Часть 27

      Она плохо помнила, как повела себя в тот момент, увидев их вместе, и какой была ее первая реакция. Ей казалось, что она задыхается. Было слишком жарко, слишком… Это все было слишком!       Она чувствовала себя так, будто ее облили кипятком. Имела ли она право верить своим глазам? Действительно ли все это происходило наяву или было каким-то безумным сном?       Выбежав оттуда и ощутив резкое дуновение холодного осеннего ветра на разгоряченной коже, немка все еще не знала, что собирается теперь делать, после того, свидетельницей чему она стала…       Нет, это, верно, было какое-то наваждение. Может она сошла с ума? Может ей все это привиделось? Его обнаженный торс, испуг в глазах, то, как торопливо он одевался, и как сжалась, отпрянув от него, эта … еврейская шлюха!             Нет, девушка понимала, что это ей не привиделось, не приснилось, она слышала его тяжелые быстрые шаги за спиной, с самого начала знала, что он последует за ней, и не находила в себе смелости обернуться. — Грета! — его голос звучал приглушенно и отрывисто. Или это шумело у нее в голове? — Стой! Она не остановилась, хотя понимала, что он все равно догонит ее. Не знала, как сможет посмотреть ему в глаза, как вообще теперь сможет смотреть на него… Он обогнал ее, преградив дорогу. — Что ты собираешься делать? С замиранием сердца ей пришлось поднять на него взгляд. Он стоял перед ней, такой же прекрасный, как обычно, разве что более растрепанный и взволнованный. — Так это единственное, что тебя сейчас беспокоит? — она сама не ожидала, что ее голос прозвучит так ровно, не ожидала, что вообще сможет заговорить с ним после всего… — Ты расовый преступник. Ты переспал с еврейкой. С еврейкой, Фридрих! — повысив голос, она запнулась, прикрыв рот рукой. Эти слова никак не вязались с его обликом. Говорить это ему казалось ей чем-то противоестественным, даже после того, что она увидела. Вот именно! Того, что она увидела! Вот что было противоестественным! — Я знаю, кто я и что сделал. Если хочешь пристыдить меня, рассказать, как низко я пал, давай, вперед! Но у тебя вряд-ли получится презирать меня так сильно, как я сам презираю себя! — В его глазах она увидела неподдельное отчаяние. — Ты презираешь себя? Почему тогда ты сделал это?! Почему?! Я не понимаю… — Грета отворачивалась, ей было тяжело смотреть на него. Она ненавидела его в этот момент, ненавидела всей душой, как предателя. Он ведь предал не только ее, он предал фюрера, Германию, он преступник, который заслуживает самого жестокого наказания, но все же… что-то сжималось в груди при мысли о том, что сделают с ним, когда станет известно… Станет известно, потому что она поступит так, как должна, у нее нет выбора! — Ты вряд-ли поймешь. Я знаю, что этому нет оправдания. — только и смог ответить он. Он не отводил взгляд, как будто ему нечего было стыдиться, и стыдно почему-то было ей. Грета не знала, куда деть глаза, куда деть пальцы, больно впившиеся ногтями в ладони. И только сейчас до нее дошло, что это ведь у него было не впервые. Та заключенная говорила правду. Это у него что-то большее, чем просто грязный секс. Иначе он не стал бы спасать ей жизнь. Вот чем была эта безумная, рискованная выходка, о которой уже судачил весь лагерь. — И как давно оно у тебя длится с этой жидовкой? — выпалила она. — Довольно давно. — Он смотрел ей прямо в глаза, очевидно, не понимая, почему она медлит, почему вообще разговаривает с ним… значит ли это, что у него есть шанс? Шанс на что? На то, что она промолчит, оставит все в тайне? Само это предположение казалось безумным.       Он готов был принять свою судьбу. Он не стал бы унижаться и оправдываться перед ней, не стал бы ее ни о чем просить. Если бы на кону стояла только его жизнь. Но мысль об Элле сдавливала ему внутренности, вынуждала идти на то, что было чуждо ему и гадко. Если есть хоть один шанс спасти ей жизнь, он им воспользуется, пускай ради этого ему придется смотреть на Грету щенячьими глазами и ползать перед ней на животе.       Как мужчина, он чувствовал, чего она хочет, всегда чувствовал, знал, как действует на нее, знал, что она вся трепещет, когда он смотрит на нее так пристально, когда стоит близко, когда прикасается к ней… И если он все еще имеет на нее влияние, то воспользуется им сполна. — Ты. С еврейской крысой. Просто не могу поверить. — она ведь не верила, до последнего не верила, даже когда смутные, навязчивые подозрения закрадывались в душу. Даже после того, как узнала о том, как он собственноручно вытащил эту жидовку из газовой камеры, что само по себе казалось чем-то невероятным. Даже когда интуиция подсказывала, что нужно бы присмотреться к нему внимательнее, проследить за ним, узнать, куда он ускользает по вечерам вместо того, чтобы прийти к ней. И вот, проследила. Внутри все клокотало от всепоглощающей ярости и обиды. Вместо того, чтобы быть с ней, он предпочел развлекаться с мерзкой еврейкой! — Она ведь просто использует тебя! Она спит с тобой чтобы сохранить свою жалкую крысиную жизнь! — девушка метнула в него, полный негодования взгляд. — Она спит с тобой ради еды! Уверена, ты ведь подкармливаешь свою крысу. Что еще ты для нее делаешь, а?! — отвращение и ненависть исказили красивое лицо Греты. — Она ненавидит тебя, как и всех нас, пряча свою ненависть за ласковыми словами, изображая какую-то привязанность. — Я знаю это. — согласился Фридрих и грустно улыбнулся. — И она этого даже не скрывает. — ему никогда не доводилось слышать от нее ласковых слов. Хотел бы он их услышать? Нет, потому что знал бы, что они лживы.  — Как тебе не противно? — презрительно скривившись, поинтересовалась Грета. — Я сам постоянно задаю себе тот же вопрос. — Ты знаешь, что тебя ждет, если все узнают о том, до какой низости ты опустился? Я не имею права скрывать то, что узнала. — предупредила она его, но уже без прежней уверенности. Ее голос дрогнул, а взгляд невольно остановился на его застывшем лице, на глазах, что смотрели на нее, как ей казалось, с отчаянной мольбой… — Да, я все понимаю и не прошу тебя скрывать это. Делай, что должна. — Грете показалось, что все плывет перед глазами. Она пыталась отвернуться, не смотреть на него, но чувствовала на себе этот его взгляд, он словно гипнотизировал ее! — Думаешь, я хочу этого?! Думаешь, я хочу наказать тебя?! Отомстить? — ну почему, почему он по прежнему кажется ей таким безупречным, таким красивым?! Разве его красота не осквернена гнусным предательством, изменой? Является ли это изменой по отношению к ней самой? Между ними ведь, если быть честной, никогда ничего не было. Пара невинных свиданий… и ее глупые фантазии. Он никогда не принадлежал ей. Он всегда был для нее недосягаемым… — А чего же ты хочешь? — напрямую спросил Фридрих, загнав ее этим вопросом в тупик. — Ты знаешь. — девушка сама не ожидала, что сможет признаться в этом. Но что теперь уж скрывать и манерничать? Довольно игр и недомолвок! Ей захотелось честности, жесткой, голой откровенности, неприкрытой иллюзией и недомолвками. Он видел, как ее лицо залилось краской стыда. —  Ты хочешь быть со мной? — напрямую спросил он ее, глядя в глаза. — После того, что видела? — он думал, что теперь ей будет противно даже стоять с ним рядом. Она должна испытывать отвращение к расовому преступнику, но сейчас он видел в ее глазах лишь непонимание, смешанное с болью, злостью и обидой. — Я готова забыть об этом, — похоже, эти слова давались ей с трудом. — Если мы будем вместе. — ее сердце отчаянно колотилось в груди и она сама едва ли отдавала себе отчет в том, на что соглашается. Девушка смотрела на него в упор, не отводя взгляда, но он видел, как дрожат ее сцепленные руки. — И конечно с условием, что это, — последнее слово она выплюнула с таким презрением, будто само оно казалось ей тошнотворным и гадким, — Больше никогда не повторится. — Идет. — немного помолчав проговорил он. — И ты избавишься от той шлюхи. — потребовала немка, сверкнув на него злым взглядом, но тут же попятилась, стушевавшись под его холодным, непреклонным взором. — Нет, я этого не сделаю. — Но, — дрогнувшим голосом попыталась возразить она. Фридрих не дал ей договорить, приблизившись вплотную, он вкрадчиво повторил, впившись в нее своими жесткими, ледяными глазами: — Я этого не сделаю, понятно? Ты можешь либо пойти и доложить обо всем, либо получить желаемое и успокоиться. — девушка смотрела на него как-то растерянно и почти испуганно. — Хорошо. — выдавила она из себя, очевидно, пытаясь все еще сохранять лицо, но власть над положением она уже утратила, и они оба понимали это. — Я не расскажу о том, что видела. Надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть об этом. — Нет. Ты получишь то, что хочешь. — она как-то пристыжено опустила глаза, не выдерживая больше его взгляда.  Неловкое молчание, повисшее между ними сменилось искренней вспышкой негодования и стыда на ее лице, когда он с той же холодностью спросил: — Ты хочешь, чтобы я сделал это сейчас или? — Что?! Нет! — ее лицо залилось краской и девушка отошла от него на два шага, опасливо оглянувшись по сторонам. — Ты же не думаешь, что я соглашусь здесь, вот так вот…? — теперь в ее глазах отразилось отвращение. — Прости. — сухо произнес он. — Как ты хочешь, чтобы это произошло? — ему хотелось обсудить и решить все заранее, но то, что он воспринимал это, как сделку, как торг, возмущало Грету. — Позаботься о том, чтобы все было, как следует. Я не какая-нибудь шлюха! Не думай, что ты нужен мне только на одну ночь. Если мы вместе, то по настоящему, насовсем. — Я не могу давать тебе таких обещаний, при этом не рискуя оказаться лжецом. — предупредил он, но заметив несогласие на ее лице, уже мягче добавил. — В жизни мало что случается насовсем. Но я постараюсь дать тебе то, что ты хочешь, и не разочаровать тебя. Это я тебе обещаю.       Он велел ей ждать. Бросил ей, что со всем разберется. И она ждала, боясь шелохнуться. Лишь чувствовала, как дрожат ее руки, когда пыталась одеться в темноте. Стук сердца был похож на удары грома, отдающего в ушах. А он так и не пришел. Наверняка потому, что его самого уже арестовали. Почему тогда не пришли за ней?! Элла понимала, что в этот раз не избежит смерти. Грета все видела, она не оставит это, она непременно обо всем доложит! Наверняка уже это сделала. Или же… у нее ведь к нему какие-то чувства? То, что она выдает за чувства… Но Элла помнила, у таких, как они, нет ничего настоящего. Если они кого и любят, то только своего фюрера, и ради выполнения долга переступят через любую привязанность. Они, словно волки, готовые перегрызть друг другу глотку! Без жалости, без сострадания. В их мире нет места любви. И все же Фридрих испытал это к ней… испытал что-то настолько сильное, что заставило его пренебречь этим своим долгом, пожертвовать всем, даже своей