Сломанная игрушка — скучная игрушка

Наступило утро, и Эмили проснулась от странного чувства пустоты в желудке, которое уже не было паническим голодом, а скорее ожиданием. Она поймала себя на мысли, что прислушивается к звукам за дверью. Этот осознанный позор заставил ее сжаться. Она осмотрела руки: под старыми бинтами кожа заживала, остались лишь розовые следы. Зуд почти прошел. Дверь открылась без стука. Питер вошел, но сегодня его руки были заняты иначе. В одной — не горшочек, а глубокая миска из темной глины, откуда шел пар и аромат, от которого свело скулы. Не просто мясо. Там был бульон, куски незнакомых корнеплодов, травы. В другой руке он держал сверток из мягкой кожи. Лисьи уши, теперь знакомые и почти свои, лежали на тумбочке. Хвост она сняла и спрятала под подушку. «Суп», — просто сказал Питер, поставив миску рядом. — «Горячий. На холодных камнях у Русалочьего озера варил. Целую ночь». Он не стал сразу нападать. Развернул кожаный сверток. Там лежали не мазь и бинты, а тонкие полоски обработанной оленьей кожи и костяная игла с жильной нитью. «Твоя одежда порвана. Научишься шить — сошьешь новую. Или ходи голой. Мне все равно». Эмили молчала, глядя то на суп, то на кожу. Стратегия полного неповиновения дала трещину. Он менял тактику, и это было страшнее. Он предлагал не просто отвлечение, а навык. Независимость. Цену этой независимости она пока не понимала, но чуяла подвох. Питер сел, скрестив ноги, и взял миску. Поднес ложку ко рту, громко причмокивая. «Вку-уусно. Ой, как горячо». Он подул на ложку, демонстративно наслаждаясь. Она не выдержала. Рука сама потянулась к миске. В тот миг, когда ее пальцы обхватили теплую глину, Питер сбросил маску беззаботности. Он двинулся не к ее рукам, а к ее ногам, которые были поджаты под ней. Его пальцы впились в ее икры, не щекотя, а массируя напряженные мышцы с неожиданной силой. «Не дергайся, а то прольешь, — предупредил он, его голос стал низким и сосредоточенным. — Ешь. А я поработаю тут. У тебя мышцы, как каменные. Бегала много, да?» Это было невыносимо интимно. Гораздо интимнее, чем щекотка или борьба. Горячий суп обжигал губы, его травяной вкус заполнял рот, а его руки разминали ее ноги, снимая глубокую, забытую усталость. Она пыталась вырваться, но движение было вялым — больше от смущения, чем от страха. Лисьи уши на тумбочке, словно чувствуя ее смятение, начали медленно поворачиваться, будто прислушиваясь. «Вот видишь, — говорил он, его пальцы находили особенно зажатое место, и по ее телу пробегала судорога, смесь боли и облегчения. — Ты вся в узлах. Как бухта старых канатов. Надо распутать». Она доела суп, и в опустевшей миске осталось чувство глубокого, почти животного удовлетворения. В этот момент он отпустил ее ноги и, быстрым как молния движением, взял ее за запястья. Не грубо. Твердо. И потянул к себе так, что она оказалась полусидя, полулежа у его колен. «Теперь руки, — объявил он. — Последний раз. Завтра будешь мазать сама, если захочешь». Она зарычала, но рычание вышло глухим, без прежней силы. Она попыталась укусить, но он лишь подставил ей под нос пустую ложку, которую она отшвырнула со злым шипением. Пока она была сосредоточена на ложке, он ловко снял старые бинты. Свежий воздух коснулся заживающей кожи — щекотно и нежно. Он нанес мазь. Она сжала кулаки, но не вырывалась. Просто смотрела, как его пальцы, удивительно ловкие и аккуратные, распределяют прохладную пасту. Эти руки могли ломать, воровать, водить дулом по карте. А сейчас они делали это. «Почему?» — вырвалось у нее наконец, хриплым шепотом. Первое слово, обращенное к нему не как крик. Питер не поднял глаз, продолжая работу. «Потому что сломанная игрушка — скучная игрушка. А чешущаяся — раздражает». «Врешь», — прошептала она. Он на мгновение замер, затем легонько ткнул ее в ладонь, заставив инстинктивно раскрыть ее. «Может быть. А ты станешь выяснять?» Он закончил и не стал бинтовать. Просто оставил ее руки открытыми, гладкими и блестящими от мази. Потом встал, подобрал миску, ложку и сверток с кожей. У самой двери он обернулся. «Уши надевай. Они тебе идут. И на ужин будет рыба. Если, конечно, поймаю». И, уже выходя, бросил через плечо: «А если решишь снова сбежать — беги. Охота — самая интересная игра». Дверь закрылась. Эмили долго сидела, глядя на свои чистые руки. Потом ее взгляд упал на лисьи уши. Она медленно потянулась к ним. Прикоснулась. Мех был нежным и живым. Она надела ободок. Уши настороженно встали, потом повернулись к двери, будто сканируя пространство за ней, и наконец, чуть расслабившись, наклонились вперед, выражая не страх, а глубочайшее, неотрывное любопытство. Под подушкой лежал хвост. Она его не выбросила. Завтра она, может быть, попробует шить. А может, действительно попробует сбежать. Но теперь это будет не бегство от охотника. Это будет ход в игре. Ее ход. И от этой мысли по спине пробежал холодок, в котором страх и волнение смешались воедино.