Часть 25

      Какой ценностью она обладала в его глазах? Она проигрывала той же Грете во всем! Кроме, пожалуй, одного… Грета не занимала места в его сердце, того места, которое странным, непонятным образом удалось занять ей.       Несмотря ни на что Фридрих продолжал искать встреч с ней, а не со своей чистокровной арийской немкой. Его влекло к ней будто магнитом. И, рискуя жизнями их обоих, он приходил к ней теплыми летними вечерами, ловил ее после работы, они уединялись в каком-то подвале или в подсобке… Он был с ней нежнее, чем то бывало прежде, настолько, что иногда Элла почти забывала, кто перед ней. Рядом с ней он тоже забывался, чувствовал себя живым, чувствовал себя человеком, а не бездушным механизмом, потому что делал не то, что приказывал ему долг, а подчинялся каждый раз тому преступному чувству внутри себя, толкающему его в объятия еврейки. Только люди способны делать выбор, нелогичный, иррациональный, опасный…       Элла даже не подозревала, как много давала ему. А что давал ей он? Было ведь что-то еще, помимо защиты, помимо еды, которую он ей приносил… было чувство, странное чувство свободы и превосходства, которым он наполнял ее.       Возвращаясь к себе в барак, после очередного свидания с ним, она снова становилась такой же, как все, простой заключенной, простой шлюхой, которой только что опять попользовались, и чувство горечи и стыда снова охватывало ее, но с ним, пока его руки ласкали ее тело, пока его глаза смотрели на нее с такой нежностью, она была кем-то другим, она чувствовала себя чем-то большим…       Бывали, однако, и моменты, когда он снова становился отчужденно холодным и, будто бы, не замечал ее. И тогда в сердце девушки закрадывался непонятный, безотчетный страх, что все закончено, что его интерес к ней угас, что она осталась здесь совсем одна, без помощи и защиты. Это означало бы для нее скорую смерть. Элла понимала, что выживала до сих пор лишь благодаря ему. «Когда-нибудь он все равно бросит тебя, — слышала она голос собственного рассудка. — Это лишь вопрос времени. Наиграется в любовь и выбросит, как ненужную, надоевшую, использованную вещь, от которой больше нет проку.» Но сердце не хотело соглашаться с этим, оно, вопреки всему пережитому, отчаянно желало верить в чудо, верить, что все может быть по другому… вот только как? — Что ты планируешь делать со мной дальше? — осмелилась она однажды спросить у него во время очередных ласк. Фридрих посмотрел на нее непонимающе, на миг оторвавшись от ее разгоряченного тела. — Мне важно знать, какое будущее меня ждет. — пояснила она тихо. Ее слова, кажется, остудили пыл немца и он медленно убрал руки с ее бедер, отступив на шаг и тяжело вздохнул, поморщившись. — Будущее, — задумчиво повторил он. — Думаешь, я знаю, какое оно у меня? Все, что у нас есть - сегодняшний день. — он и сам терзался страхом, понимая, что не сможет защищать ее вечно, что их связь не имеет продолжения, но имеет только один предсказуемый конец, который он так часто видел в ночных кошмарах. — Я продолжу и дальше оберегать тебя, до тех пор, пока смогу это делать… — А что произойдет, когда не сможешь? — не выдержала она. — Мы оба знаем ответ. И я хочу попросить тебя об одном, — ее голос дрогнул. — Когда ты не сможешь больше меня защищать или когда тебе надоест это делать, убей меня сам, не позволяй, чтобы это сделали другие. — он отвернулся, отдернув руку, за которую она попыталась его схватить. — Пожалуйста, обещай мне, что сделаешь это, когда придет время. — Элла старалась заглянуть ему в глаза, но он все отворачивался, отводил взгляд, а когда ей все же удалось поймать его, то девушка едва не отшатнулась, такая в нем плескалась боль. Торопливо застегивая китель, он бросил ей на прощание, не поднимая головы: — О чем еще можно попросить убийцу… Это был не ответ! Ей хотелось закричать ему вслед, что она не намеревалась задеть его тонкие чувства, что она всего лишь хочет конкретики, определенности, хоть какой-то! Что ей страшно, очень страшно оказаться однажды в газовой камере или быть зверски убитой толпой смеющихся уродов, его товарищей, для которых казнь еврейки станет развлечением. Что она вынуждена просить его о такой страшной услуге не потому что он убийца и для него это привычное дело, а потому что надеется на толику милосердия со стороны того, кто стал в ее глазах на ступень выше всех остальных! Он бы не понял ее, он не способен понять, каково это… быть безвольной игрушкой в чужих руках, каково это жить, думая, что каждый день может стать последним. Что толку, пытаться ему объяснить? Между ними стена, и все ее усилия будут разбиты об эту несокрушимую стену. Все их попытки поговорить заканчивались ссорами, а слова были подобны ядовитым стрелам. Они враги, и этого ничто не изменит. Ничто не изменит ее ненависти к нему. Да, фашист спасает ей жизнь, он дает ей много, но разве не что-то большее забрал взамен?       В другой раз, уже в самом конце лета, почувствовав легкое недомогание и тошноту, в ее сердце шевельнулся иной страх. Что если… это последствие их грязных встреч? Его нацистский плод в ней. Элла и раньше постоянно думала о том, что станет с ней, если он сделает ее беременной. Она уже видела, что случается здесь с женщинами в подобном положении и с детьми. Неужели он мог поступить с ней так, зная, что ее ждет? Элла не совсем понимала, как это вообще происходит и насколько мужчина может контролировать данный процесс, но интуитивно чувствовала, что если до сих пор зачатия не произошло, вероятно, он преднамеренно избегает этого.       Было непонятно, заботится ли он тем самым о ней или же скорее бережет от проблем себя самого, но она была ему благодарна за это. Однако, что если в этот раз он не уследил и…       Ей уже начинало казаться, что живот ее немного округлился, хотя она понимала, что это не происходит так быстро. Раздумывая над тем, стоит ли говорить о своих опасениях Фридриху, девушка просто не находила себе места и покоя. Как он отреагирует, что сделает, если эти опасения подтвердятся? И даже после того, как однажды утром она с облегчением обнаружила кровь на своей постели, означающую, что самого страшного не произошло, что это была всего лишь небольшая задержка, данный вопрос все равно не давал ей покоя. Что было бы, если…       В то утро, проверяя, как застелены койки в бараке и заметив те самые пятнышки крови на ее простыне, Хильда больно отстегала ее по спине и плечам, не жалея плети. — Грязная сука! — шипела она, получая явное наслаждение от порки, от каждого хлесткого слова. — Ты сейчас все это языком вылижешь! Поняла?! Элла стискивала зубы, чтобы не закричать от боли, но с ее уст все равно слетали жалобные стоны, несомненно, радующие немку. «Грязная сука? Уж кто бы говорил о грязи!» — хотелось выплюнуть нацистке в лицо, но приходилось, глотая унижение и подступившие к глазам слезы, молчать. Эти садистки в обличии женщин не способны были проявить хоть какое-то сострадание или хотя бы понимание по отношению к заключенным. Как будто сами не были созданы из такой же плоти, как будто сами не кровоточили каждый месяц, не имели таких же потребностей и женских слабостей… — Ты поняла меня, шлюха еврейская?! — немка брезгливо, кончиком хлыста, поддела ее подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Поняла. — выдавила из себя Элла и вздрогнула, когда надзирательница снова замахнулась на нее, но в этот раз не ударила, а лишь противно ухмыльнулась. — До построения семь минут. — она взглянула на карманные часы. — Если за эти семь минут не отстираешь все дочиста, я тебя эту простыню сожрать заставлю. Девушка понимала, что если опоздает на построение, тоже не избежит наказания, но все это было не таким страшным, как та участь, которая могла бы ее постигнуть, окажись она в самом деле беременной. Лишь эта мысль успокаивала и ободряла ее. Она бегом бросилась за водой и, пока остальные девушки уже строились на плацу, с усердием скребла щеткой злополучную простыню.       