2.

      В столовой сейчас шумно — они никак не могут поделить ужин. Многие отрицают, что сделали невыигрышную ставку, а точно узнать невозможно — к вечеру пошёл дождь, и записи Конни наверняка размыло. Но Жан точно знает, какую ставку сделал Эрен, ведь он не обращал внимания ни на кого, кроме него, поэтому идёт прямо к парню. Удивленные взгляды Армина и Саши обращены на него, они уже начали есть, ведь не участвовали в глупой забаве. Микаса смотрит равнодушно, но, когда он протягивает руку в сторону Эрена и произносит: «Ужин» — её глаза, обращенные к Жану, расширяются в удивлении, а в уголке губ притаивается улыбка. И это почти лестно. Почти, потому что в следующую секунду она хмурится и переводит взгляд на Йегера, в её обычно хладнокровное выражение лица прокрадывается грусть, и тогда ему отчаянно хочется ударить себя чем-нибудь тяжелым. Но он лишь молча берёт тарелку супа и кусок хлеба и отправляется обратно к своему месту, откуда может наблюдать за тем, как Микаса пододвигает свою уже начатую порцию Эрену. Жан отводит взгляд, ведь, если Йегер примет этот жест, ему совершенно точно не нужно об этом знать.       Микаса отдаёт всё до последнего этому придурку — к этому уже стоит привыкнуть. У него нет надежд или веры в счастливое будущее с ней — исход уже предрешён красным шарфом, повязанным когда-то Эреном. Жан просто любит и ничего не может с этим сделать. И с этой мыслью он просто продолжает идти по жизни, всегда каким-то чудом оставаясь рядом.       Вот они все вместе оканчивают обучение и становятся солдатами. Вот они на первой битве, где он, кажется, первый раз испытывает настоящий страх, стоит услышать случайно брошенную кем-то фразу: «У неё уже давно закончился газ, и она умерла. Такая же участь ждёт и нас!». Ужас сковывает всё тело, и хочется сорваться на глупого парня, прокричать ему прямо в лицо, чтобы не смел говорить такие глупости, но Жан останавливает себя. Микаса жива, он в этом уверен — она самая сильная из них и не может так глупо умереть. И это действительно так, ведь видимо Микаса не может умереть, пока жив этот Йегер — надежда человечества. Жану почти смешно, но больше, конечно, грустно.       Микаса всегда рядом с Эреном, а он почему-то тоже оказывается всегда где-то поблизости. И даже, это повергает всех в шок, вступает вместе с ними в развед-корпус. Потому что вдруг судьба человечества начала волновать его больше, чем собственное благополучие — скоро превратится в этого смертника и будет орать на каждом углу речи о том, как ненавидит титанов и хочет их истребить. И ещё, наверное, потому что теперь каждый раз, стоит закрыть глаза, в темноте — на обратной стороне век отчетливо проступает силуэт Марко, который сидит, прислонившись к стене, наполовину съеденный титаном. Это больно. Но теперь он лишь пепел, не отличимый от других жертв, подгоняемый порывами ветра — ему, в отличие от Микасы, никогда не шёл полёт. Теперь все решения, которые он примет в своей жизни, будут непосредственно связаны с обугленными костями.       Наверное, просто уже раз столкнувшись с тем ужасом, что представляют из себя титаны, Жан уверен — он не сможет спокойно уснуть в безопасности во внутренних землях, куда так стремился все эти долгих три года. Каждый день будет сулить переживания — не умер ли ещё кто-то из его друзей. Возможно это кощунство, но ему спокойнее, когда он знает, что с людьми, к которым он успел привязаться, всё в порядке. А если вдруг с кем-то из них случится что-нибудь ужасное, он будет уверен, что сделал всё возможное, чтобы этому помешать. Задача развед-корпуса — спасти человечество, а задача Жана тем временем — постараться защитить его приятелей, ведь самого лучшего из них сберечь он не смог… Он не годится спасать мир, у него нет высшей цели — ему важна лишь жизнь десятка человек, за которыми парень готов идти даже в развед-корпус. И благо человечества для него менее ценно, чем жизнь этих людей.       Поэтому он стоит рядом с горсткой юношей и девушек — глупых болванов — на посвящении в разведчики, слушая речь Эрвина и стараясь не заплакать.       Жан уже успевает тысячу раз пожалеть о своём решении податься в разведчики, однако всё изменяется стоит одному титану в пылу сражения схватить Микасу.       Именно в эту секунду весь мир словно замирает. Он скачет на свой лошади так быстро, как только может, а пыль из-под уставшего зверя поднимается на два метра. Вокруг кричат люди — их пожирают титаны, и Жану впору самому забеспокоиться, а не станет ли он следующей жертвой, но, пока он неотрывно следит за девушкой в огромной руке чудовища, ему не страшно за себя. Стоит взлететь вверх и выколоть титану глаза, как парень понимает — это было ошибкой. Огромный монстр на рефлексах лишь сильнее сжимает руку, и Жан проклинает свою глупость до тех пор, пока титан всё-таки не ослабляет хватку, а Микаса тем временем, сгруппировавшись, не приземляется на землю, и, кивая ему в знак благодарности, снова рвётся в гущу сражения. А Жану ничего не остаётся, кроме как отправиться за ней, чтобы прикрывать.       