Пепа (Бездна)

      — Не виси вниз головой, в небо упадёшь, — небрежно бросает мама, развешивая чистое бельё на веревках. Пепа смеётся, раскачиваясь на дереве, как обезьянка-игрунка, зацепившись коленями за ветку. Рыжие косички, уже растрёпанные, болтаются где-то над головой, и это так удивительно — весь мир вверх тормашками. Мама стоит на земле, которая поменялась местами с небом, не обращая внимания на пустоту под ногами. Пепа изворачивается и смотрит в небо. Ясное, чистое, бездонное… Она смотрит, пока в глазах не темнеет, и тогда её ноги слабеют и она отрывается от ветки, как высохший листик, и улетает.       «Мама!» — хочет крикнуть Пепа, но ветер уже уносит её вверх, а может, вниз, в этом мире, вывернувшемся наизнанку, уже и не понять. Небо темнеет, оно уже не голубое, оно как вода с чернилами, и цвет становится всё глубже, всё темней, пока её не поглощает сплошная темнота. Мрак раскалывают яркие всполохи звезд, но Пепа не может различить знакомых созвездий — ни Южный Крест, ни Павлина, — и падает сквозь небо всё выше и глубже. Она впервые чувствует себя настолько крохотной и незначительной, её зрения не хватает, чтобы увидеть всё небо, и она задыхается в этой пустоте.       Небо бесконечно, думает она, и понимает, что будет падать — лететь, тонуть — бесконечно. И даже когда от неё останется парочка костей, она не достигнет и середины пути. Ей страшно, и этот страх распирает её изнутри, вырывается наружу с отчаянным криком: «Мама!» Но Альмы здесь нет, есть лишь Бездна, вечно голодная, ничем не наполненная, бесконечная, огромная Бездна, которая пожирает звук её голоса и отчаянный детский плач. Она перемалывает саму Пепу, растирает, словно кофейное зёрнышко между жерновами, и она падает, падает, падает — песчинка в море, песчинка в небе, навсегда одна, навсегда в пустоте…       — Пепита, ну же, открой глаза, доченька, открой, — слышит она голос матери, и жадно прижимается мокрыми щеками к её вечно горячим ладоням, словно покрытым воском. — Пепи, милая…       — Чистое небо, — бормочет Пепа, вспоминая безграничный ужас пустоты, и, передёрнувшись, заходится в горьком плаче. — Чистое небо!        Над их домом, их Каситой, расползаются облака, и Пепа смотрит на них, смаргивая слезы и улыбаясь. Облака — это хорошо. Облака прячут небо, они не дадут ей упасть. На секундочку она задумывается о том, как это — упасть в облако, но, испугавшись собственной мысли, покрепче прижимается к матери.       Она боится чистого неба, и этот страх питает Бездну, притаившуюся у неё внутри. А её облака и молнии пугают горожан — ведь ничто не может противостоять стихии. Однажды она случайно ударяет молнией соседского мальчика, Феликса, и боится, что он умрет. Не то, чтобы он ей нравился, нет, но… Феликс приходит в себя уже через неделю. На его спине и груди — ветвящийся белоснежный шрам, похожий на молнию, и сам Феликс теперь пахнет озоном, а порой в его кудрявых чёрных волосах проскакивают лиловые искры. Позже, гораздо позже, когда Пепа решает связать свою жизнь с ним, она часто водит кончиками пальцев по следу, оставшемуся от молнии, испытывая раскаяние… а ещё — спокойствие. Рядом с Феликсом она почти не боится упасть в небо, потому что знает, он полетит вместе с ней.       Но Бездна напоминает ей о том, что рано или поздно она останется одна. Только Пепа… и ясное, чистое небо, неприкрытое облаками.