Как и стоило ожидать, когда она появилась на плацу, построение уже заканчивалось, и Хильда, поигрывая хлыстом в руках, уже предвкушая, как станет измываться над ней, подозвала девушку к себе. — Ты опоздала. — проговорила она и уголок ее рта дернулся в довольной усмешке. — В качестве наказания ты пройдешь вприсядку вокруг плаца, — она на миг задумалась, поджав губы. — Ну, для начала раза три, а там посмотрим… Элла прожгла ее взглядом, полным ненависти, но прежде чем успела выказать ей неповиновение и, вероятно, тем самым подписать себе приговор, услышала за спиной голос Фридриха. — Ее уже ждут на складе. Сегодня нужно разгрузить и отсортировать новую партию. — это было сказано сухо, без эмоций, он даже не взглянул на девушку, впрочем, не удостоил взглядом и Хильду, проходя мимо, с папкой бумаг под мышкой. Надзирательница с трудом скрывала досаду от сорвавшегося удовольствия. — Ну, чего стоишь, как вкопанная?! — рявкнула она. — Ты же слышала, что велел герр офицер! Работать! За тебя твою работу никто не сделает! Элла опасалась, что она не забудет о ней и выместит еще на ней свою злобу, когда представится возможность, но в этот момент готова была расцеловать Фридриха за очередное спасение.       На складе в тот день действительно было много работы. Привезли целый грузовик с чемоданами и дорожными сумками, все это вывернули прямо на землю, у дверей склада, и девушки, под строгим надзором, разносили это все внутрь и уже там перебирали, сортируя по ящикам. Снова чужие фотографии, одежда, золотые украшения, зашитые в ней, детские игрушки, это, пожалуй, было для Эллы самым болезненным, потому что за каждой такой игрушкой она видела смерть еще одного ребенка, детям здесь не место, она помнила, помнила, что делают здесь с ними… такие, как Фридрих. И от этого сердце сжималось еще сильнее. Тот, кто спасает ее от смерти, тот, из чьих рук она принимает еду, чьи руки ласкают ее тело, этими же руками он отнимает жизни невинных…       Она не переставала думать об этом, когда его пальцы скользили по ее полуобнаженным плечам и спине под платьем тем вечером, заставляя вздрагивать, они задевали свежие рубцы, образовавшиеся от ударов хлыста и эти прикосновения причиняли девушке боль. — Прошу, не сегодня. — она попыталась было остановить его руку, настойчиво продвигающуюся дальше, на то у нее были свои женские причины, о которых он не должен был догадаться, и взглянула на него испуганно, опасаясь, что немец может проигнорировать ее жест. — Что это? — почувствовав эти рубцы наощупь, Фридрих развернул ее лицом к стене, полностью стягивая с плеч остатки одежды и рассматривая эти красные полосы, рассекающие спину. — Кто это сделал? Элла взглянула на него через плечо. На его лице читалась неподдельная ярость. Повернувшись к нему, в расстегнутом на груди платье, и непроизвольно прикрывая его вырез руками, девушка с неменьшей злостью и вызовом посмотрела ему в глаза. — Нацистская сука. — ей не хотелось сдерживаться в выражениях, говоря о проклятой немке. — Не твоя, твоего друга. — уточнила она, взглянув на него многозначительно. — За что она тебя так? — мрачно поинтересовался мужчина. — Неважно. — Элла отмахнулась, покраснев. — Она делает это, потому что может, имеет право, как и все вы, и потому что это доставляет ей удовольствие. Для тебя это ведь тоже удовольствие, бить недолюдей, унижать их, ставить на место… — ее вопросительный взгляд, выжидающий и в то же время грустный и укоризненный, будто пытался проникнуть в глубь его души… Осознание того, что женщину, которую он целует и ласкает, могут вот так просто бить, как животное, кольнуло где-то глубоко в нем иглой. Ни с кем из них не могут так обращаться, ни с ним, ни с Хильдой или Гретой… А ее нежную кожу имеют право уродовать хлыстом, потому что она не человек в полном смысле этого слова, вот о чем говорили эти набухшие рубцы на ее спине, о том, что ее жизнь, в сущности, ничего не стоит, лишь потому что она родилась еврейкой. И это вдруг показалось ему чудовищно несправедливым. Ведь для него, для него по каким-то неведомым причинам ее жизнь стала иметь огромную ценность! Фридрих молча смотрел на девушку, не находя слов. Было ли это для него удовольствием? Возможно, в какой-то мере, или скорее он пытался раньше убедить в том самого себя, стараясь не отставать от других, машинально пиная заключенных и смеясь вместе с остальными, когда те падали, жалкие, напуганные, ничтожные, ползали у его ног. До Эллы он не задавался вопросом об их чувствах… А теперь? Что изменилось для него с ее появлением? Она пробудила в его душе что-то, о существовании чего он и не подозревал. Наверное, оно всегда было там, просто оказалось похороненным заживо под толщей льда и камня. — Жди здесь. — сухо отрезал он, оставляя девушку одну. Когда он вернулся, она стояла в том же положении, в каком он ее оставил, все в том же расстегнутом платье, лишь с недоверием покосилась на небольшую коробку, которую он принес. — Это все, что удалось сейчас найти. Нужно обработать твои раны. — пояснил мужчина, снова заставляя ее повернуться к нему спиной. Местами ее кожа была рассечена до крови. Хильда постаралась на славу, отметил он про себя с ненавистью. Ему невыносимо было осознавать собственное бессилие, невозможность защитить Эллу от подобного. Невозможность наказать виновных. Если ударившего ее солдата он мог угостить своим кулаком, выдумав для этого какую угодно причину, то с надзирательницами все обстояло иначе… Смочив кусочек ваты спиртом, он сделал несколько осторожных мазков, и девушка вздрогнула, зашипев от боли. — Знаю, неприятно. — согласился немец, продолжая обрабатывать рубцы. — Но если будет заражение, будет хуже. — Когда она снова дернулась под его рукой, Фридрих непроизвольно, склонившись к ее спине, легонько подул. — Моя мать делала так, когда приходилось смазывать мои разбитые колени. — усмехнулся он, заметив, как девушка вся замерла, вытянувшись, будто струна. — Все матери делали так. — тихо отозвалась она. — В том числе и еврейские. Как видишь, не так много различий. — Фридрих промолчал. — А теперь я наложу мазь, чтобы быстрее заживало. — мазь была холодной, и когда он коснулся ее кожи своими пальцами, аккуратно втирая ее, девушка почувствовала, как все тело покрывается мурашками. — А что толку? В любой момент госпожа надзирательница добавит мне новых, если ей захочется. — Не зли Хильду. — только и смог ответить немец, ненавидя себя самого за эти слова. — Не давай ей повода. И остальным тоже. Ну да, а что, она, собственно, ожидала от него услышать? Слова сочувствия? Она должна быть благодарна за то, что он для нее делает, он ведь и так переступает через свою сущность, помогая ей, проявляя такие человеческие качества… Где-то ведь он находит в себе эту своеобразную доброту, милосердие, которых, по идее, в нем не должно быть вовсе. Находит их ради нее. Элла все еще не могла поверить в подобное. Но вот, эсэсовец, который и существует только для того, чтобы мучить таких, как она, обрабатывает ее раны, чтобы они быстрее затянулись, и его прикосновения такие аккуратные, нежные… Она втянула в себя воздух, когда вдруг чуть было не коснулась машинально его пальцев своими, с трудом удержавшись от этого непроизвольного жеста. — Мы даем вам повод одним своим существованием, тем, что родились на свет. Разве не так? — тихо проговорила она. Его рука замерла где-то между ее плечом и лопаткой, и когда девушка решилась повернуться к нему, он уже отстранился, вытирая липкие от мази пальцы о носовой платок. — Это всё. Скоро должно затянуться. Думаю, следов не останется. — Они останутся здесь. — Элла приложила ладонь к груди. — Навсегда. Встретившись с ней взглядом, Фридрих подумал, что она имеет в виду не только то, что сделала с ней Хильда, но и все то, что сделал с ней он… — У каждого из нас там свои шрамы. — ему хотелось напомнить ей, что и у него в жизни предостаточно потерь и разбитых мечтаний. И если она сейчас скажет, что в его-то груди болеть нечему… Нет, не сказала, только смотрела на него испытующе, с этой своей темной, глубокой, как океан, тоской в глазах, что резала его по живому. — Ваши шрамы вы нанесли себе сами. Творя вокруг себя зло, наивно было бы ждать в ответ чего-то хорошего и светлого. Он невольно улыбнулся ее словам. Что-то хорошее и светлое. Вот чем она стала для него среди всей этой грязи, тьмы и жестокости. Сама того не осознавая, она дает ему свет, которого, по ее мнению, он не заслуживает. — Чтобы построить лучший мир, нужно запачкать руки в крови. — Фридриху хотелось, чтобы она поняла его, поняла, что вся эта