Часть 26

— Как ты смеешь?! — У Греты перехватило дыхание. — Как ты смеешь клеветать на немецкого офицера?! — обычно сдержанная и хладнокровная, она почувствовала, как кровь горячей волной прилила к ее щекам. — Клянусь вам, я не вру! — затараторила еврейка, опасливо отступив на шаг и побледнев. — Я сама видела, как он с ней… — Звонкая пощечина вынудила ее умолкнуть. — Еще слово и отправишься в крематорий. — прошипела Грета сквозь зубы. Она готова была услышать чье угодно имя, она могла бы усомниться в любом другом, но Фридрих… он находился вне всяких подозрений. Он был воплощением нордического совершенства, арийским богом во плоти, он представлял собой все идеалы национал-социализма, и даже подумать о нем подобным образом казалось ей преступлением. — Ты забыла свое место. Так я тебе напомню, где оно. — она потерла пальцы, неприятно покалывающие после удара, в который вложила слишком много неконтролируемой злости и которым, вероятно, причинила себе самой больше болезненных ощущений, нежели этой грубой толстокожей девке. — Думаешь, что можешь безнаказанно порочить имя офицера СС?! Ты всего лишь грязная крыса, и живешь только потому, что мы тебе позволяем… — Простите меня. — заключенная испуганно попятилась, опуская голову и боясь поднять глаза. Ее самоуверенность, как ветром сдуло. — Я, наверное, ошиблась. Мне просто показалось, что… — Замолчи! И не смей мне больше на глаза показываться! — ей было противно слышать эту мерзкую ложь, противно смотреть на жалкое, перепуганное создание, готовое на что угодно ради своих низменных целей. Вероятно, таким образом еврейка намеревалась за что-то отомстить своей более удачливой соседке. Ей часто приходилось видеть, как эти твари оговаривают друг друга и дерутся за лишний кусок хлеба. Как они готовы выслуживаться и лебезить, чтобы выжить. Для них нет ничего постыдного, нет ничего, через что они не могли бы переступить. Просто животные, не знающие ничего о чести и верности. Они даже не могут себе представить, насколько ничтожны в глазах таких, как Фридрих, в глазах тех, кто искоренил в себе любой намек на слабость и малодушие. Даже в самой болезненной, извращенной фантазии невозможно было бы вообразить, будто такой, как он, мог обратить внимание на одну из них. Тот, чья кровь безупречно чиста и холодна, как и голубизна его глаз, в ком не способна разжечь страсть даже равная ему… Да, над словами этой глупой еврейки можно было бы посмеяться от души, если бы они не вызывали столь сильного чувства отвращения. Грета чувствовала себя так, будто ее облили грязью. Нет, она не может допустить, чтобы подобные мерзкие слухи пошли дальше. Конечно, никто, находящийся в здравом уме, в них не поверит, но лучше будет пресечь их на корню. Она решила, что завтра же поговорит об этом с Хильдой, ее недавно повысили, теперь она была главной надзирательницей и лично отбирала заключенных для газовых камер и эшелонов в лагеря смерти. Она была невероятно рада такому повышению и с гордостью говорила о том, как наведет здесь порядок и заставит еврейских крыс ходить по струнке.       Встретившись с ней, Грета намекнула, что если та собирается кого-то приструнить, то стоит начать с одной не в меру болтливой жидовки. Хильда поинтересовалась, что именно она болтает. — Да так, ничего особенного, дерзит все время. — что-то остановило ее, не дав упомянуть истинную причину. Даже говорить о таком казалось ей оскорблением его чести… — Нельзя позволять им вести себя подобным образом. — Хильда самодовольно поджала губы. — А то еще чего доброго, возомнят себя людьми. — она рассмеялась, заставив Грету почувствовать себя еще более удрученной и подавленной. Видя, что приятельница в хорошем расположении духа, она поинтересовалась, есть ли тому причины. И Хильда рассказала ей, что Вернер сделал ей предложение. — Можешь меня поздравить, теперь я стану замужней фрау! — продемонстрировав Грете свое обручальное кольцо, она, смеясь, как девчонка, добавила: — Вот уж мои обрадуются. — Это чудесно! Я тоже очень рада за тебя. — Грета постаралась выдавить улыбку. — Мать все время твердит мне, что все должно быть правильно, как подобает. — засмеялась Хильда. — Конечно, она не знает, что мы с Вернером уже и так, как муж и жена. — многозначительно взглянув на подругу, она