он. Ей тут-же стало стыдно за эту низменную радость, но…разве он этого не заслуживает?       Она не должна чувствовать себя виноватой! Перед кем? Перед нацистом? Перед убийцей? И все же Элла чувствовала. Кем бы он ни был, но разве он не открыл перед ней свою душу? Да, черную и гнилую, но все таки душу. А она посмеялась над его чувствами. После того, как он помог ей, ничего не требуя взамен…       Если это правда, то не божья ли воля в том, чтобы нацист мучился, влюбившись в одну из тех, кого так ненавидит и презирает, чтобы он был не в состоянии убить ее? И все же Элла не могла использовать его, как сделала бы на ее месте любая другая. Не могла смотреть в его глаза и врать, будто эти чувства взаимны. Не могла ставить ему условия и требовать доказать свою любовь, подставляя под удар себя самого. Она попыталась, неожиданно столкнувшись с ним как-то утром, по дороге на работу, между бараком и складом, выразить свою благодарность за то, что он для нее делает, ведь если бы не он, ее жизнь и правда уже бы давно закончилась, но смогла лишь с некоторой долей цинизма бросить ему, замедляя шаг, когда проходила мимо: — Если ваши узнают, что ты подкармливаешь еврейку, тебя жестоко накажут. — она не могла благодарить его, несмотря на все эти странные проявления доброты с его стороны, просто язык не поворачивался. — Тебя это беспокоит? — его пристальный взгляд заставил ее на миг задержаться и поднять глаза. Искал ли он встречи с ней или она была случайной? Что-то подсказывало ей, что нет. Элла не хотела смотреть на него, не хотела, чтобы ее сердце трепетало в груди при каждой встрече с ним. — Ничуть. — кажется, это прозвучало более жестко и насмешливо, чем она намеревалась. — Просто хотела убедиться, что ты действительно понимаешь, что делаешь. — Она была уверена, что после той истории с дневником, он навсегда и думать забудет о ней, но, похоже, этот жизненный урок не послужил ему предостережением. Действительно глупый, влюбленный нацист. При других обстоятельствах он заслуживал бы сочувствия, которое она просто не имела права к нему испытывать. Но и радоваться его мучениям в полной мере почему-то тоже не могла. — Меня больше беспокоит моя собственная участь. Если кто-то узнает, что ты помогаешь мне, то в первую очередь расправятся со мной.  Ну конечно, что может волновать еврейку, помимо собственной шкуры. До его жизни ей нет никакого дела, как и до его переживаний. И все же он был рад видеть ее живой. За одно это он готов был простить ей все ее дерзкие слова и насмешки. Элла не понимала, почему он так странно смотрит на нее, будто не ожидал снова увидеть здесь, будто она умерла и вдруг воскресла… — Пусть тебя это не тревожит. Никто ничего не узнает. Ощущал ли он такую же неловкость при встрече с ней, которую испытывала она сама? Наверняка. Он сказал ей то, что не должен был говорить, переступив через свою пресловутую гордость, и, конечно же, жалеет об этом.  — Надеюсь, в этот раз ты не ведешь дневник с подробным отчетом своих действий. — съязвила она, понизив голос и, бросив взгляд по сторонам, заметила, что некоторые из женщин, идущих на работу, посматривают на них, кто-то с любопытством, а кто-то с нескрываемым презрением. Она хотела сказать ему что-то еще, что-то, на что так и не решилась. — Чего он хотел от тебя? — спросила ее на работе Мария. — Тот офицер. Девушка почувствовала себя застигнутой врасплох. Только бы не покраснеть, не выдать себя волнением и дрожащими пальцами.  — Он сказал, — она замялась, лихорадочно соображая, с чем бы вообще к ней мог обратиться эсэсовец. — Сказал, чтобы я работала усерднее. — она чувствовала на себе взгляд Марии и не смела поднять голову. — Он часто появляется здесь. — сказала та. — Будь с ним поосторожнее. — Что ты имеешь в виду? — Элле показалось, что она обо всем знает. Или только подозревает? — О тебе сплетничают. Думаю, ты и сама знаешь, что все говорят.  — То, что говорят, не правда…  — Конечно. — Мария не дала ей договорить. — Тебе не нужно передо мной оправдываться. Просто я хотела тебя предупредить. Ты же понимаешь, что если такие, как он, и обращают свое внимание на кого-то из нас, то это ничем хорошим не заканчивается? Она почему-то вдруг вспомнила Розу, наивно верившую, что в нацистах может быть что-то человеческое. И ей стало до боли стыдно за то, в кого она превратилась.  — Да, я понимаю. — согласилась девушка. Но что-то не давало ей покоя. — Ты думаешь, что он, — Элла не могла подобрать слов, те, будто, застревали у нее в горле. — Что кто-то из них. — поправилась она. — Может посмотреть на еврейку, как на женщину? — Посмотреть как на женщину да, но не влюбиться. — Мария будто читала ее мысли, догадывалась о том, что именно она хотела спросить. — В другое время и в другом месте, может быть, но здесь никогда. Они все отравлены пропагандой и давно уже утратили человеческий облик. Они могут использовать заключенную в своих самых низменных целях, но что-то чувствовать, нет, это не про них. — она усмехнулась. — Для этого надо иметь душу. Каждый из них от своей отрекся, надев эту форму.  Надзирательница, которая присматривала за тем, чтобы никто из девушек, работающих на складе, ничего не украл, с подозрением покосилась на них. Она была слишком далеко, чтобы расслышать что-то из их слов, но сочла своим долгом вмешаться и прервать их разговор. — Вы здесь для того, чтобы работать, а не болтать! — подойдя поближе и смерив девушек злым взглядом, она ткнула Эллу в спину рукояткой хлыста. — Ты! Пойди разгрузи чемоданы!  Пока она это делала, немка не отходила от нее ни на шаг, все время топчась у нее за спиной. — Только и думаете, как что-нибудь прикарманить, да? — злобно бубнила она себе под нос. А в голове у Эллы все время вертелось: «Что-то чувствовать, это не про них… для этого надо иметь душу. В другое время и в другом месте, но здесь никогда… Использовать в низменных целях… но не влюбиться…» Хотела бы она оказаться с ним в другом месте и в другое время? Она уже и сама не знала. Не знала, чего хочет, что правильно, а что нет. Все перемешалось. Жестокий нацист, который причинил ей столько мучений, теперь и сам мучается, привязавшись к ней, рискует своей жизнью, спасая ее…       В другой раз, улучив как-то подходящий момент, она осмелилась спросить у Марии: — Тебя никогда не смущало то, что твой муж, — она прочистила горло и делая вид, что сосредоточена на работе, продолжила: — ну, был евреем? — Нет. А почему это должно было смущать меня? — Мария посмотрела на нее с удивлением, как будто не понимала о чем она. — Ну, я имела в виду… — девушка замялась, не зная толком, как правильно донести то, что она хотела. Немка и еврей. — Тебе никогда не приходило в голову, что это неправильно? Ты не боялась, что другие не поймут этого и осудят тебя за такой выбор? — Мне было все равно. — ответила Мария. — Эти глупости о расовой чистоте никогда не имели для меня значения. — она улыбнулась. — Почему ты решила поговорить об этом? — Элла почувствовала себя загнанной в угол. — Я сама не знаю, просто задаюсь вопросом, — оправдывалась она. — Почему некоторые могут любить, наплевав на все запреты и предубеждения и остаются людьми при любых обстоятельствах, предпочитая оказаться здесь, нежели предать тех, кого любят, как ты, а большинство готово слепо повиноваться приказам, даже если они бесчеловечны! — Так проще, — пожала плечами девушка. — Проще, когда кто-то решает за тебя. Для них это свобода от ответственности, от совести, от морали… Проще винить кого-то в своих проблемах и ненавидеть евреев, коммунистов, гомосексуалистов, кого угодно. Но не коммунисты и евреи сделали с Германией то, во что она сейчас превратилась, а мы сами. Если немцам и стоит кого ненавидеть, то лишь себя самих. Что бы сказал на это Фридрих? Элла могла себе вообразить.  — Знаешь, я ненавижу немцев. — дрогнувшим голосом добавила Мария, и ее слова поразили Эллу. — Мне стыдно за то, что я немка. — она опустила голову, чтобы не смотреть ей в глаза. — Народ, предавший и забывший все человеческое, превратившийся в зверей, вот кто мы. — Не говори так. — оборвала ее Элла. — И не равняй себя с ними. Для меня ты доказательство того, что в любом народе есть достойные, хорошие люди. Нацисты абсолютно не правы, утверждая обратное.  И правда, она уже не могла ненавидеть весь немецкий народ, как раньше, зная, что и среди них есть такие, как Мария, люди, не предавшие свою человечность. Или же было что-то еще, заставившее ее смягчиться? Элла не хотела думать об этом, не хотела признавать, что в ее душе есть какое-то чувство к Шрайдеру, помимо ненависти и презрения. Это бы означало, что она сама куда большая предательница, чем все считают. Конечно, она слышала, о чем шепчутся у нее за спиной. Но куда страшнее, чем отдать нацисту свое тело, было бы отдать ему свое сердце и душу. — А это правда, что о тебе говорят? —  по окончании одного из рабочих дней спросила у нее соседка по бараку. Она подошла к ней почти неслышно и осторожно опустилась рядом на краешек ее койки. Говорила она с некоторой заминкой, глядя на собственные кисти рук, нервно подрагивающие на коленях.  — А что обо мне говорят? — Элла прекрасно понимала, куда она клонит, но до последнего старалась сохранять невозмутимость, не отрываясь от шитья. — Ну что ты с одним из них, из эсэсовцев. — девушка прочистила горло. — Ты не подумай, я не осуждаю. Здесь каждый выживает, как может. — Меньше слушай всякие сплетни. — оборвала она ее. — Так это только сплетни? — Элла промолчала, делая вид, что сосредоточена на шитье. Она пыталась заштопать свое заношенное до дыр платье, но ткань, как назло, просто рассыпалась под иголкой.  — Я просто хотела попросить тебя… — О чем? — она насторожилась, заметив, как занервничала ее собеседница, заламывая пальцы. — Моя сестра, она попала в список. Состав отбывает послезавтра. Говорят, что их отправят в Маутхаузен или Треблинку. А там… — девушка всхлипнула. — Ну ты же знаешь, что там не выживает никто. Элла, отложив шитье, взглянула на нее с сочувствием, положив руку на ее плечо. — И ты подумала, что я как-то смогу помочь твоей сестре? Поверь, если бы я могла… Девушка сгорбилась, прикрыв ладонью рот и с трудом подавляя рыдания. — Я понимаю. — кивнула она. — Прости, что потревожила тебя. Я просто думала, что… — Что у меня какие-то отношения с одним из охранников, и что он исполнит любую мою просьбу. — закончила за нее Элла, и горько усмехнулась. — Если бы это было так, разве я сама была бы все еще здесь, вместе с остальными? Мне очень жаль… — она хотела сказать еще что-то, как-то поддержать ее, но не находила слов, понимая, что любое из них было бы лишним и бестолковым. Могла ли она и в самом деле помочь? Насколько сильно то влияние, которое она оказывает на Фридриха? И насколько далеко он позволит ей зайти, испытывая его, так называемые, чувства? Что-то глубоко внутри ее души отчаянно стремилось узнать ответ на этот вопрос, но в то же время она боялась его, как и боялась той непонятной опасной власти над ним, которой обладала. Или же ей просто отчаянно хотелось верить в то, что она ею обладает? — Какой номер нашит на одежде твоей сестры? — спросила она у девушки, когда та поднялась и собиралась уходить.  — 1572. — растерянно обернулась та, и в ее глазах промелькнула надежда. — Бывает так, что некоторые номера вычеркивают из списков. — словно оправдываясь пояснила ей Элла. И опуская глаза добавила. — И заменяют другими.       Она искала его до самого отбоя, но натолкнулась лишь на парочку надзирательниц, грубо отчитавших ее за то, что слоняется по лагерю, в то время как всем грязным свиньям уже положено быть в своих бараках. Она высматривала его, идя утром на работу, и по дороге к столовой во время обеденного перерыва, но когда заметила его, возвращаясь обратно, готова была расплакаться от досады. Он был не один. С ним была Грета. Эта белобрысая дылда, как она всегда мысленно ее называла. Конечно, они все были такими, но видя ее вместе со Шрайдером, Элла чувствовала какую-то особую ненависть к ней, и к нему тоже. Может он был прав и это действительно ревность? Или просто осознание собственной низости и второсортности. Осознание ненужности.        Какая же она жалкая и уродливая в сравнении с этой ухоженной, высокой блондинкой с безупречно правильными чертами лица! Чувство презрения и отвращения к самой себе резануло ее по живому, заставляя посмотреть на себя саму их глазами. Что видит перед собой Фридрих, глядя на нее? Всего лишь затравленную крысу, одну из тех, кого они рисуют в своих пропагандистских брошюрах.        Она засмотрелась на них, не отдавая себе отчета в том, что именно так приковывает ее внимание. Да, по их нацистским меркам Грета была безупречно красивой. Ее стройную фигуру облегает униформа, подчеркивая каждый изгиб. Элла переводит взгляд на свою собственную одежду, висящую на ней, словно мешок… — Эй ты, на что уставилась? Нечем заняться? — голос у Греты насмешливый, не злой, она скорее пытается придать ему строгости, изображая злость. Но от этого не менее обидно. — Ну-ка подойди! — Она играется с ней, будто с собачонкой, проявляя свою власть, и Элла вынуждена подчиниться.  — Простите, я как раз шла на свое рабочее место. — она старается, чтобы ее собственный голос не звучал по рабски угодливо. Она не опускает взгляд. Она смотрит Грете в глаза, чтобы только не перевести их на Фридриха, стоящего рядом.  — Да не трясись ты так, я не собираюсь тебя наказывать. — Грета усмехнулась, вгрызаясь зубами в яблоко, что держала в руке. — Хочешь? — она небрежно протянула его ей, но когда Элла не взяла, бросила ей под ноги, засмеявшись. — Ну же, возьми, не бойся. — повернувшись к Фридриху, она, смеясь, добавила: — Ты только взгляни, эти крысы настолько трусливы, что не смеют приблизиться к нам. — Элла не шелохнулась. Яблоко оставалось лежать в пыли у ее ног, и взгляд Греты сделался жестче. — Ты не поняла? Можешь поднять его и доесть. Сердце в груди трепетало, а ноги стали чугунными, будто прикованными к земле. «Если бы ты только знала, насколько близка я была с твоим безупречным арийцем» — не отводя напряженного взгляда, в котором уже можно было различить неприкрытый вызов, подумала она. Конечно, если бы Грета знала, она бы наверняка собственными руками убила ее, но в этот момент даже такая цена показалась Элле справедливой, цена того, чтобы увидеть на самодовольном лице немки выражение недоумения и отчаяния. Грета уверена, что на такую, как она, Фридрих и не взглянет, что она для него всего лишь грязь под ногами. Девушка заставляла себя не смотреть в его сторону, но кожей чувствовала на себе его взгляд.        Грете хотелось унизить ее при нем, показать ему, какое она низкое создание, как будто он сам этого не понимал! Эти секунды показались Фридриху пыткой. Самодовольная, насмешливая улыбка Греты, что ждала от него одобрения, застывшая перед ними маленькая фигурка заключенной и это злополучное надкушенное яблоко, лежащее на земле. Он не выдержал и сам поднял его, холодно заметив: — Разбрасываться здесь едой плохая идея.       Они не говорили о случившемся, не говорили о Грете, когда встретились вечером за бараками — Ты сказал, что вычеркивал мой номер из списков, чтобы я, — девушка запнулась, — Чтобы меня не отправили в газовую камеру. — Он смотрел на нее, все еще не понимая, к чему она клонит. — Так и было. — Ты мог бы сделать это снова? — перехватив его взгляд, Элла, набравшись смелости, поспешила добавить. — Не для меня. Для другой девушки. Завтра ее отправят в Треблинку. Девушка под номером 1572. Ты же знаешь, что будет там с ней. И я понимаю, что тебе все равно, но мне нет, и поэтому я прошу тебя об этом! — сбивчиво затараторила она, боясь, что он ее прервет, даже не захочет выслушать. Однако, он выслушал до конца, и по его взгляду невозможно было понять, как он отнесся к ее словам. — И ты всерьез полагаешь, что я буду спасать жидовскую грязь всякий раз, когда ты меня об этом попросишь? — сделав акцент на последнем слове, он молча уставился на нее, и в его голубых глазах было столько ненависти, что девушка отшатнулась. Каждый раз, когда он говорил о ее народе, он становился таким. — Что ты о себе возомнила, еврейка? Думаешь, что если я посчитал нужным спасти твою жизнь, то буду делать это и для остальных? — у него было скверное настроение. Тот случай с яблоком все не шел из головы. Он злился на Грету и на себя самого, и на все вокруг. — Кто я, по-твоему, предатель?  — Тебе виднее, кто ты.  — парировала девушка. — Как вижу, твоя болезнь уже прошла? Та, что называлась любовью. Он проигнорировал ее дерзкий выпад и сказал лишь, что у него нет времени на глупые перепалки с заключенными. В его голосе, спокойном и ровном, сквозило раздражение. Ну да, конечно же, наверняка его ждут дела поважнее, к примеру очередное свидание с Гретой! Элла сама не могла понять, почему ее это так задевало. Задевало то, что несмотря на эти его надуманные чувства, которые он кичливо величает любовью, она для него по прежнему всего лишь заключенная. Задевало, что к Грете у него другое отношение, как к равной. И задевала его холодность. — Ладно. — неожиданно согласился он. — Я мог бы сделать то, о чем ты просишь, заменить один номер другим. В конце концов не имеет значения, кто из них это будет. Но, — он пристально посмотрел ей в глаза. — Ты сама решишь, каким именно. — У девушки внутри все похолодело. — Нет, — она отрицательно покачала головой. — Я не стану этого делать. Не стану выбирать, кому жить, а кому умирать!  Заметив, как она всполошилась, Фридрих невольно улыбнулся кончиком рта.  — Значит ты хочешь остаться праведницей, да? Свалить все на меня? Мне же не привыкать, верно? — его глаза хищно блеснули, когда он приблизился к ней вплотную. — Нет, так не будет. Либо мы сделаем это вместе, снова, как тогда с Эстер, либо твоя подружка, или кто она там тебе, отправится по назначению. Ты же не думаешь, что я стану еврейским благодетелем и буду помогать твоим соплеменникам избежать заслуженной участи? — если он полагал, что она вступит с ним в спор и начнет говорить о невиновности этих людей, Элла не оправдала его ожиданий. — Нет, не думаю. — только и сказала она. — Прости, что на мгновение забыла, кто ты. Иногда ты превосходно умеешь это скрывать. — От Эллы не укрылось, как ее слова отразились тенью на его лице, придав ему еще более жесткого выражения. Немец отвел взгляд. — Ну так впредь не забывай. — Не забуду.  