жестокость имеет смысл, если оправдана высшей целью. Но, конечно, она не могла понять, он видел это по ее глазам, натыкаясь на осуждение и непримиримость в ее взгляде, как на несокрушимую стену, которая вечно будет стоять меж ними. — Вот он, ваш лучший мир. — она беспомощно развела руками. — Ваш мир колючей проволоки и хлыстов. Мы в вашем мире не люди, мы здесь хуже скота. Но и вы сами в нем не являетесь людьми, а только бездушными механизмами, исполняющими приказы! Это то, во что вы сами себя превратили. Тебе нравится быть таким? Тебе нравится этот мир? — Будь я таким, как ты думаешь, стоял бы я сейчас здесь с тобой?! — не выдержал он. — Какому приказу я следую, помогая тебе?! Похоже, его слова сбили еврейку с толку, она смотрела на него широко распахнутыми глазами и в них читался затаенный испуг, замешательство, недоверие. Как трудно было признать его правоту, признать, что нет другого объяснения его поступкам, его присутствию здесь, кроме тех чувств, что он к ней питает. — Ты здесь, потому что хочешь этого. — неуверенно произнесла девушка, следя за его реакцией. — Ты делаешь со мной то, что тебе хочется, ты помогаешь мне, потому что… можешь. Но, — казалось, она хочет сказать ему что-то важное, только не может решиться. — Знаешь, — на миг задумавшись, и наконец-то собравшись с мыслями она проговорила. — Ты хотел бы, чтобы в таком мире родились твои дети? Среди всего этого. — девушка обвела взглядом полутемный подвал, в котором они находились и добавила: — Как ты поступишь со своим ребенком, рожденным здесь? Какое будущее в этом лучшем мире уготовано для таких детей? — Таких? Что ты хочешь сказать? К чему все это? — теперь тень испуга появилась и в его глазах. Хорошо, пусть боится, пусть терзается догадками, почему она должна жить с этим страхом одна?! Элла с трудом удержалась от улыбки. — Я говорю о немецко-еврейских детях. — девушка сглотнула и наконец-то решилась произнести. — Думаю, я беременна. Меня тошнит уже несколько дней подряд и… — Стоп! — перебил он ее. — Ты хочешь сказать, что забеременела? И говоришь мне это только сейчас?! — В его глазах промелькнуло недоверие, смешанное с отчаянием. Кажется, он не мог поверить в услышанное. — Этого не может быть. — его глаза сверлили ее насквозь. — Не может? — со злостью отозвалась она. — Разве ты не знал, что подобное может случиться, когда делаешь то… что ты со мной делал? Фридрих пристально смотрел на нее, все еще не до конца понимая, насколько стоит ей верить. Злое лукавство в этих еврейских темных глазах сбивало его с толку. Нет, он не мог этого сделать, хоть и не обладал большим опытом, но он не настолько простак в этом деле, чтобы… — Откуда ты знаешь об этом? Ты не можешь быть в этом уверена! — он машинально скользнул взглядом по ее плоскому животу. — Тебя может тошнить из-за того, что съела что-нибудь несвежее или… — Да, такое тоже может быть, учитывая, чем вы нас кормите. — Ты вздумала шутить со мной? — придвинувшись к ней ближе, он так и не отважился схватить ее за шею, хотя она видела, как машинально его ладонь порывалась это сделать. Его в самом деле останавливает возможный ребенок у нее в утробе? Ему действительно не все равно? — Я не шучу с тобой. — вздохнула девушка, наблюдая, как он весь буквально застыл от волнения. — Я просто неправильно выразилась. Я хотела сказать, что думала, будто беременна. И я действительно чувствовала себя плохо в последние дни, но можешь не беспокоиться, я не ношу в себе твоего арийского ублюдка. От него не укрылось, с каким презрением это было сказано. Окажись еврейка и в самом деле беременной, она бы возненавидела этого ребенка не меньше, чем его самого. Она бы сама захотела избавиться от него, как от мусора. Фридрих не знал, почему, но это задело его. — Хорошо. — сказал он. — Таким ублюдкам в нашем новом мире и правда нет места. В нем есть место только для чистой, незапятнанной расы. Его бы убили до того, как он смог бы появиться на свет, вместе с тобой. Элла смотрела ему в глаза, и под этим ее влажным, блестящим от подступающих слез взглядом, он снова чувствовал себя монстром. Но нет, она не заплакала, а наоборот, как-то нервно засмеявшись, бросила ему в лицо: — Ясно. Это все, что мне хотелось от тебя услышать.       В их следующую встречу он первым делом поинтересовался, как заживает ее спина. — Уже не болит. — Хорошо. — он кивнул, и обойдя ее сзади, бесцеремонно принялся расстегивать платье, невозмутимо, неспешно, так, будто всего лишь желал осмотреть свою собственность. По сути так оно и было, она его собственность, с которой он может делать все, что захочет. В последнее время он предпочитал заботиться о ней и оберегать, играть в любовь… Элла глубоко вдохнула и замерла, ощутив на коже легкий холодок и покалывание от прикосновения его пальцев. — Хорошо. — снова повторил он удовлетворенно. — Все затянулось. Еще несколько дней и не останется никаких следов. — встретившись с ее взглядом, он вспомнил. — Ну разве что те, которые останутся в твоей душе. — Но они незаметны и не чувствуются наощупь, поэтому тебя волновать не должны. — порой в этой его заботе Элла все еще видела только недовольство хозяина тем, что кто-то портит его вещь. Он ощутил это в ее голосе, прочитал в глазах, вызывающе устремленных на него, но не стал оспаривать. Пусть думает о нем, что хочет. Фридрих легонько, будто спрашивая позволения, потянул за край ее расстегнутого и спущенного с плеч платья, оставляя ей возможность воспрепятствовать. Но девушка не шелохнулась, и когда оно сползло ниже, обнажая грудь, все так-же смотрела ему в глаза, в этот раз даже не пытаясь прикрыться руками. Заключенным не разрешалось носить белья. Бюстгальтеры и прочие женские штучки, подчеркивающие их принадлежность к прекрасному полу, еврейкам были ни к чему, они здесь всего лишь рабочая сила, расходный материал… Но только не она. Только не для него. Фридрих почувствовал, как все внутри наливается жаром. Хотелось коснуться, вобрать в себя трепет этой нежной, вздымающейся от дыхания, плоти. Но он не спешил, отступив на шаг, и любуясь ее прекрасным телом, словно произведением искусства. Небольшая, но идеальной формы грудь, словно вылепленная рукой античного мастера, нежный изгиб талии, тонкие руки… Эту хрупкость и красоту нужно было беречь и воспевать в стихах, а не бросать сюда, в грязь, чтобы ее топтали сапогами такие, как он. Его не предупреждали, что еврейки могут быть такими, когда учили презирать и уничтожать их. Ему говорили, что они, как крысы. А она… с каждым днем казалась ему все красивее… Покраснев под его пристальным взглядом, девушка не выдержала и сама сделала шаг ему навстречу, прильнув к его жесткому кителю. — Холодно. — сказала она тихо, и он заметил, что ее кожа покрылась пупырышками. Не в силах больше сдерживаться, Фридрих смял ее в своих объятиях, прижимая к стене, и еврейка тихонько застонала, почувствовав твердость его члена меж своих бедер. Но в этот раз, прежде чем войти в нее, он достал из кармана галифе что-то в маленькой бумажной упаковке, и Элла непонимающе смотрела, как он торопливо разрывает ее, извлекая нечто, похожее на резинку. — Что это? — Защита. — он в нетерпении принялся расстегивать свои штаны. — Для тебя. — Для меня? — поняв, что это, она не удержалась и прыснула смехом. — Ты боишься посеять в меня свое арийское семя. Не хочешь, чтобы матерью твоего ребенка была еврейка. — Замолчи. — положив руку ей на шею, Фридрих мягко пригвоздил девушку к стене и приблизив к ней свое лицо, несколько секунд вглядывался в эти насмешливо прищуренные глаза, эти, маняще приоткрытые, полные губы, от которых, будто исходил жар. — Можно подумать, что ты хотела бы ребенка от меня. — Нет! — поспешно выпалила она. — Лучше вообще не иметь детей, чем иметь их от нациста! Я бы не… Он не дал ей договорить, закрыв рот поцелуем. Девушка застонала, когда он принялся легонько покусывать ее губы, причиняя боль и в то же время заставляя трепетать в ожидании… Почувствовав во рту соленый привкус ее крови, еврейской крови, Фридрих смягчил напор. Рука его плавно опустилась ниже, сминая грудь, инстинктивно выгнувшуюся навстречу этому касанию, и еще ниже… Ее тело было податливо и покорно его ласкам, несмотря на всю ненависть, что она к нему испытывала, и когда он вошел в нее, Элла покрепче