А потом каким-то чудом оказывается в команде Леви, снова рядом с Микасой.       За недолгое время, проведённое в разведке, для них стало обычным делом: штопать друг друга и всячески подлатывать. Квалифицированных медиков здесь было не очень много, поэтому каждые руки умели делать жгуты и перевязки, зашивать глубокие раны или обрабатывать различные порезы — они все прошли обучение, одной из основных дисциплин которого являлось оказание медицинской помощи. Просить выручки у боевых товарищей, если не можешь справиться сам — было абсолютной нормой. Но Микаса никогда не нуждалась даже в таком банальном содействии. Она редко получала настолько серьёзные травмы, что не могла справиться своими силами. Однако не сейчас. Её чуть не раздавил в руке титан, и это поспособствовало тому, что она начала хромать, а всё тело было покрыто ссадинами и синяками — Жан самолично наблюдал её травмы, ведь после этого случая она первый раз попросила об одолжении. Попросила об одолжении его! А когда парень поинтересовался, почему не кого-нибудь другого, ответила:       — После Эрена и Армина я доверяю тебе больше всех.       Стоило девушке произнести эту фразу, сердце Жана готово было вырваться из клетки рёбер и бесполезно-содрогающимся комком упасть на дощатый пол к её ногам. Она доверяла ему — он был не обычным раздражающим куском мяса в её глазах, а третьим по важности человеком здесь. Жан не знал, чем заслужил такое отношение, но пообещал себе постараться не потерять его.       — Я бы мог позвать кого-нибудь из них. — голос звучал неуверенно, ведь всё существо парня кричало: «Она попросила тебя о помощи! Тебя! А ты сопротивляешься!»       — Армин занят, а Эрен… не должен видеть меня в настолько плохом состоянии.       Именно так он оказался в её комнате с мазью в руках, приготовившись аккуратно наносить ту на повреждённые участки спины. Однако его решимость быстро угасла, стоило девушке снять майку. Он об этом не подумал. Микаса находилась спиной к нему, слава богам, не видя его шокированное выражение лица и дрожащие пальцы. Он постарался сосредоточиться не на том, что она почти обнажена, а на фиолетовых мазках на её гладкой бархатистой коже, которую он совсем скоро ощутит на своих… так стоп. Она была его боевым товарищем, ей нужна была помощь — и это единственное, что сейчас должно было иметь значение.       Жан поморщился — дела действительно обстояли хуже, чем он мог себе представить. Всё тело, от шеи до пояса — и это только то, что она позволяла ему наблюдать — будто окрасилось в фиолетовый. По огромным гематомам можно было отчётливо различить пальцы титана. Жан старался максимально обезличить этот процесс, представляя, что это Конни попросил помощи — наносить самому мазь на спину было действительно тяжело, поэтому неудивительно, что… Однако он до сих пор недоумевал, почему она не попросила помочь Сашу или Кристу, ведь это было бы и в половину не так неловко, как его неуверенные попытки не обращать внимания на нагое тело перед ним. Поэтому он решился спросить.       — Я не люблю показывать свои слабости. — Таков был её ответ.       — Твои раны — это не слабость.       — Они видят во мне несокрушимого бойца, наверное, я просто боюсь разочаровать их.       — Но почему ты не боишься разочаровать меня?..       Она повернула голову и посмотрела ему в глаза так, словно знала правильный ответ.       — Именно ты спас меня, так будь любезен спасай до конца. К тому же — ты уже знаешь обо всех моих слабостях.       Жан не нашёл, что сказать в ответ. Он видимо ничего не понимал в этом мире.       Однако с тех пор, как увидел её ранения, он старался постоянно помогать Микасе. В основном забирал на себя физическую работу, которой их запрягал капитан Леви, что естественно злило девушку и не мешало ей постоянно тренироваться.       А как бы он не сокрушался от загадки, что принёс их последний разговор, он не мог не радоваться тому, что тот состоялся, ведь они словно стали ближе после него. Ровно настолько, насколько Микаса позволяла. Будто те слова о том, что она доверяет ему, образовали настоящее доверие между ними. Если во время учёбы их разговоры несли обезличенный характер — преподаватели, дисциплины и книги, то сейчас они могли говорить часами о чём-то более личном, пока вместе выполняли различного рода поручения. Дистанция сокращалась, и даже Эрен, чьи мысли были целиком сосредоточены на спасении мира, это заметил:       — Вы как-то стали слишком уж близки с конской мордой, — сказал он однажды Микасе, когда им втроём поручили приготовить ужин. Жана отправили за картошкой в подсобку, он уже возвращался, но стоило ему услышать это замечание, остановился возле приоткрытой двери.       — Проблема? — Голос Микасы звучал по обыкновению равнодушно.       — Нет, просто заметил странность.       — Мы все хорошо общаемся, это не странность.       — Да, но ты не так много времени проводишь с Сашей, Конни или Кристой.       — Саша слишком шумная, Конни глуповат, а Криста после последних событий ушла в себя. С Жаном интересно.       — Никогда не замечал у тебя потребности в общении с кем бы то ни было.       — Жан не просто «кто бы то ни было». Он спас мне жизнь… Я не хочу об этом говорить. Может, закроем тему?       — Конечно.       Парень, подслушивающий у двери, выдохнул. Подождал на всякий случай пару минут и зашёл на кухню. Остальное время готовки они все провели в молчании. Жан думал о том, что, наверное, это логично. Такая девушка как Микаса, которая не нуждалась в спасении, обратила бы на него внимание только, если он выручил бы её, когда смерть была совсем близко — что в целом и произошло. Каждому из развед-отряда было важно знать: на людей рядом можно положиться — в случае опасности боевой товарищ, если будет хоть малейшая возможность, попытается тебя спасти. Однако Микаса Аккерман не полагалась ни на кого, кроме себя — она привыкла к тому, что лучшая, и не искала опоры в друзьях. А тот факт, что Жан тогда бросился с отчаянным криком на титана, который схватил девушку, был для неё сложно понимаем. И, наверное, помочь с перевязкой она попросила лишь потому, что он спас её — девушка же так и сказала. И естественно с ним она общается только потому, что больше не с кем. Жан единственный вариант в этом маленьком домике на краю мира с восемью жильцами. Это должно злить, но Кирштейн лишь ощущает облегчение. Всё это время он думал, что Микаса догадалась о его чувствах. А сейчас успокоился: она не знает.       Однако, надеясь на её незнание, парень ошибался, и совсем скоро у него появилась возможность убедиться в этом:       — Я сочувствую тебе, — тихим, почти неразличимым шёпотом произнесла девушка, откладывая в сторону топор.       Они кололи дрова, впервые за долгое время оставшись вдвоём. Почти все были с Эреном — проводили испытания по укреплению титана. Микаса естественно тоже порывалась на эту злосчастную опушку, но капитан Леви запретил — его раздражало игнорирование приказов на испытаниях, и Микаса сквозь зубы, но всё же согласилась заняться колкой дров — брать в руки метлу по указке капитана она идеологически отказывалась. Жану же быть там без Микасы казалось бессмысленным, к тому же, несмотря на то, что её раны уже зажили, он до сих старался помогать девушке с чем-то вроде колки дров. Хоть это и было почти унизительно — пока парень справлялся с одним бревном, Микаса уже заканчивала второе.        — О чем это ты? — вопрошал он, тоже откладывая топор, и потянулся, разминая уставшие мышцы.       — Любить без взаимности тяжело.       После этих слов лицо Жана, он уверен, выражает крайнюю степень шока — хоть бери листок и зарисовывай — столь комично он выглядит. Однако сейчас ему не до смеха ни капли. Естественно Микаса взяла за привычку каждодневно шокировать его, но это — слишком неожиданно даже для неё. Жан уверен, что в предстоящем разговоре он участвовать не хочет, и все равно глубоко вздыхает и произносит:       — Почему всё-таки он?       Его всегда мучал этот вопрос, поэтому, если выпадает такой удачный шанс поинтересоваться, грех не воспользоваться им. Но он всё ещё знает, что не горит желанием услышать ответ.       Однако его желаниям никогда не суждено сбываться, поэтому он, не перебивая, вслушивается, словно в молитву, в сбивчивую речь девушки. Она ведает ему историю о двух детях в домике у гор. О девочке, которую хотели продать, стоило ей только осиротеть, и о мальчике, который спас ту бедняжку. Каждое слово повествования будто через силу выходит наружу хриплым сиплым голосом Микасы. А Жан начинает думать о том, что этот смертник возможно действительно является надеждой человечества, как любят повторять все вокруг.       После этой исповеди девушка поднимает свои влажные глаза, которые до этого всматривались лишь в зелёную траву, на него и произносит:       — Прости.       А Жан только хмурится в удивлении. Эта девушка так любит взваливать на себя ответственность, что решила, будто чувства парня — и на её совести тоже. Он качает головой.       — Тебе не за что извиняться.       — Ты не понимаешь… — её глаза до сих пор обращены на него, и, честное слово, лучше бы она вглядывалась так пристально в траву, а не в душу парня. — Когда я решила сблизиться с тобой, уже знала о том, что ты не равнодушен ко мне. Мне не стоило… Но ты должен знать: я люблю его, и это не изменить.       — А я влюблён в тебя, и это — моё дело. Ты не должна брать ответственность за мои чувства и тем более — он непроизвольно фыркает — извиняться передо мной.       — Н-но… ты не злишься?       — Я же не могу злиться на девушку, только потому что она выбрала не меня. Давай просто доколем дрова и пойдём в дом — я устал.       Они в молчании доделывают поручение и идут, чтобы потом, как уже часто бывало, отдохнуть в комнате Жана, где он за письменным столом впервые будет при ней рисовать портрет, который уже давно не сходит из-под грифеля карандаша, а она, сидя на его застеленной кровати, будет читать какую-то книгу. А когда парень, покрасневший от смущения, неловко протянет законченный рисунок девушке с самыми прекрасными волосами, она дрожащими пальцами возьмёт тот в руки, удивлённо посмотрит на Жана и искренне поблагодарит. Микаса, да и он сам, ещё не знают, что это не единственный её портрет, который она будет бережно хранить долгие годы.       Ведь то, что она сама признала чувства парня, сделает его более раскрепощенным в выражениях привязанности. Он будет собирать полевые букеты, одаривать её комплиментами и рисовать — постоянно рисовать. Всё это приведёт к жалостливым взглядам от друзей и недоумению о Эрена. Но Жан продолжит, ведь она хоть и всегда хмурится сначала, но после нежно благодарит за столь ненужный знак внимания.       И пройдут годы, прежде чем Кирштейн решит оставить свои чувства в прошлом, заменяя их лишь дружеским общением, не выделяющимся среди коммуникаций со всеми его приятелями. Перестанет дарить цветы и свои рисунки, попытается абстрагироваться, начнёт больше времени проводить с Конни и Сашей, не будет искать возможности остаться наедине.       Он всё ещё любит Микасу, но ему надоест надеяться на что-то. Микаса правильно когда-то заметила: любить без взаимности тяжело. Жан после этого ещё долго размышлял над этой фразой и пришёл к выводу, что он достаточно упёртый, чтобы дождаться. А потом в какой-то момент просто понял — эта девушка была более упёртой и упрямой, чем он, и, скорее всего, именно она дождётся ответа на свои чувства. Жан долго любил без взаимности, но теперь видимо пришло время отступить и пожелать ей обрести счастье с этим идиотом — Эреном.       К нему придут эти мысли на очередном внештатном собрании, когда остальные люди будут пытаться придумать решение, которое облегчит их бедственное положение. Осознание, насколько изменились его приятели, накроет его с головой, когда он окинет взглядом Конни и Сашу, активно спорящих на столь серьёзную тему, посмотрит на Микасу, которая тихо обсуждает что-то с Хидзуро, на Леви и Ханджи, выслушивающих от Армина какие-то предложения — он ведь теперь один из главных стратегов.       О, да, жизнь, насыщенная ужасными событиями, повлияла на них, сделала серьёзнее. Но, когда он заметит, как Микаса повернёт голову к молчащему с начала собрания Эрену и спросит: всё ли хорошо — Жан поймёт, что, насколько бы сильно они не изменились, некоторые вещи останутся неизменными всегда. Вздохнёт и примет волевое решение: сконцентрироваться не на девушке, в которую влюблён, а на серьёзных проблемах их острова — во время этого обсуждения и вообще.       Микаса никак не отреагирует на это изменение в их общении: либо не заметила этой перемены, либо ей плевать. Жан ставит на первое. Ведь в ходе последних событий трудно обращать внимание на что-то столь глупое. Всех на острове волнует нелицеприятное будущее, связанное с недоброжелательностью к ним всего мира и осознанием своей промышленной отсталости от остальных стран. На фоне этого вся военная верхушка начнёт движение — сократит разрыв в сто лет и будет думать о решении проблемы неприятия людей с острова мирным путём. Жана тоже накроет этой волной переживаний с головой так, что он почти забудет о своих чувствах. Никто и не мог представить, что мир, где сражаться нужно лишь с титанами, окажется в разы проще.       А потом Эрен исчезнет. Ни с кем не советуясь и никого не спрашивая, останется в недоброжелательной Марлии и проведёт там четыре года, что повергнет в шок весь небольшой отряд Леви. Он покинет их в самый ответственный момент, когда следовало бы держаться вместе, ведь, как оказалось, в целом мире им не сыскать союзников. За пределами стен миллионы людей ненавидели островных дьяволов, которые о существовании внешнего мира узнали лишь недавно, но всё равно строили планы на налаживание контактов. Остров в этой ситуации был уязвим. Но Йегер всё равно примет решение оставить его, чтобы справляться в одиночку.       И Микаса придёт к Жану.