Небыляндия

Я ввалилась в коридор, тут же захлопнув дверь. Никак не получалось запереть дверь, пальцы дрожали и соскальзывали с замка. Наконец я дёрнула ручку, задвигая ее в сторону. Таращась на тонкую и жалкую дверь, я чувствовала, как кто-то за ней стоял. На крыльце, хрипло дыша и источая дурной запах. Папа выглянул из кухни и посмотрел на меня. — Что конкретно тебе не ясно в просьбе «не хлопай дверьми»? — голос его был холодным, таким же тоном он часто разговаривал с мамой. — Я… Я случайно, — я покосилась на дверь, вслушиваясь в звуки за ней. теперь уже не было никакого запаха и дыхания. Страх начал немногу ослабевать, как и остатки сил. Они казались кусками льда, а папа в пяти метрах от меня — источником тепла, который растапливает эти снежки. Я уперлась спиной к стене, чтобы не упасть из-за слабости в ногах. Папино лицо вдруг изменилось. Холод и строгость мигом исчезли, он наконец увидел мое состояние, мои мокрые от снега штаны. — Ты где была? Я тебе что говорил? Чтобы ты дома сидела! — голос папы был опечален, и в какой-то степени обеспокоенным. — Я и для тебя пустое место? Почувствовав вину, я потянулась к нему, как детстве, когда просился на руки. Но папа успокоился и вновь стал прежним. — У матери сигареты пропали. Признавайся, ты их стащила? Курить бегаешь? — он склонился и обнюхал меня, выискивая запах табака. — Там… там за м-мной кто-то гнался… я-я думала, м-меня… — в попытках объясниться я начала заикаться. Папа лишь хмуро прищурился и посмотрел во двор с недоверием. И тут же, изменившись в лице, охнул и прикрыл рот ладошкой. — Гляди, вон же они! Прямо у забора! Сердце лихорадочно забилось, снова почувствовав себя добычей. Папа поманил пальцем, и я выглянула в окно, кое-как набравшись смелости. Сквозь узоры на стекле были еле различимы силуэты, барахтающиеся на снегу. Собаки! Всего лишь дворняги, без имени и хозяина. — Божечки, ты их испугалась? Да они сами тебя перепугаются, Тоня, — папа теперь казался несерьезным и говорил с снисхождением, что немного даже обидело меня. — Они гнались за мной… словно за зайцем. А вдруг они бешеные? — Что если они нападут на Олежу?.. — улыбка с папиного лица исчезла, теперь он смотрел на собак по-другому. — Надо бы их всех перестрелять. — Папа! Они живые! — А что? Ты уж определись наконец, они тебе друзья или враги. Не маленькая ведь уже. Я прикусила губу от невыносимой обиды, а папа лишь хмыкнул. — Иди сюда, паникерша… — послышался звук открывающейся упаковки. — Не стой столбом, таблетку на, быстро пей! На мою ладонь упала золотая пилюля. — Я уже пила сегодня, за завтраком… — Попререкайся мне ещё. Сейчас же выпей, а то ночью не уснёшь. Тебе ведь в школу завтра. Пришлось проглотить горькую таблетку, запив не менее отвратительной водой. — Сказал же, дома сидеть — нет же… вот выпорол бы! То ли лекарство подействовало моментально, то ли перевозбужденный мозг не подпускал страх. Пришло спокойствие и безразличие. — Тоня! Выпила? Можешь, если захочешь, — голос папы казался лишь шумом на фоне. — Раздевайся! Уснула, что-ли? — Нет, пап, просто задумалась… — Интересно, о чём же? — Так… ерунда всякая. Папа окинул меня подозрительным взглядом, словно сомневался, что перед ним родная дочь. — Точно всё нормально? У тебя такое лицо было, когда милиционерша про окно спросила… — Всё нормально… — Хорошо, — он глубоко вздохнул, отправившись обратно на кухню. Дом казался каким-то другим, словно это был и не мой дом. Всё стало каким тусклым и размытым. Я неспешно разделась, задержалась перед умывальником, разглядывая