обхватила ногами его стан, теснее прижимая к себе. — Но, похоже, тебе нравится чувствовать нациста внутри себя. — прохрипел он ей на ухо, вбиваясь поглубже. Ей хотелось разорвать его на кусочки за эти слова. А еще лучше умереть самой, потому что они были правдивыми. То, что она позволяла себе испытывать с ним, те постыдные стоны, слетавшие с губ, неспособность контролировать свое тело, которое, казалось, в такие моменты уже не принадлежало ей, то предательское желание, что она тщетно пыталась заглушить голосом совести и здравого смысла, разве все это не делало ее достойной смерти? Они оба ее заслуживали. Он за свои преступления, а она… за то, что закрывала на них глаза, а в некоторых так и вообще была соучастницей…       В первый день осени Элла услышала пробежавшийся среди заключенных шепоток: — Они там что-то празднуют. — произнесла одна из девушек, делая акцент и скривившись на последнем слове. — Кажется, у одного из них день рождения. — А лучше бы день смерти. — с тихой ненавистью отозвалась другая. — Их всех следовало задушить в младенчестве или в утробе, вместе с их матерями, породившими таких мразей. Элла напряглась, вслушиваясь в эти, полные ненависти и отвращения слова. Ее сердце почему-то забилось чаще, а мысли замелькали в голове, как кадры старого кинофильма. Он говорил ей когда-то, что день его рождения странным образом совпадает с числом, нашитым на ее одежде, с ее номером. Эта информация поразительным образом отпечаталась в ее памяти, как, впрочем, часто остаются в ней глупые, ненужные мелочи, недостойные быть запомненными, в то время как что-то поистине важное и значимое стирается, превращаясь в расплывчатые пятна…       Элле захотелось выйти и посмотреть, что там происходит и чей день рождения они празднуют, хотя в глубине души она и так уже это знала…       Увидев его в окружении остальных солдат и офицеров, а так-же парочки надзирательниц, что вились вокруг с сияющими улыбками на лицах, она почувствовала себя здесь лишней и тут-же пожалела, что пришла.       Это было воскресенье, у заключенных был выходной, и некоторые из них тоже пришли поглазеть, а точнее выслужиться перед офицерами на празднике.       Фридрих казался довольным, он улыбался поздравлявшим его товарищам, но она знала, на сколько фальшивы все эти его улыбки и беззаботность, с которой он перебрасывался с ними любезностями. Рядом с ней он был другим. Он был с ней настоящим. Был человеком. А среди них… всего лишь эсэсовцем. — Герр офицер, поздравляю вас. — услужливым тоном, чуть ли не сгибаясь перед ним в поклоне протараторил один из заключенных, с еврейской звездой на груди. Неужто думал, что за это его сделают капо? За таких представителей своего народа Элле становилось стыдно. Хотя, а она то сама чем лучше? — Налить вам пива? — заискивающе склонив голову набок, с притворной улыбкой, допытывался мужчина, низенький и щуплый, красный и взмокший от волнения. Он уже протянул было руку к раскладному столу, расположенному в тени крыш бараков, на котором стояли легкие угощения и напитки, но Фридрих небрежно махнул пальцами в его сторону, не глядя, не удосуживаясь ответить, отгоняя его, словно назойливую муху, и тот, еще больше горбясь и кланяясь, поспешил к другим офицерам. Заметив ее, Шрайдер, очевидно, испытал какую-то неловкость из-за того, как повел себя, и подозвав все же к себе, уже более учтиво и мягко, перепуганного еврея, позволил ему наполнить свой бокал, наградив снисходительной улыбкой и кивком головы. И почему в ее присутствии ему хотелось быть… добрее? В кругу своих он был совершенно другим человеком. Его улыбка казалась беззаботной, он говорил то, что от него ждали услышать, и по его глазам никто бы из них не заподозрил в нем… той человечности, что просвечивала наружу, когда он оставался с ней наедине. — За именинника! — подняв бокал с пенистым напитком, Вернер отсалютовал ему. Они оба делали вид, что между ними ничего не изменилось, хотя в глубине души понимали, что это не так. Он подарил ему парочку книг, одна из которых, проиллюстрированная, даже была с личным автографом Гиммлера, в ней рассказывалось о том, как отличать недолюдей от арийцев, и была обязательна для прочтения в рядах СС. Хотел ли этим подарком Вернер напомнить ему о том, что он так бессовестно посмел забыть? — Двадцать один, прекрасный возраст. — заметил новый комендант, прибывший к ним недавно на смену Лорицу. — Самое время для того, чтобы обзавестись прекрасной молодой женой и подумать о пополнении численности немецкой нации. Фридрих почувствовал, как недвусмысленно посмотрела на него Грета. — Я хотел бы сначала послужить Рейху на поле боя. — его ответ явно не пришелся ей по душе, но зато вызвал одобрение у товарищей. — Похвально, унтерштурмфюрер. — согласился комендант. — Несомненно, у вас еще впереди и то, и другое. Некоторым по вкусу отсиживаться здесь, — он усмехнулся, бросив взгляд на молодых офицеров, так же недавно прибывших в лагерь, они старались делать вид, что сказанное их никоим образом не касается. — А вы храбро рветесь в бой… — Наш фюрер скоро расправится с Россией. — уверенно проговорил один из них. — Вы читали последние новости с фронта? — разговор принял более оживленное русло. — Наши войска уже в центре Сталинграда и прорвались к Волге! О потерях они, как всегда, умалчивали, с восторгом и гордостью обсуждая малейшее продвижение. Сколько безупречных арийских воинов должно пасть за этот чертов русский город, что носил имя их вождя?! Фридрих снова вспомнил о брате, с которым даже не смог проститься и холодная ярость подступила к его сердцу, сжимая его в тиски. Как может он и правда отсиживаться здесь, как трус, в то время, когда вершится история?! Когда тысячи его соотечественников проливают кровь вдалеке от Германии. Он мог бы попросить о переводе, наверняка, ему не отказали бы, мог бы отправиться туда и найти свою смерть в благородном сражении, искупить вину перед Рейхом и фюрером. Вот только… Он невольно скользнул взглядом по хрупкой фигуре еврейки, стоявшей поодаль. Она ведь не выживет здесь без него…       Еда, разложенная на столе, легкие закуски к пиву, словно магнитом притягивала взгляды присутствующих заключенных. Они провожали голодными глазами каждый кусок, отправляемый в рот, несомненно, желая ненавистным фашистам подавиться им, это читалось на их угрюмых лицах. Некоторые старались выслужиться, в надежде, что им что-то перепадет, но у немцев это вызывало лишь презрительный смех. — На, возьми. — переломив бутерброд, комендант игриво поманил стоящего поодаль еврея. Но когда тот несмело направился к нему, немец небрежным движением, тихонько свистнув, бросил его подбежавшей собаке. — Я обращался к Блонди. — подняв на растерянного еврея недоуменный взгляд возмутился он. — Ты подумал, что я предлагаю тебе? Все расхохотались. — Лучше накормить собаку, чем жида! — перефразировав Писание, один из солдат наклонился за упавшим под стол куском сыра, на который с жадностью уставился молодой еврей, очевидно понадеявшийся незаметно поднять его после окончания торжества, и, тоже свиснув, бросил собаке, поймавшей его на лету. Кто-то добавил, смеясь: — Не забудем же после банкета убрать остатки! Фридрих снова непроизвольно бросил взгляд в сторону Эллы. Несомненно, она тоже голодна, и этот факт мешал ему самому притронуться к еде. Он мог бы, к примеру, поручить убрать со стола именно ей, намекнув, что она может оставить что-нибудь себе, но он не посмел бы предложить ей подобное. Она не была такой, как все они. Ей не нужны были объедки с их стола и надкушенные яблоки… Она бы предпочла умереть с голоду, чем потерять окончательно свою гордость и человеческое подобие.       