жизнью. Ради еврейки. Вряд-ли кто-то из них сделает ради него то-же самое. Вряд-ли Грета способна на подобное… Ее фальшивая любовь к нему не помешает ей его сдать! Что-то внутри сжалось, как побитый котенок. Она и не заметила, что думает только о том, что ждет его… Ее-то участь предсказуема. А он… он ведь был образцовым, идеальным нацистом, лучшим из них! Он выполнял все, что ему приказывали! Такие нужны Рейху! Может быть они не казнят его? Хотя он сам предпочел бы смерть позору и заключению…       Она поймала себя на мысли, что уже знает его достаточно хорошо, достаточно долго, кажется, целую вечность… знает его гордость, его жестокость и его жертвенность. Знает, каким человеком он мог бы стать, если бы все сложилось иначе… Взять себя в руки. Смириться со своей участью, которая, как она предчувствовала с самого начала, была неизбежна. Все, что она может, все, что у нее осталось… возможность уйти достойно, не склоняясь перед ними и не дрожа в этот раз от страха. Она была уверена, что Фридрих примет свою смерть спокойно, с гордостью, высоко вскинув голову, глаза в глаза. А она ведь не хуже! Не хуже этих проклятых гордых арийцев, возомнивших себя высшей расой! Она должна найти в себе силы, чтобы…       Утренний окрик к построению вывел ее из оцепенения и заставил сердце снова трепетать пойманной птицей, замирая от ужаса. Казалось, никто не заметил, как она пробралась к баракам, возле которых располагался плац. На построении присутствовали другие надзирательницы, Греты не было. И похоже, они вели себя, как обычно, и ни о чем не знали, в ее сторону никто не взглянул. Ее даже не отругали за опоздание, в то же время придираясь без повода к другим девушкам, уже выстроившимся в ряд. — Где это ты была всю ночь? — спросила одна из заключенных шепотом по дороге на работу. — Ты не ночевала в бараке. — Она работала в ночную смену. — отозвался кто-то со злым смешком. — Лежа на спине. Элла не обратила на них внимания, не повернула головы. Теперь в общем то все равно, что о ней говорят. Все и так скоро станет известно, если Грета до сих пор еще не доложила, что само по себе казалось ей странным. Нет ничего хуже, чем мучиться в ожидании неизбежного, позволяя глупой надежде съедать тебя изнутри. Грета. Где же ты? Чего же ты тянешь? Она ждала ее появления, собирала все свое мужество и молилась о том, чтобы все закончилось побыстрее, чтобы ее смерть не была медленной и мучительной… Наверняка, этой стерве захочется, чтобы она мучилась подольше за то, что сделала. За то, что посмела понравиться ему больше, чем она сама, чистокровная арийка. Когда к их фашистскому долгу примешивается личная обида, чего еще стоит от них ожидать? — Каждый выживает, как умеет. Кто ты, чтобы судить ее за то, что хочет жить? — услышала она за спиной. Неужели кто-то может ее понять? И не судить? Ее и Фридриха. Заключенные тихо спорили между собой. Та, которая вступилась за нее, была уже в годах. Она напомнила ей Гилу, заботившуюся о ней, когда Элла только попала в лагерь. Никого из тех, кто был с ней здесь тогда, уже не было в живых. — Если фашисты прикажут тебе, ты и сама ляжешь на спину. — жестко отрезала женщина, заставив сплетниц умолкнуть. Да, никого из тех, кто был с ней вначале, уже не осталось. А она все еще жива. Потому что фашист полюбил ее. Фридрих. Что с ним самим теперь? Если Грета еще ни о чем не заявила, то почему он не приходит к ней?       Элла не видела его и на следующий день, и еще через день… Все, казалось, шло своим чередом, но от неизвестности можно было сойти с ума, от невыносимого ожидания и липкого страха, что не отпускал ее ни на миг. Она почти не спала. Если и засыпала, то лишь от усталости, и тут-же просыпалась от кошмаров, в которых ее снова вели в газовую камеру… она видела перед собой довольное, улыбающееся лицо Греты, и все искала глазами Фридриха, в отчаянии звала его, но не находила.       Она снова стояла обнаженной, пыталась прикрыться руками. Ее била мелкая дрожь. Она слышала, как с лязгом захлопнулась металлическая дверь, свет погас, крик десятков людей, запертых вместе с ней, резал слух. Она пыталась пробиться сквозь толпу… «Фридрих! Пожалуйста…» Он ведь придет за ней? Он ведь ее спасет, не оставит здесь одну?! Она слышала смех охранников, один из них говорил, что хочет курить… «Чем дольше задерживаешь дыхание, тем дольше живешь.» И тем дольше страдаешь… Она чувствует на плече чью-то руку. «Фридрих, — обернувшись, Элла утыкается ему в грудь. — Пожалуйста, забери меня отсюда. Я не хочу умирать.» Она слышит, как гулко стучит его сердце. И замечает, что на нем нет одежды, так-же, как и на всех остальных здесь…на нем нет этой его проклятой эсэсовской формы… «Лучше вдыхать сразу и глубоко. Так мы умрем быстро.» — говорит он ей. «Ты не должен быть здесь! Ты же ариец!» «Ариец, полюбивший еврейку, и сам становится евреем.» — его глаза смотрят на нее с болью и преданностью. «Ты умница, — окружившие их женщины, хвалят ее и одобряюще посмеиваются. Каждая из них хочет дотронуться до нее, будто она какая-то святыня. — Как здорово ты отомстила этому фашисту. — говорят они. — Отомстила нацистскому выродку за всех нас.» Он смотрит на нее с немым укором, в его глазах застыл вопрос… И она хочет сказать, что это не правда, что она не собиралась мстить ему, что она его тоже… Но задыхается, чувствует, что не может дышать и проваливается куда-то, падает…       