спросила: — А как у тебя с Фридрихом? Грета сжала зубы. — Мы не спешим пока-что. — и зачем-то добавила. — Запиши-ка в свой список смертников еще одну жидовку. Ту певичку, что выслуживалась на празднике…       Фридрих чувствовал себя с ней почти счастливым. Позволив ей вольность перечить ему, позволив себе определенную мягкость в обращении с ней. Ему казалось, что это сделало их ближе. Что она уже не смотрит на него с тем затаенным ужасом и отвращением, как было раньше. И ему нравилось обманывать себя. Нравилось воображать, будто она тоже испытывает к нему что-то, видит в нем нечто большее, что он для нее не один из… тех, остальных, кого она считает бездушными монстрами, что он чем-то отличается для нее. Вот только чем? Возможно, хотя бы тем, что любит ее. Она ведь знает это. Пользуется этим его чувством сполна. Если бы только не те проклятые мысли, навязчиво напоминающие ему о невозможности такой любви, о неизбежном конце их безумной связи. Да, если бы не это, Фридрих мог бы быть счастлив… Впервые за долгое время. Ему не хотелось умереть. Ему хотелось жить, чтобы защищать ее, чтобы заботиться о ней, чтобы смотреть в ее глаза… То, что он чувствовал, было непохоже ни на что, испытанное прежде. Желание видеть ее преобладало над желанием обладать ею. Удовлетворение, нет, какая-то, почти детская радость от разговоров с ней, это наполняло его трепетом жизни. Если это отнять, то что останется? Лишь пустота. Бездна, в которую он боялся заглянуть. Это то, во что превратилась его душа здесь. И если бы не Элла, он бы уже вообще забыл о наличии у него таковой. — Как прошел твой день? Все в порядке? — интересно, что он имеет в виду. Забавно было видеть беспокойство в его глазах. — Как обычно проходят дни заключенных? — Элла вскинула на него вопросительный взгляд и не дожидаясь ответа добавила. — Если ты спрашиваешь, не побили ли меня сегодня или не подвергли другим унизительным наказаниям, то нет, все в порядке. — Хорошо. Я рад это слышать. — Фридрих предпочел пропустить мимо ушей ее колкость. — А как прошел твой день? — в ее словах все еще слышалась ирония. — А как обычно проходит день надзирателя? — Он решил ответить тем-же. — Я предпочту не спрашивать дальше… — Элла заметно стушевалась и потупила взгляд. — Не беспокойся, я сегодня никого не убил. — успокоил он ее, догадавшись, о чем она подумала. — Мы не занимаемся этим каждый день в качестве развлечения перед обеденным перерывом. Девушка многозначительно хмыкнула. — В самом деле? Какое утешение. — Я принес тебе кое-что. — он улыбнулся, заметив, как заблестели ее глаза. Если вначале она брезговала принимать подачки из рук нациста, потом делала это скрипя зубами, то теперь с трудом сдерживала радость, завидев в его руках какой-то сверток. — Что это? — ее взгляд непроизвольно скользнул к его рукам, заложенным в карманы галифе. Девушка старалась придать своему голосу невозмутимости, но в нем отчетливо проскальзывало нетерпение. Он знал, как голодна она бывала после работы. — Не знаю, поищи сама. — он демонстративно вынул пустые руки из карманов и сложил их за спиной, сделав шаг в ее сторону. Похоже, еврейка не была настроена на подобные шутки и скорее восприняла его игривость, как издевку. Ее губы дрогнули, а подбородок горделиво приподнялся. Девушка не сдвинулась с места, окинув его взглядом, полным упрямой, гордой решимости. Фридрих усмехнулся. — Ладно. — протягивая ей спелое яблоко, он заверил девушку. — В этот раз не надкушенное. И я не собирался над тобой потешаться. — Спасибо. — она нерешительно взяла его из рук немца. То, как она всегда благодарила его за такую малость, при том, что в целом-то ненавидела его и часто не стеснялась в выражениях этой ненависти, казалось ему до странного забавным. — Поешь. — настоятельно кивнул он, видя, как еврейка несмело поглядывает на яблоко. — Я принес его тебе не для того, чтобы ты на него смотрела. — Элла медленно откусила от него небольшой кусочек, все еще испытывая неловкость. — Это из сада нашего блокфюрера. Он заверяет, что его жена выращивает самые вкусные яблоки. Их дом недалеко от лагеря. — он не знал, зачем рассказывает ей это, казалось, что эта информация заставила взгляд девушки потускнеть. Но яблоко она все же с аппетитом доела, тихо добавив, что оно