в зеркале своё отражение, словно пыталась найти отличия в самой себе. Отличий не было, но я всё равно казалась какой-то другой. Даже привкус слюны во рту был непривычным. Я поднялась по лестнице. Прошла мимо Олежкиной комнаты и зашла в свою. Один из ящиков в столе пустовал, туда я и сложила бумажку с номером милиционерши. Такое простое действие отняло у меня последние силы. Я села на кровать. И только тут увидела: за шторкой кто-то стоял. Кто-то маленький и невысокий. — Олежа? — силуэт, облепленный тканью, оставался неподвижным. Я встала с кровати, облизав пересохшие губы. — Олеж, очень смешно. Я протянула руку к шторе, и из-под нее резко выскочил Олежа. — Попалась! — Да я сразу поняла, что это ты. Олежа отошел, и свет из-зо окна осветил его и его невидимый нимб. — А почему к нам милиция приходила? Ты что-то натворила? — Нет, конечно. Скажешь тоже. Я улыбнулась невесело и потрепала мальчика по волосам. — Одна девочка потерялась в лесу. — О, ей, наверное, там очень холодно… её найдут? — Обязательно. Участковые по домам ходят, всем фотографию её показывают. — …А почему они по домам ходят, а не по лесу? — Олежа подошел к окну с опаской. Вопрос был хорошим, но застал меня врасплох. — Боятся? — Милиционеры ничего не боятся. А лес они уже прочесали… — я решила сменить тему, словно пытался отвести Олежу подальше от чащи. — Если я сама найду пропавшую девочку, нам, может, награду дадут. Много всего, как в «Поле Чудес». Клёво же? Братик словно не слышал меня. Он буравил лес внимательным взглядом, прежде чем тихо спросить: — А что, если это сова её утащила?.. — Ерунда! Не может сова поднять человека. — или может? Я качнула головой, подбирая слова. — Но вот что… ты в лес только не суйся. Он, кажется, какой-то… проклятый, что-ли. Олежа поежился и украдкой глянул в окно. Я смотрела на него, и сердце обливалось кровью. Да чего ж он был хрупок и невинен. Лишь подует ветерок — затушит свечку, и свет погаснет. — Хорошо тебе, — он посмотрел на меня. — Меня вот папа не пускает даже на крыльцо. Никуда не могу выйти, так и умру тут от скуки. — Не придумывай! От скуки ещё никто не умирал. У тебя есть я и мультики, а мама с папой скоро помирятся, — так хотелось самой верить в последнее, что вылилось из моих уст. Олежа хихикнул, и взял меня за рукав. — Тоня, пойдем «Черепашек-ниндзя» смотреть. Я покачала головой, усталость была сильнее желание побыть с братом. — Ну пойдем! — его голос стал капризнее. — Мне скучно одному, а папа занят всё время. Можем выбрать другой мультик, который ты не видела. — Да я все наши кассеты наизусть знаю… — А вот и не все! Ты «Питера Пэна» не видела! Помнишь, ты уснула на середине? Ну, пойдем, пойдем! — Давай попозже. — О, придумал! А давай в прятки! — Нет, Олеж. — Тогда… нарисуй мне динозавра. — Олеж, блин… — Нарисуй, нарисуй! — он несколько раз дёрнул меня за рукав. — Да оставь ты меня в покое!!! — слова сами сорвались с губ, я даже опешила. Прежде я так не прикрикивал на брата. Тот отошел от меня, ошеломлённо уставившись на меня. Губы задрожали, предвещая слёзы. Я почувствовала болючий укол вины. Что со мной происходит? — Л-ладно, давай посмотрим мультики, только не долго. — Уже не хочу… — Олежа надулся. Я подошла к нему и положила руку на его волосы. — Пойдем, «Питера Пэна» посмотрим. — Ага, ты опять уснёшь! — Не усну, обещаю, — я улыбнулась. — А потом я тебе целого трицератопса нарисую. — Ура! — братик оживился, и грусть и обида на его лице сменилась радостью и яркой улыбкой. — Трипе… цире… пупса! — Ну, почти. Он протек рукавом