Молот и треснувший сосуд

Злоба Скрама не утихла — она загноилась, как его неглубокая, но унизительная рана. Он избегал Эмили при Феликсе и Питере, но его взгляды, полные желчной ненависти и похабного желания, преследовали ее, как тень. Он выжидал. И дождался. Эмили, чувствуя себя увереннее с ножом за поясом, зашла слишком далеко вглубь леса, к заброшенным пещерам, где когда-то пираты хранили порох. Она искала кристаллы, которые, как шептали Потерянные, светятся в темноте. Искала что-то свое, не подаренное Питером или Феликсом. Это была ее ошибка. Скрам вышел из-за ствола старого, дуплистого дерева. Не один. С ним был еще один парень, помоложе, с испуганными, но жадными глазами — новичок, которого Скрам, видимо, успел обработать. «Ну что, Лисенок, погуляешь с нами?» — голос Скрама был сиплым от затаенной злобы. Он больше не ухмылялся. Его лицо было серьезным и мерзким. — «В долгу передо мной осталась. Пора платить.» Она отпрыгнула назад, рука потянулась к ножу. Но Скрам был готов. Он рванул вперед и ударил ее по руке, прежде чем она успела выхватить клинок. Удар был болезненным, пальцы онемели. Младший парень, воодушевленный, схватил ее сзади, обхватив руки. «Кричи, — прошипел Скрам, прижимаясь к ней всем телом, его руки грубо скользнули по ее платью, цепляясь за ткань. — Кричи своему Питеру. Посмотрим, успеет ли.» Она кричала. Не просто от страха, а от животного, первобытного ужаса. Кричала, выла, вырывалась, брыкаясь и толкаясь. Ткань платья с треском порвалась на плече, под мышкой. Ее крик разрывал лесную тишину, пугал птиц. Младший парень, испугавшись, чуть ослабил хватку, но Скрам был в своей стихии. Его пальцы впились ей в бедра, пытаясь повалить на землю. И в этот миг из-за поворота тропы, как материализовавшаяся ярость самого острова, возник Феликс. Он не бежал. Он двигался с такой сокрушительной, неумолимой скоростью, что, казалось, воздух трещал вокруг него. На его лице не было ни злобы, ни ярости — только ледяная, абсолютная пустота в серых глазах, которая была страшнее любого гнева. Он не стал отталкивать. Он разменял их. Одной рукой он схватил Скрама за горло и, почти не прилагая видимых усилий, отшвырнул того в сторону, как тряпичную куклу. Скрам врезался в ствол дерева с такой силой, что с него посыпалась кора и листва. Вторая рука Феликса, тяжелая, как дубина, обрушилась на голову младшего парня. Тот даже не вскрикнул, просто обмяк и рухнул на землю. Но на этом Феликс не остановился. Скрам, откашлявшись, пытался подняться, в его глазах был и страх, и оскал. Феликс накрыл его. Он не дрался — он крушил. Его кулаки, обмотанные грубой кожей, обрушивались на Скрама методично, беззвучно, с ужасающей эффективностью. Слышался глухой стук кости о кость, хриплый выдох, хруст. Это не было наказанием. Это было уничтожением. Уничтожением слабости, предательства, похабства. Феликс молчал, лишь изредка издавая низкое, звериное ворчание. «... девочку Питера... тронуть... осмелился... тварь...» — эти слова, вырывавшиеся между ударами, были едва слышны, но несли в себе всю тяжесть нарушенного закона. Не закона Нетландии, а закона стаи, который для Феликса был свят. Эмили, вырвавшись, отползла на несколько шагов, прислонившись к камню. Она не плакала. Она смотрела широкими, сухими от ужаса глазами на эту расправу. Порванное платье сползало с плеча, на коже оставались красные полосы от чужих пальцев. Дрожь была такой сильной, что ей казалось, у нее выбьет зубы. А внутри нарастала волна — не слез, а истерики. Беззвучный крик, который сдавливал горло, спазмы в животе, ощущение, что мир вот-вот рассыплется на осколки. Когда Феликс наконец остановился Скрам лежал неподвижно, его лицо было кровавым месивом, он тяжело дышал, развернулся и посмотрел на нее. На ее разорванную одежду, на безумный блеск в глазах, на трясущиеся руки. Истерика вырвалась наружу не слезами, а хриплым, надрывающимся смехом, который тут же перешел в сухие, тяжелые рыдания. Она била кулаками по земле, по своему колену, задыхалась, не могла вдохнуть. Феликс подошел. На его костяшках была чужая кровь. Он не пытался ее обнять. Он просто опустился перед ней на корточки, закрыв своим телом вид на избитого Скрама. «Всё, — сказал он хрипло. — Всё, хватит. Кончено.» Но она не могла остановиться. Рыдания трясли ее, как в лихорадке. Феликс, после паузы, тяжело вздохнул. Он снял свою грубую, запачканную куртку и, не глядя, накинул ей на плечи, поверх порванного платья. Потом просто сидел рядом, глядя куда-то в сторону леса, позволяя ей выкричаться, вытрясти из себя этот парализующий ужас. Его присутствие было не утешением, а простым, грубым фактом: самое страшное позади. Он здесь. И тот, кто посмел, больше не представляет угрозы. Никогда. Когда рыдания наконец сменились прерывистыми всхлипами, а потом и тишиной, он встал, протянул ей руку. Не чтобы помочь подняться, а чтобы забрать. «Пойдем. Питеру… надо будет рассказать.» Она не взяла его руку. Но поднялась сама, кутаясь в его огромную, пахнущую дымом и кровью куртку. Она шла за ним, не оглядываясь на то, что осталось от Скрама. Внутри была пустота, холодная и звенящая. И понимание, абсолютное и недетское: на этом острове есть игры Питера. А есть правда Феликса. И вторая оказалась куда страшнее, кровавее и... защищеннее.