действительно очень вкусное. — В саду моих родителей тоже были такие. — молчание, повисшее между ними после этих ее слов, давило на него непонятным чувством вины. — Если хочешь, я принесу тебе еще. — он понимал, что это прозвучало глупо, но не нашел ничего лучше, и подойдя к ней, едва ощутимо коснувшись ее лица, добавил: — Сколько захочешь. Сколько захочешь. Чего захочешь. Только не смотри с такой болью. — И все же это не будут яблоки из нашего сада. Уже никогда. Он глубоко вдохнул, на миг прикрывая глаза, и притянул ее к себе, чувствуя, как подрагивают ее плечи. — Я не могу вернуть тебе твой дом и семью. Если бы мог, я бы это сделал. Почему эти слова оказались так важны для нее? Почему они заставили что-то внутри перевернуться? Замерев в его руках, она молча слушала его тихое дыхание и стук сердца. И это казалось ей чем-то гораздо более страшным и непростительным, чем та грязная близость, к которой он ее принуждал поначалу. То, что происходило между ними сейчас - уже совсем не было похоже на принуждение и насилие, оно даже не было похоже на что-то вынужденное… На что же это было похоже? Слушать стук сердца нациста, который обнимает ее с такой нежностью… Перебирая пряди ее вьющихся волос, Фридриху казалось, что время замедляет ход, что ничего вокруг не существует, что они здесь вдвоем, а все остальное какой-то вымысел… Он ласкал ее плечи, и она позволяла целовать себя, не отворачивалась, умело делая вид, что ей приятно… Если это все обман, то что вообще в его жизни было настоящего? После очередного заурядного дня службы, после всего, что он должен был исполнять, после всех тех, перед кем ему приходилось изображать безупречного немецкого воина, жестокого и хладнокровного, встречи с ней были для него чем-то настолько сокровенным, будто он попадал в другую вселенную, в которой было место для чего-то светлого. После встреч с ней его жестокость трескалась, как хрупкий лед под неосторожными шагами. И вся его холодная нордическая кровь бурлила в жилах, обжигая его изнутри, не давая возможности остаться прежним. Он закрывал глаза, когда целовал ее. И эта незначительная мелочь почему-то не укрылась от ее внимания, показавшись нелепо милой, как и все его романтические замашки, что должны были вызывать в ней презрение и смех, но уже не вызывали… Сама же девушка втайне рассматривала его и опасалась, что он это заметит. Безупречно четкая и тонкая линия его скулы, словно фарфоровая кожа, опущенные ресницы казались вблизи особенно пушистыми… Она глубоко вдохнула, когда его пальцы медленно заскользили по ее телу. На мгновение отстранившись от нее, он принялся расстегивать пряжку своего ремня, а она, скользнув по нему взглядом, вдруг поймала себя на мысли, что хотела бы увидеть его без одежды, полностью. Должно быть, он прекрасен, как те статуи из мрамора, что она видела раньше в музеях. Его натренированные мышцы, ощущавшиеся под кителем, когда он напряженно припадал к ней, были твердыми и… Элла, смутившись собственным мыслям, покраснела, отведя взгляд. Как смеет она думать о его красоте? Она должна… должна… что? Ненавидеть его? Но разве она и так не достаточно сильно его ненавидит? Он заметил, что ее глаза мокрые от слез. Неужели он снова причинил ей боль? Фридрих принялся целовать эти соленые дорожки на ее щеках, чувствуя, как она вздрагивает, пытаясь сдержаться от громких всхлипываний. — Я делаю тебе больно? —  Девушка покачала головой, прикрыв ресницы и пытаясь подавить в себе рыдание. Разве может он ее понять? Он дает ей все, что только может. Он ласков с ней. Он бережет ее от смерти и чего-то похуже. А она просто его. Пока ему не надоест. Пока жизнь не повернется иначе. И не разведет их окончательно в разные стороны. Станет ли он скучать по ней, по своей любимой игрушке, когда ее у него отнимут? В любом случае он не сделает ничего для того, чтобы этого не случилось. Не сможет, даже если бы и захотел. У них нет будущего. Он, конечно, не думает об этом. Ему это ни к чему. Он наслаждается моментом. А что ждет ее в итоге?  — О чем ты думаешь? — зачем-то спросила она его после, когда все закончилось, перехватив его взгляд, слепо устремленный куда-то в стену. Он казался расслабленным и умиротворенным, и она боялась нарушить этот шаткий покой, боялась спугнуть то хрупкое подобие счастья, которое вообще могло быть им доступно.                    — Как было бы хорошо, если бы ты родилась немкой. — тяжело вздохнув произнес он, переводя взгляд на Эллу. Он смотрел на нее с нежностью и тоской, а его рука мягко поглаживала ее обнаженное плечо.  Они впервые лежали так вместе, примостившись прямо на дощатом полу. Он подстелил свой китель ей под спину и девушка подумала о том, каким грязным и измятым он будет.  — Или же, — тихо добавила она. — Если бы ты родился евреем. — Элла сама не знала, кто ее дернул за язык сказать это, но она просто не могла удержаться и промолчать, тут-же пожалев о своем необдуманном порыве. Лицо Фридриха сделалось жестким, губы сжались в тонкую линию. Он встал, вынуждая ее поднять голову с его груди, и принялся одеваться, больше не глядя в ее сторону. Элле стало холодно и она обхватила плечи руками, чувствуя, как все ее тело покрывается гусиной кожей.    — Родиться немцем - высшая честь и награда. — сухо проговорил он, застегивая пряжку ремня. — И я не променял бы это ни на что другое. — Да? В таком случае ты должен быть счастлив! — выпалила она ему в спину. Фридрих не обернулся, не взглянул на нее, уходя. И его молчание будто обожгло ее, заставило сжаться, закрывая лицо руками.       Она работала, думая как раз о том, что давно не видела его, когда за ней пришли. Они не сказали, куда забирают ее и для чего, просто велели следовать за ними. Надзирательница и несколько солдат. Элла заметила, с каким остервенением и яростью они сжимали в руках свое оружие. Будто надеялись, что она воспротивится, будто надеялись, что им представится возможность его применить. Был ли и Фридрих таким, как они? До встречи с ней он так-же сжимал оружие и смотрел бесчеловечно холодно?       Девушка заметила, бросив работу, она перебирала женскую одежду, платья, фартуки, ей попалась вдруг среди них детская игрушка, что была в кармане юбки, потрепанный зайчик, с грустными бусинками-глазами, возможно, доставшийся ребенку еще от бабушки, что Мария посмотрела на нее с сочувствием и ужасом в глазах, выронив из рук коробку с вещами. — Шагай вперед, не оглядывайся! — скомандовала надзирательница. — подгоняя ее в спину. Элла чувствовала, что что-то не так, ее сердце бешено трепетало в груди, предчувствуя беду. Оглядываясь по сторонам, она видела лишь таких-же заключенных, женщин и мужчин, которых согнали в кучу непонятно зачем, и надзирателей, что их сопровождали. Среди них не было Фридриха. Уже несколько дней она не видела его. Он исчез, не приходил к ней, не появлялся, как будто забыл о ее существовании, как будто сам был лишь мрачным призраком в ее жизни. — Куда нас ведут? — услышала она чей-то обеспокоенный голос. — Сначала в душ. А потом на новую работу. — отозвалась надзирательница, грубо, сухо, не глядя на них. Их вывели за ворота лагеря…       Вернувшись из Берлина он первым делом хотел убедиться, что с ней все в порядке. Какое-то странное чувство не давало ему покоя. Все время, проведенное в поездке, он не мог найти себе места, как будто что-то съедало его изнутри. Отправив его отвезти документы, комендант рассчитывал, что он сумеет произвести хорошее впечатление на высшее руководство. Так оно и было, его даже попросили задержаться и пригласили принять участие в партийном собрании. Но он не чувствовал прежнего воодушевления от встречи с товарищами, от пламенных речей фюрера, он больше не был среди них своим… Потому что запятнал себя любовью к ней…       Фридрих не мог понять, что именно так тревожило его, но какое-то непонятное, смутное беспокойство охватывало все его существо. Хотелось поскорее увидеть Эллу. В их последнюю встречу он ушел молча, ничего не сказав ей. А потом просто исчез, не предупредив о своей отлучке. Вероятно, за это время она совсем изголодалась и… наверняка думала, что он забыл о ней, что ему все равно. Если бы. Если бы ему было все равно. Мысли о ней мучили его на протяжении всей поездки и пребывания в Берлине. Увидеть ее, прикоснуться к ней, убедиться, что с ней все хорошо… и его сердце перестанет так учащенно биться. Он хотел пойти прямо к ней на рабочее место, но по дороге его остановил Отто, расспрашивая о поездке, о впечатлениях. Потом ему пришлось зайти к коменданту с отчетом, тот заметил, что он