Немецкая овчарка по кличке Блонди, естественно, названная в честь собаки фюрера, метнулась в ее сторону, заставив сердце Фридриха замереть в груди, так как славилась своей агрессивностью и была натренирована хватать врагов. Ему уже приходилось видеть, как ее челюсти вгрызаются в плоть заключенных. Комендант только усмехнулся, не удосуживаясь подозвать ее к себе и Фридрих напрягся, услышав веселые смешки собравшихся, очевидно, уже предвкушающих приятное зрелище. Вопреки их ожиданиям собака остановилась у ног девушки и дружелюбно завиляла хвостом, обнюхивая ее юбку, будто выпрашивала угощение. Некоторые из солдат засмеялись, а комендант, недовольно поджав губы, свистнул. — Блонди, ко мне! — он, очевидно, ожидал другого исхода событий. Собака нехотя повернула голову и побежала к нему. Потрепав ее по холке, немец пожурил животное: — Что же ты, надеялась, что еврейка тебе что-то даст? У нее самой ничего нет, кроме того, что даем ей мы. Овчарка вилась у стола, в надежде, что хозяин наградит ее лакомым кусочком, но ее поведение, ее лояльность к расовым врагам, не заслуживала поощрения. Незаметным жестом подозвав ее к себе, Фридрих скормил ей с ладони остатки рыбного пирога. — А вы хорошо ладите с животными. — заметил комендант. — Блонди редко у кого ест с руки. — У меня в детстве была овчарка. — Фридрих улыбнулся, поглаживая ее по густой шерсти. — Они, как люди. Нужно просто уметь их понимать. — он заметил на себе пристальный взгляд Эллы. Она тоже почувствовала в этом некий символизм, в его словах и в немецкой овчарке, что ластилась у ее ног? Девушка смотрела, с каким мальчишеским озорством он забавляется с этим свирепым зверем, который рядом с ним превращается в игривого щенка. Тот ли это хищник, что по приказу нацистов готов терзать плоть таких, как она? Тот ли это хищник?… Он выглядел сейчас таким безобидным, таким…       Грета подошла к нему, опустившемуся на колени перед собакой, и улыбаясь, предложила ей угощение, но овчарка вдруг злобно огрызнулась, оскалилась, подскочив на месте, и девушка в испуге едва успела отдернуть руку. Угощение выпало на землю и собака тут же набросилась на него с жадностью и рычанием дикого зверя. — С ними нужно быть осторожным. — Фридрих поднялся с колен и, успокаивая напуганную немку, добавил: — Собака хоть и верный друг человека, но остается хищником. — У меня тоже была собака, — вставил кто-то из сидящих за столом. — Она была хорошо выдрессирована и обучена, но один раз, когда моя сестра наклонилась к ней и хотела потрепать за ухом, она вцепилась ей в лицо. Шрамы останутся с ней на всю жизнь. «Этой мымре тоже не помешала бы парочка.» — проскользнуло невольно в голове у Эллы. Фридрих когда-то насмешливо поинтересовался, не ревнует ли она. Возможно. Ей почти физически больно было видеть его рядом с этой блондинкой. Потому что она прекрасно понимала, именно с ней, или с другой, подобной ей, связано его будущее. А ведь она в глубине души уже, хоть в какой-то степени, считала его своим. Своим палачом и своим спасителем. Своим персональным адом, который иногда казался чем-то…иным. Как грязь может превратиться во что-то светлое и чистое? Никогда, никогда! И все же это единственное, что у нее оставалось, пока такая вот безупречная с его точки зрения арийка не отнимет у нее и это…       Она не отходила от него ни на шаг, и пока остальные продолжали говорить о правильной дрессировке собак, незаметно отведя его в сторону, произнесла, немного застенчиво улыбнувшись: — У меня есть для тебя подарок. Я вышила это для тебя. — протягивая ему платок с изображенной посредине свастикой и такими же, но помельче, вышитыми по краям, немка спросила. — Надеюсь, тебе нравится? — Да, это выглядит очень мило. Спасибо. — поблагодарил он ее, улыбнувшись в ответ, но подумал, что в целом вряд-ли тот ему пригодится, не станет же он сморкаться в свастику, в самом деле… — Может мы потом отпразднуем вдвоем? Вечером или… — на лице девушки было заметно волнение и Фридриху в очередной раз сделалось стыдно за то, что он не испытывает к ней тех чувств, на которые она рассчитывает, что эти чувства вызвала в нем еврейка, а не арийская женщина… Кто-то из солдат притащил аккордеон и он обернулся, когда зазвучала музыка. — Вечером я все еще буду на службе. — во взгляде Эллы, который он заметил на себе, ощущался упрек, и натянутая улыбка на его лице погасла. — Я все равно буду ждать тебя. Уверена, ты сможешь найти несколько минут, чтобы заглянуть ко мне. — в голосе Греты послышалась настойчивость. — Ну если только несколько минут… Она просияла от радости. Элла не могла слышать о чем они говорили, но улыбка на лице немки, то как близко они стояли друг к другу, все вызывало в ней странное чувство озлобленности, раздражения, непонятной обиды… — Кто-то из вас умеет петь?! — осведомился вдруг один из немцев, окидывая заключенных скептическим взглядом. — Кое-кто готов развлекать их не только песнями. — услышала она противный шепот за спиной. Девушка не обернулась, чтобы посмотреть, кто сказал это, но не сомневалась, что слова были адресованы ей. Они думают, что она пристыжено опустит голову или станет оправдываться. Но Элла, словно в подтверждение их слов, произнесла: — Я могла бы спеть. — она не знала, что подтолкнуло ее к этому, жажда привлечь его внимание, стремление доказать, что она не хуже проклятой немки, что она может дать ему то, чего не даст больше никто другой, показать, что она живая, она здесь, она тоже имеет чувства! Девушка слышала лишь, как гулко билось ее сердце, когда несмело выступила вперед, и тихо добавила: — Если вам будет угодно. Немец усмехнулся, смерив ее оценивающим взглядом и поинтересовался у стоящей рядом надзирательницы: — Что скажете, фройляйн? Она способна на что-то или … — Пусть споет! — поспешно вмешался Фридрих, не преминув зачем-то добавить: — Если хочет. Это последнее замечание вызвало смех у его товарищей. — Да кого волнует, чего она хочет? Еврейка будет делать то, что ей прикажут! У нее нет выбора. — смеясь добавил кто-то из них. И Фридрих вспомнил, как когда-то он и в самом деле не оставил ей выбора. Сейчас он всей душой желал, чтобы он у нее был! — Когда они делают это из под палки, это звучит пресно и уныло. — вмешался один из офицеров, а другой из его товарищей засмеявшись возразил: — Ты думаешь, что когда они улыбаются нам и изъявляют желание услужить, они втайне не желают всем нам сдохнуть? Остальные оценили справедливость и откровенность его юмора. — И все же они сдохнут гораздо раньше! — воскликнул кто-то. — Давай, пой! Только что-то веселое! Ее ноги подкашивались, а сердце готово было вылететь из груди. И зачем она только вызвалась это сделать? — «Юность прекрасна»? — несмело спросила девушка, лихорадочно перебирая в уме названия песен, которые когда-то знала. Немец с аккордеоном в руках кивнул и она запела, когда зазвучали первые аккорды. *Schön ist die Jugend bei frohen Zeiten, schön ist die Jugend, sie kommt nicht mehr. Bald wirst du müde durchs Leben schreiten, um dich wird's einsam sein, im Herzen leer Казалось, они не замечали ее, переговариваясь между собой, как не замечают декорацию, украшающую праздничный зал или звук вращающейся пластинки в разгар веселья. На их лицах то и дело мелькали улыбки, раздавались самодовольные смешки, пока она пела, принуждая себя растягивать губы в поддельной радости. Все явно были в приподнятом настроении. Если кто и бросал на нее мимоходом беглый взгляд, то он был исполнен презрения и насмешки. Какие еще чувства могла вызывать у нацистов еврейка, что развлекала их на празднике? Элла улыбнулась до боли в скулах, чтобы не заплакать, и быстро вдохнув воздуха, продолжила петь, не замечая, что слезы сами собой струились по ее щекам. Drum sag ich's noch einmal, schön ist die Jugendzeit, schön ist die Jugend, sie kommt nie mehr. Sie kommt, sie kommt nie mehr, kehrt niemals wieder her. schön ist die Jugend, sie kommt nie mehr. Вряд-ли кто-то из них презирал ее сильнее, чем она сама презирала себя. Как она оказалась здесь? На этом позорном месте. Исполняя, унизительную для себя, немецкую песню. Добровольно. В этот раз никто не приставлял дуло к ее виску, никто не заставлял ее петь на потеху врагам. Она сама пожелала сделать подарок одному из них, тому единственному, кто смотрел на нее, не отводя глаз, будто кроме них двоих здесь больше никого не было.       