Подняв на него широко распахнутые глаза, обрамленные густыми темными ресницами, Элла пыталась заставить себя увидеть в нем только бездушного монстра, как было вначале, но не могла, не могла! «Пожалуйста!» — хотелось взмолиться ей, — «Дай мне тебя ненавидеть!» — Так что же, чей номер мне вписать?  — Впиши мой. — гордо вскинув подбородок, бросила она ему. Эти слова будто сами вылетели из ее рта. Она ведь не думала ни о чем подобном. Она не была смелой. Не была героиней, готовой умереть за человека, которого даже не знала. Но теперь было слишком поздно отказываться от своих слов. Фридрих молча смотрел на нее, будто не понимая, насколько серьезно было ее заявление. И вдруг она ощутила неожиданное спокойствие. Может так действительно будет лучше. Она уедет отсюда и вся эта безумная, грязная история наконец-то завершится.       Неужели она действительно думает, что он сможет это сделать? После всего, что было. Или это очередная еврейская хитрость, манипуляция с ее стороны? Конечно, в ее глазах он законченная мразь. Фридрих это понимал. И так будет всегда. Как бы он ни старался быть с ней другим, предавая себя самого. Она полагает, что он способен на любую низость, на любую жестокость. Но, черт возьми, неужели она и правда готова поменяться местами с какой-то… Черт! Ему хотелось разрушить все вокруг, хотелось взвыть от этой кричащей безысходности. Она снова победила. С этим своим пожертвованием, благородством, которого в ней быть не должно!       На что он сам уже был готов пойти ради нее? Ради того, чтобы эти еврейские глаза посмотрели на него с благодарностью и нежностью. Подвергая себя риску, совершая то, за что сам себя презирал, он пытался спасти какую-то грязную еврейку, переписывая список с номерами, только потому, что она попросила! Он чуть было не попался на глаза Вернеру, когда старательно выводил цифры на листе бумаги. Ради чего? Ради чего все это?        Фридрих смотрел на своих солдат, что, раздетые по пояс, дурачились, обливая друг друга водой из ведер, сопровождая это криками и мальчишеским хохотом, и сам невольно улыбнулся этому всплеску живой, почти детской радости. Наблюдать ее в этих стенах можно было не так уж часто.  — Герр унтерштурмфюрер! Идите к нам! — крикнул ему один из них, в мокрых штанах, со спущенными подтяжками. Кажется, пару дней назад именно он участвовал в расстреле русских военнопленных. Отбрасывая назад прядь волос, с которой стекали ему на лоб капли воды, он смеялся, глядя на своего командира и Фридрих мог лишь удивиться тому, что каждый из них после всего совершенного еще способен испытывать радость жизни. Он бы присоединился к ним, и уже собирался сбросить китель, если бы его не позвали… — Герр унтерштурмфюрер, комендант хочет видеть вас…       Представ перед Лорицем, он сразу заметил подозрительное недовольство на его лице, тщательно скрываемое за привычной усмешкой, что более походила на звериный оскал. — А, Шрайдер, — проговорил он как-то подозрительно воодушевленно, словно уже предвкушал расправу над очередной жертвой. — Наконец-то. Проходите. Мы вас заждались. Только теперь он заметил в углу кабинета Вернера, склонившегося над какими-то бумагами, разбросанными по столу. Приятель, бросив на него беглый взгляд, продолжил сосредоточенно изучать их содержимое. — Герр оберфюрер! — отчеканил Фридрих, вскинув руку в приветствии. — Чем могу быть полезен? — Лориц, как ему показалось, как-то хищно улыбнулся, подзывая его к себе. — Фридрих, — мягко проговорил он, хотя этот тон обычно никому не сулил ничего хорошего. — Я ведь полагал, что могу полностью доверять вам. — Разумеется, так и есть, герр оберфюрер. — Фридрих отчаянно пытался понять, к чему он клонит, а на ум приходило только самое худшее. — Я бы так не сказал. — Лориц щелкнул пальцами, подзывая к себе Вернера. — Как прикажете понимать вот это? — он замешкался, просматривая глазами и сверяя какие-то списки, услужливо преподнесенные ему Вернером. — Подойдите сюда, взгляните! Фридрих, бросив на Вернера, который тут-же отвернулся, непонимающий взгляд, приблизился и взглянул на бумаги в руках коменданта.  — Ну же, смотрите внимательно. — Лориц ткнул пальцем в несоответствия. — Вот это список, который я составлял лично. А вот это, — он пристально взглянул на Фридриха. — Список, подправленный вами. Один из номеров в этом списке заменен другим. Как вы это мне объясните, унтерштурмфюрер? Фридрих тупо уставился на бумаги, затем снова скользнул взглядом по Вернеру, который, так-же не поднимая головы, усердно изображал интерес к документам. — Видимо, я ошибся. — глухо проговорил он, чувствуя, как в груди все сжимается от неотвратимого предчувствия безысходности. — Это безусловно моя ошибка, герр оберфюрер.   — Вот как? Ошибка? — было непохоже, чтобы Лориц поверил ему. — С какой стати вы вообще взялись переписывать уже готовый образец? Разве это входит в ваши обязанности? — Никак нет, герр оберфюрер. — отчеканил он. — Но я посчитал нужным сделать копию. Обычно этим занимается кто-то из… — Довольно. — устало, без лишних эмоций взмахнул рукой Лориц. — Мне не нужны ваши оправдания. Вернер, — обратился он к его товарищу. — Вы уже побеседовали с этой заключенной под номером… — он взглянул в список. — 1572, которую наш дорогой Фридрих так настойчиво пытался оставить здесь, в Заксенхаузене? — Так точно, герр оберфюрер. Ничего особенного. Еврейка как еврейка. — и он посчитал нужным добавить, скользнув взглядом по Шрайдеру. — Она ждет ваших дальнейших распоряжений.  — Напомните-ка мне, как ее зовут. — Руфь. — теперь Вернер не сводил глаз с Фридриха, пристально следя за его реакцией. — Руфь. — задумчиво проговорил комендант, снова заглядывая в бумаги. — Восемнадцать лет. Молодая, сильная девушка, конечно, пригодилась бы нам здесь, она бы еще могла поработать для Германии, но… — он перевел взгляд на Фридриха. — У нее порок сердца и плюс к этому врожденный дефект плечевого сустава. До чего же больная, уродливая нация. — он хохотнул. — Вы же не стали бы сознательно пытаться сохранить жизнь такой гадости, правда? — Или же, по каким-то причинам оставить ее при себе. — У меня и в мыслях не было ничего подобного, герр оберфюрер.  — Я знаю Фридриха с детских лет, мы вместе прошли Наполу. — вмешался Вернер. — И я абсолютно уверен, что он никогда бы не стал позорить свою честь и расу. Если это недоразумение вызывает у вас какие-то сомнения на его счет, испытайте его. Отдайте приказ и он будет счастлив его исполнить, чтобы доказать всем нам свою невиновность.  — Звучит убедительно. — задумчиво согласился Лориц. — Я и сам не хотел бы ни на минуту усомниться в вас, Фридрих. Я всегда считал вас одним из лучших своих людей. С тех пор, как вы прибыли сюда, вы ни разу не заставили сомневаться в вашей преданности. Вернер прав, убейте еврейку и будем считать, что инцидент исчерпан… — Пожалуйста, пощадите меня. — прерывистые всхлипывания девушки резали по нервам, словно ножом. Ползая на коленях и в отчаянии цепляясь за его сапог, она все причитала и скулила: — У вас нет сердца, нет души. — когда он щелкнул затвором, она вся вздрогнула, сжавшись, и вскинув на него заплаканные глаза в последний раз, жалобно пропищала: — Пожалуйста. — явно уже без всякой надежды. — Будьте вы все прокляты!— услышал он сквозь слезы ее последние слова и подумал, что лучше бы и вправду не было. Так было бы легче. Зачем таким, как он этот бесполезный орган, мешающий выполнять свой долг, как следует? Зачем нацисту то, что называется душой? На миг ему показалось, что перед ним Элла, и этот бесполезный кусок мышечной ткани болезненно сжался внутри. Все происходило, будто в том кошмарном сне. Фридрих чувствовал на себе внимательный взгляд Вернера, что словно хищник, следил за каждым его жестом, за выражением лица, пытаясь уловить что-то, что бы его выдало. Но он не дал ему повода для торжества, оставаясь неизменно хладнокровным. Он не изменился в лице, когда нажимал на курок, и бросив беглый, почти безучастный взгляд на распростертую у его ног девушку, повернувшись к Вернеру, сказал: — Не знаю, зачем это было нужно, но если я допустил ошибку, то теперь она исправлена, не так ли? — его голос звучал ровно, а глаза смотрели прямо в серые, почти стальные, глаза друга. — Прости, что заставил тебя это сделать. Знаю, ты этого не любишь. — улыбнулся Вернер. — Но я должен был проверить, что с тобой все в порядке. В свете последних событий… — Ты подозревал меня в чем-то? Думал, я как Томас? Связался с еврейкой и выгораживаю ее? — сказав это вслух он сам удивился, откуда нашел в себе смелость для подобных слов. Но, похоже, его прямолинейность застала Вернера врасплох. — Конечно, нет. — засмеялся он. — Но, как я уже говорил, я считаю своим долгом проверять любые подозрения. Я не хотел бы, чтобы это встало между нами. — он бросил взгляд на труп девушки. — В конце концов, это просто еврейка. Какая разница, как она сдохла? Можешь считать, что ты избавил ее от дальнейших мучений, если тебе от этого легче.   — Мне плевать на нее, на всех них. Но я был бы признателен, если бы ты, прежде чем пойти к Лорицу, обговорил это со мной лично. — Значит, это всё таки встанет между нами. — Вернер с досадой поморщился, доставая портсигар. — Не бери в голову. — Фридриху меньше всего хотелось сейчас выяснять отношения с Вернером, который и правда, как и подобает идеальному немецкому воину, поставил служебный долг выше их  давней школьной дружбы. Оставив его курить в одиночестве, он направился через плац к служебным корпусам, минуя испуганно расступающихся перед ним заключенных, среди которых, конечно, была и Элла. Она снова видела, какой он, а ему не хотелось в очередной раз столкнуться с презрением в ее глазах. Они будто были для него зеркалом, в котором он видел собственную гниль.   — Ну давай, напомни мне, какой я бездушный убийца. — с напускным равнодушием бросил он ей потом при встрече, отослав сопровождавших его капо. Фридрих был почти уверен, что она специально поджидала его у входа в опустевший барак, обитателей которого сегодня утром погрузили в вагоны поезда, идущего прямиком в Треблинку. К вечеру на их место заселят новых, и он должен был проверить, готово ли помещение к их прибытию. Утром здесь провели дезинфекцию и все еще смердело хлоркой.  Элла молчала, глядя на него, на удивление, без ощутимой ненависти. — Ты и сам это знаешь. Я ничего не стану говорить.  Стоит ли рассказывать ей о том, что у него не было выбора? Что он пытался помочь… Какое, впрочем, ей до этого дело? В ее глазах он просто убийца, независимо от причин, которые делают его таким. Однако, тот факт, что он не защищался, не пытался оправдаться или опровергнуть ее слова, вгонял девушку в ступор, заставлял чувствовать себя до отвращения мерзко. — Я слышала, что тебя заставили это сделать. — тихо добавила она. — Кажется, он был удивлен. — От кого ты слышала об этом? — Все заключенные так говорят. — повела плечами девушка, не называя конкретных имен. — Говорят, что ты изменил номер в списке, составленном комендантом. Некоторые считают, что ты намеренно пытался спасти ее, большинство же полагает, что ты просто допустил ошибку. — она пристально взглянула на него. — Это правда, что тебя сдал тот выродок, твой лучший друг? — Он всего лишь исполнил свой долг. Я на его месте поступил бы точно так же. — Элла усмехнулась. — Что тебя так забавляет? — не выдержал он. — Ваша арийская дружба.  По видимому, она задела его за живое, так как он заметно изменился в лице, явно с трудом сдерживая злость и раздражение. Сжав ее руку повыше локтя, немец рывком втянул ее внутрь и захлопнул дверь.  — Любая дружба заканчивается там, где встает вопрос о выполнении обязанностей! — Как и любовь? Элла не ожидала, что будет реагировать так спокойно. Она ненавидела его там, на площади, когда он спускал курок. Очередное убийство, совершенное его руками. Она ненавидела себя. Очередная смерть, которая и на ее совести тоже. Если бы она не попросила его, если бы просто не вмешивалась, не возомнила, что способна что-то изменить… не захотела проверить, на сколько сильно то влияние, которое она на него оказывает… Что изменилось бы? Эту несчастную всё равно ждал одинаковый конец. Так она теперь себя утешала. Но не могла встречаться взглядом с ее, убитой горем, сестрой. Сердце ожесточалось, сталкиваясь с подобной закономерностью. Она ведь пыталась помочь, пыталась… так-же, как и он…  — Что ты хочешь от меня услышать? — помолчав, спрашивает Фридрих, глядя ей в глаза.  И в самом деле, что? Она ведь и так знает ответ. Для таких, как он, в конечном итоге все упирается в долг и выполнение обязанностей! Даже если он испытывает к ней что-то, даже если у него и правда есть к ней чувства, это для него ничто в сравнении с тем священным долгом, возложенным на него фюрером! Он скорее вырвет себе сердце, чем позволит этому сердцу руководить его холодным рассудком! — Я не знаю. — устало проговорила она. — Я уже просто ничего не знаю. Он оказался так близко, что у нее сбивалось дыхание. — Ты хочешь, чтобы я ушел? Чтобы я оставил тебя в покое? Элла посмотрела на него с недоумением. — О каком покое ты говоришь? Тебе нужно было вписать мой номер в тот список. И меня бы уже здесь не было. — она ощущала себя пьяной, безумной, не соображающей ничего. — Зачем ты держишь меня здесь? Разве тебе не стало бы лучше, если бы ты от меня избавился? — Я не думаю, что мне когда-либо уже станет лучше. — он чувствовал себя таким одиноким, опустошенным, грязным. Как бывало всегда после убийства. Хотелось выпить, забыться… зарыться в ее волосы… — Наверное, я не заслуживаю того, чтобы мне стало лучше. — Хоть в этом ты прав. — она не станет жалеть его, не станет сочувствовать. — Ты действительно не заслуживаешь. После всего, что ты сделал… — она невольно задерживает дыхание, когда его пальцы медленно скользят по ее волнистым темным волосам, пропуская пряди меж фалангами, как песок, и сжимаются в кулак, стягивая их до боли, так, что у нее натягивается кожа на лбу. Он запрокидывает ее голову, заставляет смотреть в глаза.  — Ты же этого хочешь, правда? — Они оба знают, о чем он. И Элла нервно смеется, подрагивая, тихонько, дерзко, не отводя взгляд, вопреки собственному страху, не выказывая боли. Она видит, как он напряжен, она знает, что играет с огнем, она ни на секунду не забывает, кто он, никогда, даже когда очень хочется забыть. — С каких пор тебя интересует, чего я хочу? — она чувствует, как его член упирается ей в бедро. В его глазах мука и желание. Он хочет услышать это от нее, хочет, чтобы она сама попросила. Наклоняется почти к ее губам, и девушка чувствует, каким горячим стало его дыхание.  — Так мне сделать это или нет? — почти шепотом повторяет он, а сам уже почти трется о нее. От его тела будто исходят искры, они передаются ей, пробегаясь электрическим разрядом по венам. Что он сделает, если она скажет нет? С трудом верилось, что уйдет, не тронув ее. Хотелось проверить его арийскую выдержку, вот только ее собственные ноги подкашивались, а внизу живота разливалась истома.  — Не утруждай себя моральными дилеммами. Ты делал это со мной раньше… — Да или нет? — он почти скрежещет зубами, а его рука так сильно впивается в ее волосы, что она кривится от боли и шепчет, затаив дыхание:  — Да. — и тут-же, будто спохватившись, добавляет: — Но не воображай, что между нами что-то… — он стонет, уткнувшись ей в плечо, торопливо задирая ее платье, и Элла забывает, о чем хотела его предупредить. Она чувствует, как дрожат его руки, скользя по ее бедрам. Его пальцы, как всегда, холодные, с удивлением отмечает девушка, инстинктивно подаваясь навстречу этим грубым ласкам. Она чувствует себя шлюхой, это ощущение уже привычно для нее, и она научилась быть покорной его рукам, она раздвигает ноги, когда его ладонь ложится меж ее бедер, настойчиво, по хозяйски. Если подчиняться, быть безвольной вещью, это не так больно, Элла уже знает. И поэтому она подчиняется, она прогибается, когда он грубо разворачивает ее лицом к стене, когда он требовательно кладет ладонь ей на спину, заставляя лечь грудью на стол, входит в нее резкими толчками, просто задрав юбку и спустив ее нижнее белье. Его рука ложится ей на шею, она слышит его хрипящий стон, когда он прижимается к ней сзади и чувствует, как приятное тепло разливается у нее внутри. Ненавидя саму себя за то, как реагирует ее тело, она выгибается еще сильнее, подставляясь под эти ритмичные толчки и не может сдержать стонов, более похожих на жалобные всхлипывания. Они заводят его и Фридрих резко разворачивает девушку лицом к себе. Он ловит себя на мысли, что хочет смотреть ей в глаза, хочет видеть, как эти пронзительные стоны слетают с ее приоткрытых губ, хочет целовать эти губы… Это было бы с его стороны очередным признанием, выражением чувства, а не животного инстинкта. Прижимаясь к ее бедру, он приподнимает ногу девушки, предоставляя себе неограниченный доступ к ее телу. Ему хочется ближе, теснее, глубже. И чувствуя ее отклик, это желание вспыхивает в нем с новой силой, просто разрывая его изнутри… Ему кажется, что он видит в ее глазах не отвращение, не ужас, а что-то другое, доверчивое и нежное. Элла не может выдержать его взгляд, он проникает в нее гораздо глубже, чем его плоть, в самую душу. В какой-то момент она прикрывает веки, чтобы не видеть этих голубых глаз, не видеть его обнаженной души, отражающейся в них. И чувствует прикосновение его губ к своим. Оно почти робкое, смазанное, еле ощутимое. Когда она поднимает ресницы, то видит в его глазах растерянность, почти страх. Он думает, что она сожмет губы и отвернется. Как тогда, в первый раз. Он боится, что она заметит его уязвимость и посмеется над его чувствами. Надуманными, ненастоящими, и потому смешными. Но она не шевелится, ее губы все так же приоткрыто дразнят его, застыв в мягкой покорности, и он приникает к ним более настойчиво и жадно, продолжая двигаться в ней, уже не так резко, не так грубо, словно вдруг жалея ее. И Элла понимает, что в этот миг она для него не унтерменш. Она женщина, к которой он действительно что-то испытывает. Пусть Грета и немка, пусть он уделяет ей какое-то внимание, но сейчас то он не с Гретой, а с ней. Может ли Грета заставить его так стонать? Смотрит ли он на нее с такой уязвимой, мучительной нежностью? Элла почувствовала, как в глубине ее души поднимается волна чего-то, похожего на триумф. Это была ее личная маленькая победа над Рейхом.