вернулся… Уже направляясь к ней по окончании рабочего дня, в волнительном предвкушении встречи, он не увидел ее среди выходящих девушек… Сердце забилось чаще. Отправившись к ней в барак, он так-же обнаружил ее койку пустой. — Где заключенная 1921? — спросил он у главной по бараку. Та лишь пожала плечами. — Она сегодня не возвращалась с работы, герр офицер. — на него посмотрели так, будто ему виднее, что с ней могло случиться. Фридрих в отчаянии оглядывался по сторонам, предчувствуя худшее… — Ее забрали сегодня. — тихо проговорила, подойдя к нему, одна из заключенных. — Я работаю вместе с ней. — Куда забрали? Кто? — он посмотрел на нее так, будто она зачитывала ему смертный приговор. — Они перед нами не отчитывались. — девушка взглянула на него с упреком. Нет! Ее не могли просто так отнять у него! Лишив возможности попрощаться, лишив всего… Фридриху хотелось взвыть от бессилия. Почему именно она?! Они не могут просто так… лишить ее жизни, как остальных! Она не как все остальные! — Герр унтерштурмфюрер, туда нельзя! — кричат ему, когда он врывается в расположенное за воротами лагеря помещение, когда узнает, куда именно ее забрали, но Фридриху уже все равно. — Уйдите с дороги! — не помня себя, словно раненный зверь, шипит он, буквально отталкивая пытавшегося остановить его солдата. Он видит, как испуганно они переглядываются. Они, вероятно, думают, что он сошел с ума. Но он старший по званию и они обязаны подчиняться даже его безумным приказам. — Откройте чертову дверь! — требует он, сбежав вниз по ступенькам. Он войдет туда вслед за ней, чего бы это ни стоило и что бы это ни значило. — Герр унтерштурмфюрер, уже слишком поздно. — говорят ему. — Мы не можем открыть эту дверь. Это может… Ему плевать! Плевать, если он сам сдохнет вместе с этим отребьем. Фридрих не думает об этом. Только о том, что должен вытащить оттуда Эллу. Или остаться там вместе с ней навсегда. — Я приказываю вам сейчас же открыть эту дверь! Выполняйте! — он хватает одного из них за грудки и толкает к двери. Солдат повинуется, все еще в нерешительности оглядываясь на него. Он поворачивает железный вентиль, но тот, как на зло, застревает и не сдвигается с места. — Замок заело. — оправдывается он, взглянув на Фридриха. — Такое бывает. Немец чертыхается и сам пытается его повернуть. Он отодвигает железный засов из скобы, но дверь по прежнему что-то удерживает. — Его нужно повернуть в обратную сторону, а потом слегка поднажать и повернуть вперед. — поясняет второй солдат, постарше, подойдя к двери. — Все время заедает. Кажется, у него уже есть неплохой опыт с этой дверью, так как его рукам она поддается и со скрежетом отворяется. — Осторожно. — предупреждает он его, опасливо отходя в сторону и вскидывая автомат. Крики, что звучали за железной дверью приглушенно, теперь режут слух, вырываясь наружу. Солдаты отступают, закрывая лица рукавами. — Не входите туда. — предостерегает его один из них, но Фридрих не слушает. — Номер 1921! — кричит он, отчаянно скользя глазами по сбившейся в кучу массе обнаженных человеческих тел. Это в самом деле люди? Его тошнит от ужаса и омерзения, от того, что это творят такие, как он, от того, что он сам считает это оправданным… В самом деле считает? Это похоже на скотобойню. Отчаянный визг режет слух. Ярко вспыхнувший свет. — Номер 1921! — снова кричит он, войдя внутрь, и прикрывает рот платком, чтобы не дышать газом. Конвоиры пытаются затолкать обратно отчаянно рвущихся наружу людей, голых, обезумевших от ужаса, извивающихся, как звери, с которых живьем сдирают кожу. Их нечеловеческие вопли заглушают его голос и Фридриху в какой-то момент кажется, что они его просто затопчут. Звучат выстрелы, но толпа на них не реагирует. Лишь когда несколько голых трупов падает под ноги солдатам, заключенные останавливаются, сбившись в кучу. Так как они все без одежды, среди них невозможно никого различить. — Номер 1921! Элла! — снова кричит он, отчаянно ища ее глазами.       