глаза, избавляя их от влажности. — Ты пока кассету перемотай, а я попрошу у папы сгущёнки с хлебом. — Давай, только аккуратно неси, а то разольёшь. Ругаться ещё будут… — Спорим, не разолью! — Олежа зашагал к двери. — Кассета где-то в тумбочке, поищи пока. Он ушёл в коридор и спустился вниз, а я поплелась в соседнюю комнату. В отличии от моей, спальня Олежи казалась более живее, на полу валялись игрушки в виде солдатиков и машинок. Я приблизилась к углу, где пылился старый телевизор. Я щёлкнула кнопкой на передней панели, и на черном экране заплясал белый шум. Открыла полки, на которых были расставлены игрушки из «Киндера Сюрприз». Затем потянулась за кассетой. Я достала из коробки чёрный прямоугольник. Зашуршала плёнка, перекручиваясь к началу. Шелест убаюкивал, появилась дремота. — Ты не смотришь без меня? — в дверях появился братик, держа в руках поднос с неровно нарезанным хлебом и целой банкой сгущенкой. — Нет, садись. — я протерла глаза. — Мама с папой опять ругаются. — Это у них период такой. — Глупый какой-то период. «И не поспоришь», — подумала я, пока Олежа садился рядом. Поставил поднос на стул, затем намазал хлеб сгущёнкой и вручил мне бутерброд. — А у тебя все молочные зубы выпали? — Конечно, — я куснула хлеб. — А у Питера Пэна зубы молочные, — он нахмурился. — Вдруг со взрослыми зубами тебя не пустят в его страну? — Мы что-нибудь обязательно придумаем. Братик замолчал — теперь он уминал хлеб, наблюдая за похождениями Пэна, феи Динь-Динь и Джеймса Крюка. Словно действительно переместился в сказочную небыляндию. Я будто задремала с открытыми глазами. А в реальность меня вернул резкий оклик Олежи: — Тоня, скорее штору задёрни! — Зачем? — я проморгалась и посмотрела на него. — Никто же на тебя не смотрит. — Уже темно, а когда темнеет, прилетает сова. Она смотрит. Я… Я боюсь. Я слезла с кровати и задёрнула штору, стараясь при этом не смотреть наружу. — Тонь, папа думает, что я напридумывал про сову. И мама считает, что раз я маленький, то значит врунишка. А сова есть! Вот правда есть! Ты же мне веришь? Я взяла Олежу за руку, посмотрев ему в глаза. Словно пыталась передать ему немного уверенности и смелости. Но есть ли эти качества во мне самой? — Я тебе верю, слышишь? Ты только родителям больше не рассказывай про сову, они только разозлятся. Ты мне говори, если что. И в окно не смотри. — Но она хочет, чтобы я смотрел… — Перехочет! Притворись, что этой совы нет и никогда не было, что это выдумка, как родители говорят. Она увидит, что ты её не боишься и улетит. Мы наблюдали за приключениями Питера Пэна, словно ничего не было: ни леса, похищающий детей, ни родителей, которые так и поедают друг друга по кусочку. Чудом я пересидела брата. Он засопел, опустив подбородок на изголовье кровати. Я осторожно встала и вышла из детской. Я смотрела в окно, изучая поле, когда папа заглянул ко мне. — Довольно баловства. Завтра твой первый день в школе, тебе надо выспаться. Не хочешь же ты, чтобы тебя все дразнили соней? Всё, спокойной ночи. Дверь закрылась. Как у взрослых всё просто. Словно мой крепкий сон будет залогом того, что я понравлюсь одноклассником. Натянув по горло, я начала думать о том, что меня ждет в новой школе. Воображение рисовало класс, полный учеников за партами. Но ученики были лишь тёмными и размытыми силуэтами. Большие дыры заменяли глаза, но сколько же в этих дырках жестокости и насмешек. Пусть сгорела бы она, чертова школа. Пусть бы хоть что-то случилось, лишь бы не идти на уроки. Размышляя, я и не заметила, как провалилась в сон.