Глубокий, резкий вдох, стук сердца, лицо мокрое от слез…       Она столкнулась с Гретой неожиданно, возвращаясь вечером с работы. Взгляд немки, жесткий и колючий, остановился на ней, словно пригвоздив к месту. Элла застыла, почувствовав, как сердце пропустило удар. Дрожь в коленях, по телу словно пробежался легкий озноб. На миг ей показалось, что немка достает пистолет, но нет, в ее руках был только хлыст, как обычно. Она заметно сжала его в пальцах, приближаясь к ней. На ее лице трудно было прочесть какие либо эмоции, но Элла заметила, как дернулся кончик ее рта, как плотнее сомкнулись челюсти. Ожидая удара, девушка инстинктивно вздрогнула, когда Грета поравнялась с ней, но та не тронула ее, отвернувшись и пройдя мимо. Она не сказала ей ни слова! Как это понимать?! Неужели она не собирается расправиться с ней? Не изобьет ее? Любая на ее месте поступила бы именно так!Может она не хочет делать это собственноручно, хотя ее подруге такое, как и многим другим из их числа, доставило бы удовольствие. Скорее всего она просто прикажет отправить ее в газовую камеру. Возможно, она играет с ней, хочет помучить подольше, придумывает какой-то особо изощренный план мести? Наслаждается ее страхом, осознанием неизбежности расплаты… Не выдержав, Элла крикнула ей в след: — Не нужно делать вид, что ничего не произошло! Когда вы убьете меня?! — в ее голосе звенело отчаянье. Бессонные ночи, кошмары и неизвестность сводили ее с ума, но и придавали решимости. Все лучше этого страшного неведения, этого постоянного ожидания. Пусть же все закончится здесь и сейчас. Похоже, немка не поверила своим ушам, медленно обернувшись, будто сомневаясь в том, что ей не послышалось. В ее глазах читалась едва сдерживаемая ярость. Еврейская крыса, вместо того, чтобы трястись от страха, смеет напоминать ей о случившемся?! Нагло, бесцеремонно, в то время, как сама она не находит в себе смелости признать его, хочет забыть, сделать вид, что ничего не было… — Когда посчитаю нужным. — процедила она сквозь зубы, так-же медленно приблизившись к ней. Она ждала, что та опустит глаза, будет молить о пощаде, но нет, ее взгляд оставался открытым, прямым, вызывающим. — Умереть сейчас было бы для тебя слишком легко, — и она добавила, выплюнув с презрением. — Шлюха. — А что будет с ним, — понизив голос, запнулась Элла, проигнорировав ее слова, будто они и не произвели на нее никакого эффекта, — С Фридрихом? — этот вопрос, будто сам сорвался с ее губ, она бы никогда не нашла в себе смелости… — С Фридрихом? — лицо Греты исказилось. Она попыталась засмеяться, но у нее получилось выдавить из себя только гадкий смешок. — Он позволил жидовской шлюхе называть себя по имени? — костяшки ее пальцев побелели, до боли впившись в рукоятку хлыста. Она теребила его в руках, словно пыталась сломать. Элла вскинула подбородок, выдержав, полный презрения взгляд немки. — Запомни, для тебя он герр унтерштурмфюрер! Для тебя не существует никакого Фридриха. — она не могла понять, что задело ее больше, то, что еврейская шлюха зовет его по имени или же то, что ей не все равно, что с ним будет. Ее молчание сбивало с толку. Грета чувствовала себя униженной, растоптанной… Подумать только, он предпочел ей эту жидовку, эту крысу. Она ведь и не человек, так, грязная зверушка. Глаза Греты скользили по ней, ища за что зацепиться. Что в ней могло привлечь его внимание, могло показаться соблазнительным, желанным? Низкорослая, тощая, с неправильными пропорциями черепа, темноглазая… В ней не было абсолютно ничего! И все же он испытал к ней влечение! Как арийский мужчина может хотеть это?! Ей хотелось ударить ее хлыстом по лицу, бить до тех пор, пока оно не превратится в кровавую кашу… Но разве это не продемонстрирует ее собственную уязвимость, не покажет… насколько ей самой больно? Нет, она не станет опускаться до проявления эмоций. — Как думаешь, что мы делаем с предателями? — холодно спросила немка. — Он не предатель! Он готов жизнь отдать за вашего фюрера! Он национал-социалист до мозга костей. Вряд-ли среди вас найдется еще один такой законченный фашист. — Грету поразило, с какой самоотверженностью эта еврейка защищает его. — И все же он воспользовался тобой, — сделав акцент на этом слове, проговорила она. — Осквернив свою расовую чистоту. Это преступление. — Воспользовался. Именно так. Как вещью. — Элла наконец опустила глаза, что не укрылось от немки, дав ей почувствовать свое превосходство. — Для него это так и было, не больше. — Вот он и избавится от тебя, как от вещи. Сам. Мне не придется пачкать руки. — Грета натянуто, холодно растянула уголки губ в улыбке. Глядя ей вслед, хотелось расплакаться. Элла обхватила себя руками, заметив лишь сейчас, как сильно дрожит. Что ж, по крайней мере он жив. Неужели, эта нацистка действительно дорожит им? Похоже, она хочет избавиться только от нее самой. Его руками. Таков ее изощренный план мести. Заставить Фридриха убить ее…       Еще никогда ей не хотелось встретиться с ним так сильно. Но он все не появлялся. Когда Элла увидела его на плацу спустя несколько дней, первым ее порывом было броситься к нему! Нет, не здесь, не при всех. Сделав шаг, она заставила себя остановиться. Он заметил ее, посмотрел в ее сторону и сразу же отвел взгляд. Он был не один. Сердце Эллы тревожно забилось, когда она увидела рядом с ним ненавистную немку. Ее подруга стояла поодаль, непринужденно переговариваясь с