Услышав свое имя, услышав его голос, она не может поверить. Элла почти уверена, что ей это почудилось. Но он зовет ее снова и девушка пытается пробраться сквозь толпу. Вокруг все расплывается и в глазах темнеет. Ей кажется, что она сейчас задохнется. Может это потому, что она отчаянно пытается задержать дыхание? Чем дольше задерживаешь дыхание, тем дольше живешь, так все говорили. Она протискивается локтями, но ее отталкивают назад. «Я здесь!» — пробует закричать еврейка, но крики десятков обреченных, так же отчаянно желающих жить, заглушают ее. Они выше ее и за их спинами она ничего не видит. Но страх, что он сейчас уйдет, не заметив ее, и эта дверь закроется навсегда, придает ей сил и Элла протискивается к нему, сама не зная как. Она забывает, что голая. Она дрожит всем телом, бросаясь к нему, почти не замечая тех пораженных взглядов, устремленных на нее, когда он набрасывает ей на плечи свой китель и выводит из камеры. Каждый из этих смертников мечтает быть сейчас на ее месте. Каждый ненавидит ее. Некоторые рвутся вслед за ними, кто-то с мольбами спасти и их тоже, кто-то с проклятиями. Должна ли она чувствовать вину за то, что будет жить, в то время как они остаются там, обреченные на смерть? Наверное да, но сейчас она не чувствует ничего, кроме дрожи, что все еще сотрясает ее тело, пронизывая насквозь, будто током, ничего кроме стука сердца… В какой-то момент она понимает, что это стучит не ее сердце, а Фридриха. В какой-то момент она обнаруживает себя прижатой к его груди. — Твое сердце так сильно бьется. — замечает она вслух и кладет ладонь ему на грудь.                    «Просто оно боится потерять тебя.» — хочет закричать он, но молчит. Слышит, как дрожит ее голос, дрожат ее руки, вся она… и он сам не может поверить, что смог, что она жива. До этого момента он не мог осознать в полной мере, что значила она для него… Как дорога она ему стала… — Что здесь происходит?! — раздается слегка раздраженный голос за спиной. Блокфюрер окидывает взглядом их обоих. Рядом с ним стоят солдаты, которые, скорее всего, и позвали его. — Унтерштурмфюрер, объяснитесь! — Он смотрит на нее, как на грязь, как на досадное недоразумение, и Элла сжимается под этим взглядом, опускает голову, пытаясь плотнее закутаться в немецкий китель, в эту ненавистную эсэсовскую тряпку, которая сейчас остается единственным, что прикрывает ее наготу. Она стоит босиком и холод пронизывает ее… Или это страх? — Почему ваш китель на плечах у заключенной? Фридрих выступает вперед, будто загораживая ее собой. Его спина напряженно вытянута, он весь, как натянутая струна. — Я посчитал неприличным, если она останется нагой в присутствии солдат. Блокфюрер недовольно хмыкнул, поджав губы, и снова смерив девушку презрительным взглядом. — Мне доложили, что вы ворвались, как сумасшедший, в камеру особого назначения, приказав солдатам отпереть дверь, и вытащили ее оттуда. Как это понимать? Фридрих не смотрел на подчиненных, которые, выполнив свой долг, теперь почему-то пристыжено опускали глаза. Не смотрел на сжавшуюся за его спиной Эллу. Его взгляд был устремлен прямо в глаза блокфюрера, выжидающе смотрящего на него. — Я вынужден был так поступить потому что, — он чувствовал как пылают его щеки, как внутри все замирает и становится трудно дышать. — Эта заключенная попала в список по ошибке. Она сейчас должна быть на работе, выполнять свои обязанности… — Это вы, похоже, забываете о своих обязанностях, унтерштурмфюрер! — старший офицер повысил голос, перебивая его и лицо его заметно побагровело. — Что вы себе позволяете?! — Если я виноват и что-то нарушил, то готов ответить за это. — его глаза не мигали и выглядели застывшими, все его лицо стало похоже на каменную маску, лишь желваки на скулах, что еле заметно двигались под кожей, когда он сильнее сжимал челюсти, выдавали его напряжение. — Непременно ответите! — поспешил заверить его блокфюрер. — О вашем самовольстве будет доложено коменданту. А сейчас вы вернете себе свой китель, — он в отвращении поморщился, взглянув на дрожавшую под ним еврейку. — А это существо отправится туда, где ему и место. Элла вскинула на него взгляд, полный отчаяния. — Я не думаю, что комендант будет доволен, если здоровая и молодая работница, которая превосходно исполняет свои обязанности, вдруг окажется в газовой камере! — он не сдавался, продолжая бороться за нее с непримиримым упрямством. — Она не незаменимая. Таких, как она здесь тысячи! Ее место займет любая другая! — Ее место в газовой камере тоже может занять другая! — настойчиво и вкрадчиво отчеканил Фридрих, не