Фридриху хотелось, чтобы и вправду они остались одни в целом свете. Без расовых различий и условностей, без всех тех, кто их осудит… Она плакала. Как тогда, под дождем. Сейчас светило солнце, но слезы, поблескивающие на ее пушистых ресницах напоминали ему о той дождливой ночи… Она так-же закрывала глаза, чтобы не смотреть на него. Ему принадлежал только ее голос, подрагивающий, проникновенный, он касался самой его души, заставляя все внутри трепетать и плавиться, как плавится воск зажженной свечи. Голос. Что способен он делать с человеком! Каких глубин сердца он может коснуться… Если это какое-то еврейское колдовство, то почему оно действует лишь на него одного? «Душевный оргазм» — вспомнилось ему. Именно так назвал подобное состояние кто-то… из классиков? Нет, это был, кажется, человек, сидящий рядом с ним в Берлинской филармонии. Тогда Фридрих, еще будучи подростком, оказался там впервые, вместе со своими школьными товарищами, и, впечатленный до глубины души величием и чистотой музыки, убранства, роскоши мира, в который ему, простому немецкому мальчишке из рабочей семьи, вдруг посчастливилось попасть (конечно, лишь благодаря партии и фюреру!), чувствовал, как его кожа покрывается мурашками, а тело цепенеет в каком-то странном, безмятежном спокойствии. «Эта музыка - просто душевный оргазм!» — воскликнул кто-то за его спиной, обращаясь то ли к своей даме, то ли к самому себе, и Фридрих, повернув голову, с интересом взглянул на произнесшего эти слова, еще толком не осознавая в полной мере их значения… Сейчас он снова испытывал нечто подобное. Глядя на Эллу, он видел перед собой не еврейку, а девушку с чистым сердцем, хрупкую и прекрасную в своей уязвимости. Зачем его научили ненавидеть таких, как она и бороться с ними? И если уж научили, то почему у него это получалось так плохо?! Разве ее место здесь? Должно быть, произошла какая-то ошибка, ее не должны были сюда отправить! — Чего только эти крысы не сделают, чтобы выслужиться перед нами, да? — со смехом произнес кто-то из товарищей, заметив его внимание к поющей девушке. И, скривившись в насмешливой ухмылке, добавил, бросив на Эллу презрительный взгляд. — Надеется, что если будет лизать нам сапоги, то не отправится в печку. Это был один из новеньких молодых офицеров, что прибыли в лагерь недавно, уже после отъезда Лорица. Переведя на него глаза, Фридрих так и не смог заставить себя улыбнуться, хотя тот явно от него этого ждал. Проигнорировав его слова он снова обратил свой взор на девушку. Es blühen Blumen auf Flur und Halde, sie welken alle im Jahreslauf. Und so das Menschenherz verwelket balde und blüht zum zweiten Mal nicht wieder auf. — Жалкое зрелище. — хохотнул у него над ухом немец, перебивая слова песни. И сказанное им вызывало у Фридриха лишь раздражение, ему было противно, с какой интонацией это было сказано, противен был и сам паренек, слишком щуплый и значительно уступающий ему в росте, с трудом вписывающийся в стандарты СС. Такие, обычно, как раз и стремились «выслужиться» перед сослуживцами, доказать, что они достойны принадлежать к элите немецкого народа. Похоже, неверно истолковав его молчание, парень продолжил разглагольствовать о том, что, по его мнению, было понятно и близко любому из них. — Да, конечно, я тоже иногда люблю посмотреть, как они могут плясать и извиваться ради выживания. — засмеялся он. — Так стараются показать нам свою мнимую преданность и симпатию. — Любое создание под солнцем стремится выжить, в этом желании вряд-ли есть что-то удивительное. — вынужден был ответить Фридрих. — Конечно, это верно. — тут-же согласился с ним молодой немец. — Но не каждое создание этого заслуживает. — не дождавшись одобрения от собеседника, он продолжил. — Еврейка, что прислуживала моей матери, тоже была из таких. Чего она только не вытворяла, чтобы мне понравиться. — Фридрих заметил, краем глаза взглянув на рассказчика, какое удовольствие тот испытывает от одних воспоминаний об этом. — Можете себе представить, каждый раз, когда я бывал дома в отпуске, она встречала меня с цветами и натянутой до ушей улыбкой! Начищала до блеска мои сапоги, стирала белье… — он снова засмеялся, прищелкнув языком. — Мне стало любопытно, как далеко эта хитрая лиса пойдет в своих жидовских уловках. «Меня ведь не отправят в один из тех лагерей?» — как-то спросила она меня, подавая на стол. И я ответил, чисто из любопытства: «Зависит от того, насколько старательной ты будешь.» Потом было забавно наблюдать, как она из шкуры лезла и виляла хвостом, чтобы меня задобрить. Даже пела на нашей домашней вечеринке в честь дня рождения фюрера и заверяла всех, как сильно любит Германию. — он снова засмеялся. — И где теперь эта ваша служанка? — сухо поинтересовался Фридрих, и без того уже зная ответ. — Без понятия. — немец пожал плечами и усмехнулся. — Я тогда решил, что в честь дня рождения фюрера будет лучше отослать еврейку туда, где ей самое место. Кажется, ее тогда отправили в Аушвиц, но я точно не уверен… — Такова значит оказалась ваша благодарность? — он не удержался от колкости, растягивая губы в слабой усмешке. — Полагаю, пела она скверно. — Да ей медведь на ухо наступил! — расхохотался эсэсовец. — Так что, на другую благодарность ей нечего было и рассчитывать! Мы еще не знакомы. — вдруг спохватился он и, протягивая руку, отрекомендовался: — Хофманн! Можете звать меня Вольфгангом. — Шрайдер. — нехотя пожимая ему руку, молодой унтерштурмфюрер так и не удосужился добавить: «Можете называть меня Фридрихом.», еще раз не оправдав его ожиданий. — Да, — словно спохватившись добавил тот после недолгой паузы, неловко повисшей между ними. — С Днем рождения! — Спасибо. — Фридриху не хотелось продолжать с ним разговор, и он не мог этого не заметить. — Ну что ж, оставлю вас и дальше наслаждаться еврейским пением. — Вольфганг натянуто улыбнулся, прощаясь с ним кивком головы. — Был рад знакомству. — Взаимно. — Фридрих так-же кивнул ему, но не улыбнулся в ответ.       Элла все еще продолжала петь, исполняя другую, более грустную песню, и он подумал, что подвергает ее опасности, просто глядя на нее в упор, на виду у всех. Его внимание не укрывается от таких, как этот Вольфганг, от таких, как Вернер. Любой из них может наказать ее лишь за то, что она притягивает его взгляд, за то, что он смотрит на нее не как на грязь. Одно это кажется им подозрительным. И Фридрих вынудил себя отвести глаза в сторону…       Она в самом деле выслуживается перед ним? Сейчас и… каждый раз, когда позволяет ему… когда терпит его прикосновения. Просто хочет выжить. Как он сам заметил, к этому стремится каждое существо под солнцем. За что ему осуждать ее? За то, каким методом она это делает? Каждый выживает, как может, а она заслуживает жизни, в отличие от всех остальных, собранных здесь. Отчаянное желание помочь ей в этом, сделать все, чтобы она жила, победило в нем все предубеждения и чувство долга. Быть использованным еврейкой, которой нужно от него лишь одно… что может быть унизительнее для немецкого офицера? Фридрих не хотел думать об этом. Ведь в самом деле, не надеялся же он на то, что она питает к нему какие-то чувства? Она… она никогда не полюбит его! Она отдается ему по принуждению! — Не думал, что ты знаешь немецкие народные песни. — сказал он ей тихо, когда она закончила петь и столь же тихо намеревалась ускользнуть в тень, пока всеобщее внимание переключилось на девушек-надзирательниц, которые, смеясь, начали что-то отплясывать под звуки аккордеона. Фридрих действительно был удивлен. В прошлый раз она исполняла для него что-то свое, еврейское… — Моя мать пела их когда-то… — сейчас ему с трудом удалось бы вспомнить ее поющей, это было еще до смерти его сестры, до того, как она начала носить черное и до того, как в ее прическе появились седые пряди. Наверняка, после гибели Рудольфа их стало еще больше, как и морщин на ее лице… — Я родилась и выросла в Германии. — напомнила ему Элла, — Германия и моя родина тоже. — Но ты родилась в еврейской семье. — с нажимом произнес он, в очередной раз напоминая о разнице между ними. И тут-же пожалел об этом. Ее грустные, темные глаза смотрели на него так беспомощно, что каждый раз, глядя в них, он невольно чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, кем является. Воспользовавшись моментом, пока никто не смотрел в их сторону, он незаметно коснулся ее руки. — Знаешь, а ты бы могла стать певицей. — удивительно, но он тоже помнил, о чем она мечтала. — Твой голос… — искра воспоминания, проскочившая меж ними, будто обожгла их обоих, и, встретившись глазами, оба отвели их в сторону. — он не договорил, так и не сумев подобрать слова. — «Если бы нацисты не пришли к власти.» — хотела парировать девушка, но вместо этого лишь произнесла, опустив взгляд под ноги: — Я всегда