еще одной девушкой-надзирательницей. Все они выглядели довольными и безмятежными, как будто ничего не случилось. Разве Грета не должна теперь ненавидеть его, презирать? Разве она действительно не собиралась доложить о нем? Вместо этого Элла видела, как она, подойдя ближе, положила руку ему на плечо. Фридрих обнял ее за талию, когда она потянулась к нему, и нежно поцеловал в губы. Они не спешили отстраняться друг от друга… Она видела, как Грета ласково прикоснулась пальцами к его виску, влюбленно посмотрела ему в глаза, улыбнулась, когда он заправил ей за ухо выбившуюся прядку волос. Что-то сжалось до боли у нее внутри, что-то словно оборвалось и обрушилось в пропасть… Почему сейчас, когда она поверила в искренность его чувств? Когда поняла, что ближе него у нее никого в этом мире нет…       О чем она думала? Конечно, рано или поздно это закончилось бы. Оно вообще не должно было начинаться! И она уж точно не имела права к нему привязываться. Почему же теперь все внутри рвется от боли? Конечно, он будет с одной из своих! Теперь, когда Грета может в любой момент его сдать, он пытается сделать все, чтобы спастись.       Фридрих чувствовал на себе ее взгляд. Казалось, что под этим взглядом плавится кожа. Хотелось сбросить руку Греты. Она специально демонстрировала свои права на него, показывала Элле, что он теперь ее собственность. Хотелось… Да какая разница, чего ему хотелось?! «Ты там, где должен быть.» — всё еще звенел у него в ушах ее шепот. — «Я так долго мечтала об этом…» Она была права. Это было расово правильно. Это было то, чего хочет от него фюрер. И все же, закрывая глаза, он видел перед собой Эллу…       Он старался угодить ей. Быть тем, кого она хочет в нем видеть. Старался удовлетворить все ее желания. Хотя, наверное, не стоило так уж стараться. Казалось, она готова была растаять от любого его касания. Розы, шелковые простыни, нежность… Как бы он хотел подарить это Элле. Но ей доставались лишь его грубые торопливые ласки в подсобке склада или в пустом бараке. И уже за одно это он готов был возненавидеть Грету.       Она была такой же, как он, жестокой и холодной. Ее нордическая красота скорее отталкивала его, чем возбуждала. То непреклонное упрямство, с которым она добивалась его все это время, теперь вызывало в нем еще большее раздражение, чем обычно, потому что, так или иначе, она его заполучила. И тот факт, что он вынужден быть с ней против собственной воли, только ради спасения Эллы, казался ему невыносимым. Ласкать женщину, которая пойдет и доложит о нем, если он не станет этого делать… Ласкать женщину, которую хочется придушить!       Ей нравилась его жестокость. И Фридриху хотелось проявить ее во всей красе, показать ей, кого она заполучила в свою постель, показать ей, каким он может быть, кого она так долго добивалась. Хотелось наказать ее за то, что вынудила его быть с ней! Дать ей желаемое, то, чего она требует, но сделать это так, чтобы ей больше никогда не захотелось… Но даже в этом у него были связаны руки. Если ей не понравится, если он поведет себя грубо, ей ничего не мешает пойти и доложить обо всем, и тогда… Элла погибнет.       Словно уловив его тайные намерения, она посмотрела на него с плохо скрываемым испугом… Фридрих глубоко вдохнул. Он впервые видел ее такой… с распущенными волосами, не в форме, и в этот миг она показалась ему просто девушкой, наивной и доверчивой, что смотрит на него с трепетом и восхищением… и он сам устыдился своих мыслей.       Она боялась первой коснуться его. Старалась казаться уверенной и решительной, но от его внимания не укрылось, как она в волнении заламывает пальцы. Фридрих налил ей в бокал вина. Затем налил себе и залпом выпил… Он гладил ее по золотистым волосам, таким же, как у него самого… и она замирала от каждого его прикосновения… Умом он понимал, что все это правильно, он действительно там, где должен быть, но в сердце было пусто. Он чувствовал себя мертвым. Разве Элла не права, и они все не всего лишь мертвые, бесчувственные машины? Почему же с ней одной он ощущал себя живым?       Он был уверен, что комендант вызовет его и потребует разъяснений. Удивительно, почему с этим так медлили. Кажется, в лагере уже все знали о том, как Шрайдер вытащил еврейку прямо из газовой камеры. Вот только почему-то не говорили об этом.       Вернер, вернувшись из отпуска, который получил в качестве награды за очередную казнь, как ни в чем не бывало хвастался перед товарищами новой портупеей. — Ты пропустил все веселье. — напомнил ему кто-то. Фридрих напрягся. Но речь пошла о заключенном, на днях попытавшемся броситься на ток. До заграждения он так и не дошел. Солдаты на смотровых вышках устроили пальбу, соревнуясь между собой в меткости. — Зигги прострелил ему обе коленные чашечки и крикнул: «Здесь только мы решаем, когда вам умирать!» Видел бы ты, как этот червь извивался и завывал! Его специально не кончали, чтобы всем остальным не повадно было. — Зигги отличный боец! Люблю этого парня. — Вернер засмеялся. — Для восемнадцати лет у него стойкая психика и меткая рука. — Да, в стрельбе ему нет равных. — подтвердили остальные. — А нам с тобой тоже не было равных. Помнишь учебные? — Вернер обернулся к Фридриху, стоявшему чуть поодаль. — Как Фишер нарядил мишени евреями! У него было чувство юмора! — все засмеялись. — Я помню, какими наивными молокососами мы были. — О, мы радовались, как будто