отводя взгляда. — Вы что же, отказываетесь повиноваться приказу? — изумился блокфюрер. — Никак нет. — его челюсти снова напряженно сжались. — Но я прошу вас проявить благоразумие и не отправлять на смерть качественного работника. Вы знаете, сколько времени требуется, чтобы новый человек втянулся в процесс работы? Постоянная замена рабочих только вредит производству. Да, мы можем сегодня поставить на ее место другую, которая будет воровать и отлынивать от обязанностей. Каждая из тех, что работали на складе до нее, именно так и поступала. Я к тому, что среди этого мусора отыскать старательного и усердного рабочего, который действительно сможет приносить пользу Рейху, почти невозможно. Отправить же на утилизацию всегда есть кого. — В глазах Фридриха проскользнула отчаянная мольба. Он неотрывно следил за реакцией блокфюрера, чувствуя, как сердце, будто, остановилось и замерло у него в груди. Вернуть ее туда, в этот ад, из которого сумел вытащить буквально в последний момент? Ну уж нет! Лучше он сам убьет ее. Она хотела умереть от его руки. Фридрих понял, что сжимает пистолет на поясе… Его глаза застилала красная пелена ярости. Но прежде он убьет проклятого блокфюрера. И тех, кто позвал его. Если успеет. Он не заметил, что за их перепалкой наблюдают. — Юный Шрайдер не так уж и не прав. — Один из старших офицеров, кажется, он был заместителем коменданта и его близким другом, встал на его сторону. — Вы слишком строги к нему. Зачем уничтожать молодую девушку, которая хорошо работает и к тому же хорошо поет? — он засмеялся, подмигнув Фридриху, и снова перевел взгляд на его оппонента. — Должен признать, что в его словах есть определенная доля смысла. — хмыкнул тот, немного смягчившись. — И все же я не пойму, от чего вы все так упорно пытаетесь ее спасти! Как по мне, так они все одинаковы, все они воруют и отлынивают от работы. И мне абсолютно безразлично, как они поют. — немного подумав, глядя больше на заместителя коменданта, чем на Фридриха, добавил он. — Но ладно, будь по вашему. Пусть возвращается к работе. И снимите наконец с ее плеч свой китель! Не могу смотреть на это непотребство! — Фридрих кивнул. — Я сделаю это, как только заключенной вернут ее одежду. — он отдал распоряжение одному из солдат принести ее. — Нам по уставу не полагается находиться рядом с заключенными женского пола без присутствия женского персонала. Особенно в ситуациях, когда… — Ох, только не зачитывайте мне устав! — отмахнулся с раздражением офицер. — Можно подумать, что кому-то из наших солдат есть дело до голой жидовки. — он с отвращением окинул ее взглядом и демонстративно отвернулся, когда принесли одежду и девушка, дрожащими руками передав Фридриху его китель, принялась торопливо одеваться, путаясь в, очевидно, слишком больших для нее вещах. Это была не ее одежда, на ней был нашит другой номер. Конечно, когда перед отправкой «в душ» им приказали аккуратно сложить свои вещи, чтобы потом каждый мог отыскать свое, никто не собирался им это возвращать и вещи сгребли сразу же в одну кучу. — Я бы на вашем месте хорошенько его почистил прежде чем надевать. — презрительно скривился блокфюрер, наблюдая, как Фридрих надевает китель.       Если бы он опоздал на одну минуту, если бы они успели пустить газ до того, как отперли проклятую дверь, ему бы больше никогда не пришлось обнимать ее, смотреть в ее, мокрые от слез, глаза, носить ей тайком яблоки… Фридрих не мог поверить в то, что чуть было не потерял ее навсегда. Каково это? Жить без нее. Он ведь как-то жил раньше. Как-то жил… А теперь… Ее смерть казалась ему завершением всего, концом. Не приходить к ней больше по вечерам после службы, не видеть ее, не слышать ее язвительных упреков… не прикасаться к ней… Жизнь без нее была наполнена бессмысленной жестокостью и одиночеством среди своих. Она права насчет каждого из них. Дружба, любовь… для них лишь красивые слова, пустые, лишенные смысла. Для него было так-же, он пытался играть в любовь, но не знал о ней ничего… До встречи с ней он жил только своими идеалами, не испытывая таких сильных страданий, но и радости его были поверхностны. Вся его жизнь была пустой. Он сам казался теперь себе пустым без нее. Вернуться в ту прежнюю жизнь, где нет ее - значило и самому снова стать прежним. Исполнять