боялась сцены. — Но не сегодня? — слегка изогнутая бровь, застывшее в глазах недоверие, смешанное с любопытством. Почему ему так хочется добиться от нее ответа? — Сегодня ты сама вызвалась спеть для нас. Помнится, это противоречило твоим принципам, — он будто испытывал ее на прочность, добавляя с нажимом. — Петь для нацистов. — Кому, как не тебе знать, что стало с моими принципами? — в ее дерзко вскинутых ресницах, в этих темных глазах, что смотрели с укором, обличая все его пороки, в стыдливом румянце, вспыхнувшем на щеках, читалось больше, чем она могла бы ему сказать. Заметив, что один из солдат на них смотрит, девушка кинулась к столу и, торопливо наполнив его бокал, протянула немцу. Ее рука дрожала. Солдат отвернулся, не заметив ничего необычного, лишь еврейку, что прислуживает офицеру. Фридрих улыбнулся, оценив ее сообразительность и, приняв бокал из ее руки, снова легонько коснулся ее пальцев. — Я знаю, что вынуждает тебя переступать через них. Но нет нужды так уж стараться. — проговорил он вкрадчиво. — Я уже не пристрелю тебя, если не споешь для меня песню или не станешь делать вид, что тебе нравятся мои прикосновения. — теперь жар прилил и к его щекам, а сердце пропустило удар, когда еврейка в ответ на его прямолинейность спросила с вызовом: — В самом деле? А что же стало с вашими принципами, герр Шрайдер? С вашей яростью к расовым врагам? «Их разрушила одна проклятая еврейка!» — хотел сказать он, но Грета, которая снова оказалась рядом, оставив свою подругу, с которой увлеченно о чем-то перешептывалась, с Вернером, помешала ему это сделать. — Налей и мне еще пива! — бросила она Элле, удостоив девушку лишь беглым взглядом. Ее раскрасневшиеся щеки и оживленность во взгляде говорили о том, что она и так уже выпила лишнего. — Хильда сказала мне, что ее двоюродная сестра разводится со своим мужем. — принялась она рассказывать Фридриху. — Можешь себе представить? Он оказался на половину евреем! — Зачем же она за него выходила? — Фридрих старался не смотреть на Эллу, которая, слегка склонившись над столом, наполняла ее бокал. — Конечно, она не знала об этом, когда выходила за него. Никто не знал. Этот мошенник подделал свою родословную! — Грета выглядела взволнованной. Усевшись за стол, она взглянула снизу вверх на Фридриха, все еще продолжавшего стоять. — Он не был похож на еврея, у него голубые глаза. Подумать только, а ведь у них родился ребенок, ребенок с еврейской кровью! Хильда теперь, конечно, не может общаться с сестрой. Это такое пятно… — она с нетерпением выхватила бокал из рук Эллы и сделала несколько глотков. Один из офицеров, заслышав их разговор, добавил: — Нужно очищать наш народ от таких пятен. Тот, кто продолжает водиться с расовыми предателями и жидами, и сам уподобляется им. Мой лучший друг детства тоже связался с еврейкой. Как только я узнал об этом, принял соответствующие меры. Неважно, кто это, друг, сестра, мать… Германия превыше всего! — Германия превыше всего. — повторил Фридрих, поднимая бокал. На его лице отразилось смятение, а глаза избегали прямого контакта с товарищем.       Только сейчас Элла поняла, насколько он одинокий. Насколько одинокий каждый из них. У них ведь нет ничего настоящего. Ни дружбы, ни любви, ни свободы. Она сама, хоть и была фактически рабыней, являлась более свободной, чем любой из них! Их ценят и уважают, пока они способны выполнять свой долг и приказы, их женщины любят их, пока они здоровы, кровожадны и полны сил, пока они соответствуют образу идеального арийского воина, а их друзья готовы застрелить их, если они перестанут быть таковыми. И ей стало вдруг так грустно, так жаль его, этого несчастного, глупого нациста, обреченного на вечное одиночество. Сколько еще он сможет выполнять приказы и играть роль бездушной машины? Как скоро они все увидят в нем эту усталость и признают испорченным, недостойным? Что будет с ним тогда? Он ведь уже для них испорчен. Из-за нее. Из-за того, что делает для нее. Из-за своих странных чувств к ней. Иметь сердце, наверное, это уже непростительный дефект для них, то, чего они друг другу не прощают. Что они сделают с ним, если застанут вместе с еврейкой? Пристрелят, как собаку? Наверняка, для него такой вариант оказался бы предпочтительнее, нежели оказаться заключенным, вроде нее самой. Он бы предпочел унижению смерть. И Элла была уверена, что ни один из его, так называемых, товарищей, не проявил бы сочувствия, а Грета, что так рьяно изображает влюбленность и смотрит на него томными глазами, первая бы скривилась в отвращении к расовому предателю и, вероятно, в тот же день переключила свое внимание на другого арийца, более достойного. Они ничего не знают о настоящей любви, о чувствах, о верности, а те, почти животные, брачные игры, в которые они играют, были просто омерзительны. Стоило только вспомнить Вернера с Хильдой… — Вот она, вся суть вашей идеологии. — шепнула она ему, по приказу одного из офицеров убирая грязную посуду. — Ты ничего не знаешь о моей идеологии. — так-же тихо, не глядя на нее, ответил Фридрих, прохаживаясь вдоль стола. Девушка горько усмехнулась тому, что он считает все это нормальным, естественным… — Напротив, я знаю о ней больше, чем хотелось бы. Зачем она жалеет его? Как может испытывать к нему какое-то сочувствие?! Разве он его заслуживает? — Я буду ждать тебя на нашем месте. Приходи, когда стемнеет и все разойдутся. — он сделал вид, что сосредоточен на музыке. Парень с аккордеоном продолжал играть что-то примитивно веселое, и собравшиеся вокруг него солдаты и офицеры, уже изрядно захмелевшие, пели невпопад, к счастью, не замечая ничего вокруг. Видимо, Шрайдер хотел сделать себе еще один подарок, взяв с нее не только песню… Элла отвела взгляд и поспешила проскользнуть мимо него с подносом в руках. «Кое-кто готов развлекать их не только песнями.» Девушка уже не знала, кто она. Она проваливалась в этот омут все глубже… Будь что будет. Все равно она не выйдет отсюда живой. И он, скорее всего, тоже… — Твои товарищи убьют тебя, если узнают… — в который раз напомнила она ему, когда пришла, незаметно пробравшись между бараками и спустившись по узкой лестнице, в подвал. Он уже ждал ее. — И правильно сделают. — на его лице промелькнула тень улыбки. — Наш народ нужно очищать от таких пятен. Элла лишь покачала головой и усмехнувшись, грустно добавила: — Какая прекрасная идеология… — она заставила себя замолчать, чтобы не высказать снова все, что о нем думает, о его бесчеловечных взглядах и бездушности его единомышленников. В этот день ей почему-то не хотелось говорить ему злого. В самом деле, даже такой, как он, имеет право на небольшой праздник, не омраченный упреками и напоминаниями о том, кто он есть. Они смотрели друг на друга молча, и бледный свет луны, проникавший в узкое окошко наверху, отбрасывал причудливые тени. Элла принялась медленно расстегивать пуговицы на платье. — Не нужно. — его пальцы коснулись руки девушки, останавливая ее. Она подняла глаза, недоуменно взглянув на немца. — Разве не для этого ты позвал меня сюда? — Я просто хочу побыть с тобой. — он видел непонимание на ее лице и оно ранило его. — Ты думаешь, будто мне от тебя нужно только одно? Это не так. Насколько бы все было для него проще, если бы вожделение было единственным, что он к ней испытывал. — А что еще тебе от меня нужно? — несмело спросила девушка. — Что еврейка может дать арийцу? Видимо что-то да может. Если бы он только знал, если бы мог понять, что именно, что такого было в ней, заставляющего его сердце плавиться, как воск! Ни с кем еще он не испытывал ничего подобного… — Я устал сегодня. — вместо ответа произнес Фридрих, отошел к столу и зажег, стоявшую на нем старую лампу. Ее мерцающий, тусклый свет немного рассеял полумрак. — Весь этот шум, веселье, дурацкие поздравления… Праздники всегда раздражают. А с тобой по крайней мере тихо. — Многим этот шум и веселье нравится. Даже среди крови и страданий. — не смогла удержаться Элла. — Только не мне. — Как ты праздновал свой день рождения раньше, до войны? — ей почему-то вдруг стало любопытно. — Я не привык его праздновать. У нас в семье этому не уделяли особого внимания. — Почему? — удивилась она. — Или в нацистских семьях принято праздновать только день рождения фюрера? Фридрих не мог не