эти жиды были настоящими. — хохотнул Вернер. — А ты больше всех. В стрельбе нам не было равных, но из нас двоих ты был лучшим. — Соревнование! — закричал один из парней. — Сейчас жиды настоящие! — В этот раз победа за мной. — Вернер взглянул на него в упор. — Я тренируюсь чаще. — Вы не заигрывайтесь! Вдруг еврей снова окажется важной персоной, необходимой производству. — засмеялся Отто. — Как та, которую Фридриху пришлось из «особого назначения» вытаскивать. — Вернер перевел на него заинтересованный взгляд. — А я и правда многое пропустил. — пока Фридрих лихорадочно придумывал убедительный довод, Отто опередил его. — Приказ заместителя коменданта. Уж не знаю, на черта кому понадобилась эта жидовка, но она была в списках на завод. За нее заплатили. — На оружейный? В Ораниенбург? Туда не берут женщин. — Вернер выглядел озадаченным. — Да, но эта им зачем-то понадобилась. Фридрих, он тебе не говорил, для чего она им сдалась? — Отто вопросительно взглянул на него. Шрайдеру с трудом удалось сохранить невозмутимость. — Он передо мной не отчитывался. — немец напустил на себя равнодушный вид. Какого черта? Какого черта вообще происходит? Он лихорадочно пытался собрать мысли, но они упрямо разлетались во все стороны, образуя хаос. Зачем заместителю коменданта врать насчет Эллы? Он вспомнил, как тот заступился за него, это и тогда показалось ему странным… Товарищи уже перевели разговор на что-то другое, остановившись на том, что приказы не обсуждают. Только Вернер выглядел задумчивым и больше не шутил в свойственной ему манере… — Зачем вы сказали, что та заключенная внесена в списки? — Фридрих непонимающе взглянул на заместителя коменданта, когда тот, внимательно наблюдая за ним со стороны, ответил на его приветствие. Мужчина усмехнулся и, закуривая, предложил сигарету и ему. — Спасибо. Не курю. — Я не хотел, чтобы у вас были проблемы, Фридрих. Сами понимаете, ваш поступок озадачил многих. Ну а, — делая затяжку и отвернувшись, чтобы дым не шел ему в лицо, немец продолжил: — Внести девушку в списки еще не поздно. — Зачем? — снова повторил свой вопрос унтерштурмфюрер, не спуская глаз с собеседника. — Я, как и вы, не хочу, чтобы гибли хорошие, качественные работники. — Фридрих помолчал мгновение, будто переваривая услышанное. — Я думаю, что вы чего-то недоговариваете. — Приятель коменданта улыбнулся. — У каждого из нас есть свои маленькие погрешности, свои слабости. — он многозначительно взглянул на Фридриха. — Все мы верно служим Рейху и нашему фюреру. И я лично не вижу ничего смертельного в том, чтобы позволить себе некоторые, скажем так, развлечения. Или вернее было бы сказать привязанности? — Фридрих, нахмурившись, продолжал молча следить за каждым его словом. — То, на что вы намекаете, вполне может стать смертельным. Подобные преступления караются смертью. — Да, вы правы. Но только в том случае, если о них становится известно. Вы правда думаете, что все безукоризненно придерживаются расовой гигиены? Если бы каждого немецкого солдата, пренебрегшего ею, ставили к стенке, то кто бы вообще воевал? — он усмехнулся, видя, каким напряженным и бледным сделалось лицо молодого офицера. — Я считаю неразумным и крайне расточительным сокращать наши ряды подобным образом. С этим и русские неплохо справляются. Рейху нужны бойцы. — При всем уважении, я так не считаю. И не понимаю, к чему вообще мы ведем этот разговор. — взгляд Фридриха оставался жестким и настороженным. — К тому, что я могу помочь вам, если вы поможете мне. Закроете глаза на мои маленькие погрешности. — И какие же погрешности имеются у вас? — Кто-то питает слабость к евреям, а кто-то к еврейскому золоту. Думаю, мы сможем найти общий язык. Должен сказать, с Лорицем мы его прекрасно находили.— видя, что Фридриху с трудом удается держать себя в руках, он тихонько засмеялся. — Могу понять ваше негодование. Новый комендант тоже весьма категоричен в подобных вопросах, как и вы. — он недвусмысленно посмотрел Фридриху в глаза. — Но он и столь же категоричен в вопросах соблюдения расовой чистоты. Думаю, вам бы не понравилось, если бы я сказал… — Я вас понял. — резко прервал его Шрайдер. — в глазах его читалось ледяное презрение. — Что именно вам от меня нужно? — Вести подобные дела в одиночку сложно. После перевода Лорица это стало сложно. — уточнил он. — Мне нужен помощник. Кто-нибудь надежный, на кого можно положиться. Ничто не делает человека более надежным, чем знание его маленьких секретов. — мужчина улыбнулся. — Я поручу вам вести учет всех золотых изделий, украшений, камней, которые приносят нам в своих чемоданах и подкладках Сары и Давиды. От вас не требуется много, всего лишь не учитывать в официальных бумагах кое-что из этих вещей. — Обворовывать Германию и фюрера. — мрачно подытожил Фридрих. — Ну почему же обворовывать? — изумился мужчина. — Разве победитель не имеет права на законную часть трофеев? Вы ведь тоже в накладе не останетесь. Одну четверть… — Меня это не интересует. — отрезал Фридрих. В его словах чувствовалось отвращение. — Что будет с девушкой? Если она будет внесена в список. — Я знаком с директором оружейного завода лично. И у меня, скажем так, есть на него свои рычаги воздействия. — он снова многозначительно улыбнулся. — Ей не придется работать на заводе. Мы устроим все так, что девушка получит пропуск и новые документы, перестанет быть еврейкой. Она сможет куда-нибудь уехать, покинуть Германию.       