долг, не задумываясь, развлекаться вместе с Вернером и Отто, издеваясь над заключенными. Сможет ли он снова стать таким, если не будет ее? Или она изменила его навсегда? — Я думала, ты не прийдешь. — говорила она ему, тихонько всхлипывая, когда они смогли остаться наедине. Фридрих прижал ее к своей груди, как сокровище, как хрупкую ценность, которую чуть было не утратил. — Если бы я знал, я пришел бы раньше. Ее спина подрагивала под его ладонями. — Я так испугалась… — Элла всхлипывала, как ребенок. Вся ее гордость и напускная бравада превратились в пыль, в поток слез, в уязвимость, что делала ее в его глазах еще более хрупкой, близкой, родной. — Ты не можешь себе представить, — шептала она, вцепившись в его плечо своими тонкими пальцами, вжавшись в него всем телом. — Ты не можешь представить, каково это… Они смеялись, загоняя нас туда, как животных. «Давайте быстрее, — сказал один из них. — Курить охота.» Мы должны были умереть побыстрее, чтобы он мог пойти покурить, понимаешь? — Фридрих молчал, лишь сильнее прижимая ее к себе. — Когда они отправили нас в душ, все уже знали, что это никакой не душ. Некоторые женщины плакали, а надзирательницы били их за это, чтобы не нагоняли панику на остальных. — Элла отстранилась от него и вытерла заплаканное лицо руками. — В какой-то момент мне показалось, что я сплю, что все это страшный сон, что это не может быть правдой. Но я не могла проснуться, не могла… — слезы струились по ее щекам и она тщетно пыталась остановить их, размазывая ладонями по щекам. — Боже, почему это все не сон? — Тише, — пытался успокоить он ее, снова притягивая к себе. — Теперь уже все позади. Это и был всего лишь страшный сон. Ему самому казалось, что все это происходило во сне. Он в самом деле ворвался туда, чтобы спасти еврейку? Готов был ослушаться приказа, готов быть убить своего командира, готов был умереть вместе с ней… Потому что без нее его жизнь пуста и бессмысленна. — Знаешь, что было самым страшным? — спросила она его приглушенно, уткнувшись в его плечо. — Не смерть, как таковая. Мне страшно было умереть никем, под смех этих ублюдков, ничего не оставив после себя, умереть забытой, как животное, бессмысленно… умереть побыстрее, чтобы кто-то мог пойти покурить… Ему не хотелось отпускать ее. Больше никогда. Хотелось остаться с ней в этом подвале, лечь спать с ней на холодном полу, чтобы ей не было так страшно… Но если она не вернется в свой барак, ее хватятся, станут искать. Она должна быть там, в своем мире. А он в своем. Он не способен защитить ее здесь. Он не может находиться с ней рядом каждую секунду. И когда его не будет рядом, они придут за ней снова. Он должен был сказать ей, что ей пора идти, пора возвращаться к себе, когда прозвучал сигнал отбоя. Должен был отстранить ее от себя, когда она впервые сама прильнула к нему, ища в полумраке его губы. Должен был, но не смог. Элла шептала, что боится оставаться одна, боится снова оказаться в том ужасном месте, и как только он уйдет, это непременно случится, они отправят ее туда, шептала что-то о тех людях, что остались там, шептала, что не выдержит больше, не выдержит… Хотела ли она отблагодарить его за спасение? Искала ли своеобразного утешения и забвения в его объятиях? Когда их руки сплелись, а его язык самовольно, бесконтрольно скользнул в ее приоткрытый рот, сорвав у нее первый стон, он почувствовал, каким горячим стало ее тело, каким податливым. Он уже не думал о том, что ей пора быть в своем бараке, не думал, что забыл подпереть дверь… Прижав ее к стене и торопливо срывая одежду, ему не терпелось раствориться в ней, соединиться с ней, сделать ее снова своей, в полной мере своей… В этот раз ей не было больно, она сама тянулась к нему всем телом, привлекая к себе, откликаясь на каждое его движение глухим стоном. Она была непристойно раскрытой, влажной и кричаще женственной. Фридриху самому едва удалось сдержать животный рык, когда ее бедра сжали его внутри. Поцелуй, глубокий, неотрывный, пальцы сжимают крепко ее затылок, впутываясь в волнистые пряди волос. Он не слышал, когда именно скрипнула дверь. Не обратил внимания на шаги на лестнице, и лишь когда вспыхнул яркий электрический свет, на миг ослепив его, словно молния, заставив замереть, он увидел на пороге Грету.