Лисица

Проснувшись на следующее утро, Эмили увидела на стуле у кровати не груду старой кожи для шитья, а готовое платье. Оно было простого кроя, из мягкой, прочной ткани цвета лесного мха, но с тщательно прошитыми деталями: аккуратный вырез-лодочка, лиф с вшитыми поддерживающими чашечками из той же мягкой кожи, широкий пояс с простой костяной пряжкой. Рукава были свободными, чуть ниже локтя, чтобы не мешать движению. Это была одежда не принцессы, а воина-дикарки, но в ней чувствовалась забота о комфорте того, кто будет ее носить. Рядом лежал лисьий хвост, но теперь к его основанию был пришит тонкий кожаный шнурок, чтобы можно было легко прикрепить к поясу. Эмили осторожно прикоснулась к ткани. Это был вызов. Прямой и очевидный. Надеть это — значит принять его правила, его заботу. Не надеть — остаться в рваной рубашке, подчеркивая свою зависимость. Она долго смотрела на платье, потом, со сжатыми губами, сбросила старую одежду и надела новую. Оно сидело идеально, как вторая кожа, не стесняя движений. Она привязала хвост к поясу. Он тут же ожил, повиляв кончиком из стороны в сторону, выражая смесь недоверия и любопытства. Уши на ободке настороженно зашевелились. Она выскользнула из дома на рассвете, когда остров был погружен в серый предрассветный туман. Бежала не от страха, а от потребности проверить границы. Платье не шуршало, не цеплялось за ветки. Оно было создано для этого — для бега, для скрытности, для свободы. Она исследовала овраги, забиралась на скалы, чуяла запахи незнакомых цветов. Она была тенью, рыжей лисой в зеленом лесу, и чувствовала странный, захватывающий восторг от того, что может идти куда захочет. Выбравшись к Русалочьему озеру, она затаилась в зарослях папоротника, наблюдая за тихой водой. И тут услышала всплеск и тихое ворчание. На противоположном берегу, по колено в воде, стоял Феликс. Он был блондином, и его волосы, светлые даже в тени, резко контрастировали со шрамом, пересекавшим левую бровь и щеку. Он был чуть выше Питера, с более тяжелыми, угловатыми плечами. В его серых, холодных, как озерная гладь, глазах не было и следа ребячливой озорности Потерянных. Он методично забрасывал в воду острогу, его движения были резкими и эффективными. Эмили замерла, надеясь, что он не заметит. Но его взгляд, скользнув по воде, на секунду остановился на ее зарослях. Он не вздрогнул, не окликнул. Просто нахмурился, как бык, учуявший посторонний запах. «Вылезай, Лисица. Твое рычание слышно за милю», — произнес он хрипловатым, лишенным эмоций голосом, не отрывая глаз от воды. Она сжалась от злости. Лисица. Еще одна кличка, еще один ярлык. Она тихо, почти беззвучно, зарычала, чувствуя, как шерсть на ее хвосте встает дыбом. Феликс усмехнулся. Это был короткий, сухой звук, без веселья. «Слышу». Он резко дернул острогой и вытащил на берег крупную серебристую рыбу. С ловкостью мясника оглушил ее рукоятью ножа, а затем, не глядя, швырнул через плечо. Рыба, описав дугу, шлепнулась в воду прямо перед ее папоротниками, подпрыгнула и замерла на мелководье. «На, — бросил он через плечо, снова входя в воду. — Питер сказал, кормить надо. А то кости одни, охотиться не на чем будет». Было так грубо, так прагматично, что даже оскорбительно не было. Это была констатация факта: ты — часть стаи, тебя кормят. Хочешь есть — бери. Эмили смотрела на рыбу, потом на его широкую спину. Гнев кипел в ней, но он был другим — не паническим, а холодным, собранным. Она не бросилась за рыбой. Не убежала. Она вышла из укрытия, позволив ему видеть ее в новом платье, с настороженно поднятыми ушами и ощетинившимся хвостом. Феликс обернулся, оценивающе скользнув по ней взглядом. Его взгляд задержался на платье, и в уголке его рта дернулось что-то, похожее на усмешку. «Нарядили. Ну, хоть не оборванка». Он повернулся к ней спиной, снова сосредоточившись на рыбалке, как будто ее присутствие было не более значимым, чем крик чайки. «Убирайся с берега. Рыбу спугнешь». Она стояла еще мгновение, чувствуя, как гнев сменяется ледяным, ясным пониманием. Феликс не играл с ней. Он ее просто признал. Как признают нового зверя в лесу — с настороженностью, но без лишних эмоций. Его прозвище не было насмешкой Питера. Это была идентификация. И в этом было что-то… честное. Она молча подобрала рыбу (она была тяжелой и скользкой), кинула на него последний взгляд (он ее полностью игнорировал) и скрылась в лесу, держа добычу за жабры. Хвост позади нее медленно опустился, перестав ощетиниваться, но кончик его все еще нервно подергивался. Уши были прижаты к голове, но не в страхе, а в глубоком, сосредоточенном размышлении. Она несла рыбу обратно в дом на дереве. Не потому, что ее поймали. А потому, что это была ее добыча. Ее трофей. И потому, что теперь у нее были вопросы. К Питеру. О платье. О Феликсе. О том, какие еще правила есть в этой странной, опасной, бесконечно увлекательной игре, в которую она, сама того не желая, вступила.