Фридрих думал об этом и раньше. Помочь еврейке бежать. Крайняя степень предательства. Но уже все равно. Ведь только таким образом он мог бы спасти ее от неминуемой смерти. Там, за пределами лагеря, у нее будет больше шансов выжить. После того, как он чуть было не потерял ее… чуть было не опоздал… Становилось страшно от мысли, насколько дорога она ему стала. Еще минута и она бы погибла в той душегубке вместе с остальными! «Но если поможешь ей бежать - тоже потеряешь.» — нашептывал ему внутренний голос.       Он знал, что некоторых заключенных забирают на работы за пределами лагеря. Их продавали местным заводам и фабрикам или, вернее сказать, сдавали в аренду. Фабрикантам выгодно было покупать таких рабов, им приходилось платить зарплату гораздо меньше, чем обычным рабочим. И, разумеется, зарплата каждого такого заключенного перечислялась прямиком в СС. Если отправить Эллу на какую-нибудь из этих фабрик и организовать все так, чтобы она могла где-нибудь там затеряться, не вернуться в лагерь… Это казалось ему самым лучшим из возможных вариантов… Но он не мог организовать такое в одиночку! А теперь это могло бы стать реальным… Опуститься еще ниже (хотя казалось, что ниже уже некуда). Еще ниже в предательство. Ради нее. Ради проклятой еврейки! — Так ты теперь с ней? — прямо спрашивает она его при встрече, с вызовом вскинув подбородок. — Наконец-то с представительницей своего вида? Как тяжело смотреть ей в глаза и делать вид, что все равно, что не больно… — А на что ты рассчитывала? — в этот миг он ненавидит себя за ту жестокость, что, видимо, является неотъемлемой частью его натуры. — Думала, что я женюсь на тебе? — собственные слова резанули его по сердцу, будто острым лезвием. Элла сглотнула. Он заметил, как дрогнул ее подбородок. Если она сейчас заплачет… ему казалось, что он не выдержит, что вся его жестокость треснет, рассыпется на осколки… Но она вместо того, чтобы расплакаться, растянула губы в насмешливой улыбке. — Ааа, вот как вы теперь заговорили, герр унтерштурмфюрер. — вспоминает она слова Греты, и снова невидимое лезвие вонзается в сердце. — А как-же те чувства, в которых вы мне признавались? Ему хочется сказать ей, хочется объяснить, что все это только ради нее, что эти чувства настолько сильны, что заставляют его переступить через остатки того, что когда-то называлось честью и гордостью. Но зачем? Чтобы быть героем в ее глазах? Чтобы привязать ее к себе еще больше, заставить поверить во что-то невозможное, дать надежду? Надежду на что?! Сам он не имеет даже малейшего шанса на какое-либо подобие надежды. В ее глазах он… Пусть лучше и дальше ненавидит его, считает бездушной тварью и уходит, ни о чем не сожалея! — Чувства ничего не значат для таких, как я. Разве ты еще этого не поняла? — Теперь поняла. — Вот и отлично. — Желаю вам счастья с вашей чистокровной немецкой самкой! — ее щеки пылали и отчаянно хотелось разрыдаться. — Счастье… — он усмехнулся. — Ты правда думаешь, что оно возможно в этом мире? А если и возможно, то вряд-ли я его заслуживаю. Элла молчала. Еще одно слово из его уст, и она не сможет сдерживаться… слезы душили, подступали к глазам. — Я только не понимаю, зачем было так рисковать, спасая меня… — еле слышно вымолвила она. — Зачем? — чего она хочет? Чтобы его сердце разорвалось? — Потому что иногда даже у таких, как я, чувства берут верх… иногда они все-таки значат больше, чем допустимо… Они с болью смотрели друг на друга. Пока еще могли. Фридрих подумал о том, сколько раз еще ему доведется ее увидеть… Если бы только все получилось и она оказалась на свободе, выжила…       Он понял, что готов пойти на все, даже отказаться от нее, но лишь зная, что она будет жить. Пусть без него, где-то там, на воле. Пусть ему никогда не предоставится больше возможности увидеть ее… Но если она будет жить, оно того стоит!  — Я неблагодарная. — вдруг признала вслух Элла, опустив глаза. — Ты спас мне жизнь, а я в чем-то тебя упрекаю, хотя ты вообще не должен мне ничего и я для тебя никто… — Мне не нужна твоя благодарность. Разве я не говорил этого? Я делаю то, что хочу. А я хочу, чтобы ты выжила. — он понимал, насколько утрировано это прозвучало. Да, пускай она останется единственной выжившей еврейкой! Исключением! — Я переговорил кое с кем о тебе, — немец видел, как она напряглась, вслушиваясь в интонацию его голоса, ловя каждое слово. — Тебя возьмут на завод в Ораниенбург. Обычно, они не берут туда женщин, но в этот раз… в качестве исключения. — Для чего? — девушка непонимающе уставилась на него. — Разве на том заводе легче работать, чем здесь? — Нет, но ты там и не будешь работать. У тебя появится возможность сбежать.  — Сбежать? — она все еще не понимала.  — Ты же хочешь свободы? — спросил он у нее.  Элла не могла понять, играет ли он с ней таким образом, хочет, чтобы она поверила, будто… Или хочет просто избавиться от нее? «Он избавится от тебя сам…» — Что ты имеешь в виду? — ее напряженный, недоверчивый взгляд, устремленный на него снизу вверх, заставил немца отвернуться.  — Я постараюсь помочь тебе сбежать отсюда. Это легче устроить, если ты будешь за пределами лагеря, понимаешь? То, что он говорил, не укладывалось у нее в голове. Разве он может просто… отпустить ее? — Но как? Разве там не будет охраны? Если я попытаюсь сбежать, меня сразу же пристрелят! — Вас будет сопровождать конвой туда и обратно, так-же охрана будет расставлена в самих цехах. Но во время рабочего процесса к тебе подойдет человек и попросит проследовать за ним. — девушка следила за ним напряженным взглядом. — Ты пойдешь с ним. Он спрячет тебя и выдаст пропуск на имя рабочей завода. С этим пропуском ты сможешь беспрепятственно покинуть завод вместе с остальными рабочими из города. Охранники не помнят вас в лицо. Для них важны только номера, не лица… — когда-то и для него было так-же, пока он не увидел ее лицо, ее глаза… — Ты будешь переодета в другую одежду. У тебя волосы. Ты не похожа на заключенную. — он мысленно порадовался тому, что запретил обривать ее. Только девушки, работающие на складе или же из личной прислуги коменданта могли пользоваться такой привилегией. — Главное вести себя спокойно, и они ничего не заподозрят. — Но куда я пойду? — она смотрела растерянно, все еще до конца не веря, что это возможно. — У тебя остались какие-то друзья, знакомые, к кому можно было бы обратиться? Она покачала головой. — Любой из них сдаст меня, как только увидит. Кто станет рисковать жизнью ради еврейки? Он рисковал. В очередной раз. Снова. — Тебе нужно уехать куда-нибудь. Я дам тебе денег. — Фридрих сам едва верил, что говорил это. — Есть люди, которые продают фальшивые паспорта для таких, как ты… Тебе сделают такой. — он был не уверен, что она понимает все, о чем он сейчас говорит. Девушка выглядела взволнованной и напуганной. — И где ты потом найдешь меня? — наивно переспросила она, и что-то защемило в груди, сжалось. — Нигде. — он смотрел ей в глаза, видел в них сначала непонимание, растерянность, потом что-то похожее на… сожаление. Или он придумал себе это? Ему хотелось, чтобы… — Все это для того, чтобы такие, как я, не могли отыскать тебя! — Но… Он не дал ей договорить. — Мы больше не увидимся. На миг ему показалось, что она хочет что-то сказать, но она промолчала. И это долгое, напряженное молчание сбивало с толку. — Так будет лучше. — он постарался, чтобы это прозвучало, как можно более холодно. Он не хотел ей ничего объяснять. Не должен был. — Там, на воле, у тебя будет шанс выжить. Здесь, со мной, его нет. Я не смогу защищать тебя вечно. Особенно теперь, когда Грета все знает. Пока что она молчит, но может заговорить в любой момент. — он не сомневался, что рано или поздно она это сделает. Как только ей что-то не понравится, как только он не достаточно ублажит ее…       Фридрих не думал, что это произойдет так скоро. Она казалась покладистой, сговорчивой. Она смотрела на него, как влюбленная школьница. С тех пор, как они провели первую ночь вместе, она словно расцвела, ее лицо светилось, и лишь иногда он замечал тревожную задумчивость в ее взгляде. Иногда он и сам чувствовал, будто не додает ей что-то, будто несправедлив к ней… Если раньше, до встречи с Эллой, он был уверен, что именно так и должно быть у всех, то теперь знал, на сколько сильным и всепоглощающим может быть то, что называют любовью… — У тебя есть к ней какие-то чувства? — спросила Грета, лежа с ним в постели, в номере отеля, который он снимал для них по выходным. — К той жидовской сучке. Он не посмел соврать. — А какое это имеет значение? Я же с тобой. — Фридрих улыбнулся уголком рта, и погладил ее по обнаженному плечу, но его ответ явно не удовлетворил девушку. Сбросив с себя его руку, она резко отвернулась к окну, набрасывая пеньюар. — Это имеет значение. — со злостью в голосе проговорила она. Фридрих тяжело вздохнул, откинувшись на подушку. — А чего ты хочешь? Чтобы я соврал? — Я хочу, чтобы ты убил ее! — воскликнула Грета, вскакивая с кровати и оборачиваясь к нему лицом. Ее глаза метали молнии, а щеки пылали. — Ты должен это сделать. Ты же делал это с другими. С тем мальчишкой, помнишь? Застрели ее! И мы забудем об этом раз и навсегда. — она приблизилась к нему и, опустившись на корточки, заглянула ему в лицо. Заметив, как он побледнел, она добавила уже ласковее. — Прошу, сделай это. — видя, как он отворачивается от нее, раздраженно качая головой, она воскликнула. — Эта еврейская шлюха околдовала тебя! Как ты не можешь понять? Она смеется над тобой! Думаешь, ей до тебя есть какое-то дело?! — она почти с отчаянием смотрела, как он медленно встает с постели и одевается. — Знаешь, что она мне сказала, чтобы спасти свою шкуру? — Ты говорила с ней? — он заметно напрягся. — Зачем? — Она сама пришла ко мне, умоляла сохранить ей жизнь. Все эти крысы трясутся за свою шкуру. Ради того, чтобы выжить, они готовы на всё. Правда же? — Фридрих промолчал. — Она скулила, что во всем виноват только ты. Говорила, что ты заставил ее. — Так и есть. У нее не было выбора. — Я сказала ей, что ты ответишь за свое преступление и она заявила, что рада этому. И просила лишь пощадить ее саму! А ты жалеешь эту тварь. — Грета пристально следила за его реакцией, но, казалось, он оставался безучастным к ее словам. — Если ты не можешь сделать это сам, прикажи кому-то из своих людей. Отправь ее в газовую камеру. Я сама составлю список и… — Не смей! — прошипел он, угрожающе резко приблизившись к ней. — Даже не думай об этом, слышишь? Мы с тобой обо всем договорились. Я твой. Что еще тебе нужно? — Мне этого мало! — закричала она. — Ты со мной, но ты все равно думаешь о ней, ты смотришь на нее каждый раз. Думаешь, я не замечаю? Я так больше не могу. — она отвернулась и прикрыла лицо рукой. — Не можешь? — Нет, так не может продолжаться.