улыбнуться ее словам. — Каждый день рождения приближает нас к смерти. Девушка посмотрела в его глаза … — Мрачная философия. Вполне в немецком духе… — Она навевает на тебя тоску? — Вряд-ли какая либо философия могла бы навевать на меня столь же сильную тоску, как место, в котором я нахожусь и условия в которых я нахожусь. — сам его вопрос показался ей наивным и глупым. — Если я теперь и плачу из-за чего-то, так точно не из-за «Страданий юного Вертера». — Ты плакала из-за «юного Вертера»? — Казалось, ее слова удивили его и в то же время позабавили. — Это была одна из моих любимых книг. — сказала она, и Фридрих вспомнил, как еще школьником зачитывал ее до дыр, проникаясь до глубины души переживаниями главного героя. — И я была впечатлительной. — призналась девушка. Когда-то грустная книжка действительно могла заставить ее плакать и сопереживать героям. Тогда она и представить не могла, что ей самой придется пройти события, гораздо более ужасные, чем могла описать любая из книг, что на ее глазах будут убивать и мучить людей, что жизнь, как таковая, перестанет иметь ценность. — И да, мне нравилась немецкая литература, если ты об этом. — добавила она, читая на его лице насмешливый вопрос. — До определенного момента. — Когда ты поняла, что мы не только философы и поэты, но и воины, способные очищать свою землю огнем и мечом, если того требует необходимость и долг. — закончил он за нее, будто специально провоцируя на вспышку негодования. Но Элла сдержалась, давно уже привыкшая к его бахвальству … — Мы? С какой легкостью и самонадеянностью ты приписываешь себе достижения немцев, живших задолго до этого, позорного для Германии времени, немцев, которые не имели к тебе и твоей идеологии никакого отношения, немцев, которые были гуманистами. Уверяю, любой из них презирал бы тебя и считал бы своим долгом бороться с такими, как ты. — в ее словах звучала неприкрытая ирония. — В самом деле? — Фридрих скептически изогнул бровь, а в уголке его рта затаилась насмешливая ухмылка. Приблизившись к девушке и не сводя с нее пристального взгляда, он с выражением, чеканя каждое слово, прочитал: —* Schwere Ketten drückten alle Völker auf dem Erdenballe Als der Deutsche sie zerbrach, Fehde bot dem Vatikane, Krieg ankündigte dem Wahne, Der die ganze Welt bestach. От его голоса по ее телу побежали мурашки, а холод его голубых глаз, впившихся в нее … прожигал ее насквозь. С трудом перехватив дыхание и отчего-то забыв, что намеревалась сказать, она дрогнувшим голосом напомнила ему: — А еще Шиллер писал, что величие немца не в том, чтобы побеждать с помощью меча. Эти строки ты почему-то забыл. Вы умеете извлекать из контекста лишь те слова, что тешат ваше самолюбие… — Мне незачем тешить свое самолюбие. Я знаю, что любой из великих немцев прошлого разделил бы мои взгляды. Любой из них был бы национал-социалистом, родись он в наши дни. — Ты правда в это веришь? Как и в то, что вы освобождаете мир от каких-то цепей? — задала вопрос девушка. — Конечно, в этот раз от цепей мирового сионизма, как я могла забыть… — он проигнорировал ее слова, продолжая смотреть на нее, в этот раз почти с нежностью. И Элла, не выдержав, спросила напрямую: — Как ты можешь испытывать что-то ко мне и при этом продолжать ненавидеть мой народ?! Всех этих людей вокруг… — Для меня ты не одна из них. — она заметила в его голосе раздражение. Как отчаянно он стремился об этом забыть. — Хочешь ты того или нет, но я еврейка. — К сожалению. — вынужден был признать немец. — И все же ты здесь, со мной… и чувствуешь то, что тебе запрещено… Она попала в цель. Видела это по его глазам, полным мучительной, отчаянной безысходности. — Спой для меня. — попросил он вдруг, почти робко, с нежностью глядя на нее. — Пожалуйста. В этот раз только для меня. — и зачем-то добавил. — Ты не обязана этого делать, если не хочешь. Элла промолчала и он мог лишь гадать, что значило это ее молчание. Она, так-же ничего не сказав, подошла к столу и погасила лампу. — Ладно. — произнесла тихо. — В моей семье говорили, что в день рождения нужно исполнять желания. Фридрих снова зажег лампу. — Я хочу видеть тебя. — усевшись на краешек стола, он в ожидании взглянул на нее, сняв фуражку. Нашитый на ней череп зловеще блеснул в тусклом свете. — Нет. — Элла погасила лампу с позабавившей его решительностью. Она ожидала, что он настоит на своем, опять зажжет ее, разозлится на нее за то, что посмела перечить. Еврейка должна быть покорной вещью и знать свое место. Однако, этот порыв детского своенравия не разозлил его, напротив, показался каким-то милым, стирающим границы между ними… Как будто он не надзиратель, а она не заключенная. Как будто у нее нет причин его бояться…       У Эллы в голове не осталось ни единой мысли, она тщетно пыталась вспомнить хоть что-то, что можно было бы спеть, но на ум пришли лишь нелепые строчки какой-то старой немецкой песни, она не могла припомнить, где слышала ее, ужасно глупой… *Die Welt ist groß, die Welt ist klein. — ее собственный голос казался ей чужим. — Ich gebe zu, es mag so sein. Die Welt ist groß. - O, wärst du mein! Ich hab dich lieb! - Die Welt ist klein. — То ли из-за волнения, то ли из-за того, что она старалась петь, как можно тише, боясь, что кто-нибудь может услышать, он срывался и дрожал. Die Welt ist klein, die Welt ist groß. Ich suche wieder bei dir Trost. — даже в темноте, отойдя подальше от падающих из окошка бликов лунного света, она кожей чувствовала на себе его пронизывающий взгляд. — Die Welt ist groß, die Welt ist klein. Schließ mich in deine Arme ein! — она замолчала, запнувшись и забыв слова, беспомощно вглядываясь в темноту. Почему петь для него одного оказалось сложнее, чем для всей их мерзкой нацистской своры?… Фридрих зажег свет и в его лучах она почувствовала себя обнаженной. Подойдя к ней, он осторожно приподнял ее подбородок. — Ты снова плачешь. — констатировав факт, он едва ощутимо коснулся кончиками пальцев ее мокрой щеки. — Я ублажаю нацистских убийц. — тихо проговорила девушка, взглянув ему в глаза. И в этот раз он почувствовал в ее голосе больше ненависти к себе самой, чем к нему. — Только одного. — полушепотом поправил ее немец. — Этого достаточно. Мои родители отвернулись бы от меня, если бы видели, что я делаю. — Мои тоже, поверь мне. — Фридрих аккуратно притянул ее к себе, заставив положить голову ему на плечо, и обнял ее. — В твоей семье все такие же нацисты, как ты? — ее спонтанный, по детски наивный вопрос заставил немца улыбнуться. — Националсоциалисты. Как и все, уважающие себя, немцы. — это должно было прозвучать жестче, и наверное так и прозвучало бы, если бы за этими словами не последовал легкий, едва ощутимый поцелуй в макушку… Он ведь может позволить себе это в день рождения? Элла не могла видеть, но она была уверена, что это был именно поцелуй! Он нежно коснулся губами ее волос…       Грета ждала его до позднего вечера, пока на небе не взошла луна, осветив лагерь тусклым светом. Ее рабочая смена давно закончилась и она, раздосадованная, уже собиралась уходить, когда одна из заключенных обратилась к ней с просьбой. — Фрау надзирательница, можно вам кое что сказать? — Чего тебе? — раздраженно отмахнулась немка. — Ты уже должна быть в своем бараке! Или не слышала отбоя?! — Я думаю, вам интересно будет это узнать. — девушка явно не собиралась уходить, и ее нахальство еще больше бесило Грету. — Это касается одного из офицеров. Немка удивленно взглянула на нее. — Одного из офицеров? О чем это ты? — Да, один из ваших офицеров завел роман с еврейкой. — Что ты такое говоришь?! — возмутилась Грета, едва не подскочив на месте. — Ты хоть соображаешь, что несешь?! — Клянусь вам, это чистая правда! — девушка, казалось, испугалась ее гнева, но поняв, что немка все же готова ее выслушать и не причинит вреда, торопливо продолжила: — У нас в бараке уже все об этом знают! Он приносит ей еду и она все время бегает к нему на свидания, думает, что этого никто не замечает! И сегодня на празднике так старалась, из шкуры лезла… — О ком ты говоришь?! — не выдержала Грета. — Да об этой, что пела, о ком же еще… — О ком из офицеров ты говоришь?! — перебила ее немка. Ее взгляд сделался суровым, а на лице отразилось нетерпение. — Так об этом же, ну у которого сегодня день рождения…