Перелом

Время на острове текло странно: то растягиваясь в ленивые, безопасные дни, то сжимаясь в один опасный миг. Эмили стала смелее, но и Потерянные, особенно Скрам, не забывали о ней. Интерес из простого любопытства переродился во что-то колючее, назойливое, похабное. Она слышала их перешептывания, видела взгляды, скользящие по вырезу платья, по бедрам, обтянутым тканью. Эти взгляды жгли хуже, чем страх. Стычка произошла у старого, полуразрушенного пиратского форта. Эмили искала растущие в тени камней целебные травы, похожие на те, что были в мази Питера. Ее нашли трое: Феликс, Скрам и еще один парень. Феликс ковырял ножом в столбе, что-то вырезая, его спина была к ним. Скрам, увидев ее, сразу оживился. «О, наша Лисенок травку собирает, — голос его был сладким, как подгнивший фрукт. — Может, для любовного зелья? Питеру, что ли, готовишь? Или… кому помоложе?» Он подошел слишком близко. Эмили отступила, ее хвост резко дернулся, уши прижались. «Отстань». «А что такого? Поиграем, — Скрам ухмыльнулся, и в его глазах было то, от чего у нее похолодело внутри. Это был не азарт охоты. Это было похуже. — Все равно тут одни мальчишки. Надо же тебе узнать, как с нами весело…» Он сделал рывок, не чтобы ударить, а чтобы схватить. Его пальцы впились ей в предплечье, тянули к себе. Запах пота, грязи и чего-то дикого ударил в нос. Паника, белая и беззвучная, накрыла с головой. И где-то в этой панике, в глубине, где жила та самая загнанная лиса, вспыхнула ярость. Чистая, слепая, убийственная. Ее свободная рука метнулась за пояс. Костяная рукоять сама впрыгнула ей в ладонь. Она даже не помнила, как выдернула нож. Просто рванула его вверх и вперед, коротким, страшным движением, каким режут горло пойманному кролику. Раздался отвратительный звук — тупого удара и одновременного шороха рвущейся ткани. Скрам взревел не от боли, а от шока, отшатнулся, отпустив ее. На его грязной рубашке, чуть ниже ребер, расцвело быстро растущее алое пятно. Не глубоко, но достаточно, чтобы кровь хлынула ручьем. Все произошло в считанные секунды. Феликс, услышав рев, развернулся. Его глаза, холодные и быстрые, за долю секунды оценили картину: отпрянувшего, хватающегося за бок Скрама, бледную, с искаженным яростью лицом Эмили, и окровавленный обсидиановый клинок в ее трясущейся руке. Ярость на лице Феликса была страшнее любой угрозы. Он не закричал. Он двинулся, как лавина. Одной рукой он отшвырнул Скрама прочь так, что тот с грохотом ударился о каменную стену и осел на землю, хрипя. Другой — схватил Эмили за руку, что сжимала нож, и с такой силой сжал запястье, что кости хрустнули. Нож с глухим стуком упал на камни. И тут ярость в ней лопнула. Как мыльный пузырь. Она увидела кровь на лезвии. На своем платье. Услышала хрип Скрама. Осознание пришло волной леденящего ужаса. Она это сделала. Она порезала человека. Ее дыхание перехватило, в глазах потемнело. Дрожь, с которой не могла справиться, охватила все тело. А потом пришли слезы. Не тихие, а удушающие, спазматические, выворачивающие наизнанку. Она даже не могла издавать звуков, просто стояла, трясясь, с широко открытыми, полными ужаса и слез глазами, смотря куда-то мимо Феликса. Феликс, все еще сжимающий ее запястье, замер. Его свирепое выражение сменилось сначала недоумением, потом — раздраженной, тяжелой усталостью. Он выдохнул, и этот выдох был похож на стон. «Вот черт… — пробормотал он себе под нос, глядя на ее трясущееся тело, на слёзы, оставляющие чистые дорожки на грязных щеках. — Ну конечно… реветь. Конечно». Он не стал утешать. Не обнял. Он просто… потянул ее. Не грубо, но и не мягко. Притянул к себе так, что ее лицо уткнулось в грубую, пропахшую дымом и потом ткань его куртки. Одной рукой он все еще держал ее запястье, а другой, неловко и тяжело, похлопал по ее спине, чуть выше лопаток, как будто пытался выбить икоту. «Ну чего, чего… — бубнил он, глядя поверх ее головы на корчащегося Скрама. — Режь не режь, а потом реви… Какие же вы, девочки, сложные. Одна морока с вами». Его «утешение» было нелепым и грубым. Но в этой грубости не было злобы. Было странное, неохотное принятие факта: она не просто зверек, не просто игрушка. Она — девочка, которая только что впервые серьезно поранила человека и теперь сама от этого в ужасе. И это, видимо, входило в его обязанности — разбираться с последствиями. Она не обнимала его в ответ. Просто стояла, вжавшись в него, и давала слезам течь, пока от приступов дрожи не начало ломить ребра. А он стоял, как скала, и продолжал свое нелепое, топорное похлопывание, время от времени бросая угрюмые взгляды на Скрама, как бы давая понять, что сейчас займется им, но сначала надо переждать эту дурацкую бурю. И в этом странном, молчаливом укрытии, пахнущем кровью, дымом и грубой мужской силой, ее паника понемногу отступала, оставляя после себя пустоту, стыд и холодное, отчетливое понимание: она пересекла черту. И Феликс, этот угрюмый, неловкий великан, был единственным, кто видел ее по обе стороны этой черты и… никуда не ушел. Просто стоял, бубня под нос о «девочках» и «мороке», держа ее трясущееся тело, пока буря внутри нее не стихала.