Smile.

Когда его коснулась тьма, тогда, лет семь назад, кажется, будто от неё откололась крошечная частичка и просочилась в его душу. Тьма сделала его своим крестником. А потом он начал захлебываться в неудачах. Ларри не верит в призраков и прочую паранормальную ересь, о которой твердит этот идиот Пых. Он не верит в сказки про демонов и оборотней. Он не верит в этот фильмовый кретинизм, передуманный людьми для людей. Это же бредятина. Но он не может игнорировать то, что на самом деле происходит. Происходит именно с ним. Что-то неладное. Что-то страшное. Неумолимое. Постепенно наступающее. Исход чего остаётся лишь ожидать. Это его чертово «проклятье». По-другому уже никак не назовёшь. Когда все идёт по пизде и даже хуже. У Сала, может, проблемы пореальнее, но он отчего-то держится живчиком. У него есть силы справляться. Ларри чувствует нынче, что справляться совсем перестал. Руки, мать его, уже просто опускаются. Когда чёрной полосе нет конца — не знаешь, когда вынырнешь. Ты слишком устаешь от всего и быстро раздражаешься. Не делаешь ничего, чтобы не накосячить и злишься на себя за то, что ничего не делаешь. А если и делаешь, то ждёшь, когда уже все испортится, и бесишься ещё больше, стоит наконец всему испортиться. Джонсон спит не шибко много, но не потому, что мучается от кошмаров. Это Салли мучают кошмары. Вот он херово спит по ночам. Если вообще спит. Джонсон же спит мало, ведь прекрасно знает, что, уснув, мгновенно перенесется в следующий день. Опять вставать и жить этот новый, дивный черт-его-дери-день. Делать то, что надо делать. И так весь день. Пока не возвращаешься обратно в свою берлогу и не выдыхаешь спокойно. В своей бэт-пещере ночью болтайся, сколько влезет, и твори все, что хочешь. Салли жрет транки перед сном — это помогает ему вывезти ночь. А что до Ларри? Ларри нужно вывозить день. Иногда, чтобы вывозить, он пользуется стимуляторами. Часто он пользуется ими потому, что элементарно не знает, чем ещё себя занять. Под приходом ты всегда занят. Мама не знает, что ему нужны дополнительные способы, чтобы справляться со всей этой херней. Мама вообще ничего не знает. Куда ей. Ее Ларрижоночек — это творческий, малость угрюмый, упёртый, вечно ищущий себе приключения ребёнок. В одном она точно права: он вечно ищет себе приключения. Ей не стоит знать, какими способами. Джонсон не надеется нормально окончить школу. Не надеется заниматься любимым делом, как вырастет. (дай бог вырастет) Да какой там! Его будущее такое же светлое, как и его глаза. Глаза цвета мерзкого чёрного кофе. Колледж ему не светит. А значит, от будущего можно ожидать лишь одного. Тошнотворной неопределенности и неуверенности в новом дне. Его потолок будет — тереть полы(в этих же чертовых апартаментах, которые явно, вопреки здравому смыслу, простоят тут ещё не один век), как трёт мать, убиваясь на работе, чтобы прокормить сынишку. Одно, пожалуй, действительно неплохое событие произошло с ним за последние несколько лет: в его жизни совершенно внезапно появился синеволосый парнишка с протезом на лице — слишком добрый сердцем для этого мира и неоправданно за то наказанный. У Сала торчат острые коленки из дыр в джинсах, и плечи постоянно опущены. У Сала нечесаные волосы частенько убраны в парочку девчачьих хвостиков. У Сала на коротких ломких ногтях — облупленный чёрный лак. У Сала хронический недосып, и бывают слуховые галлюцинации. У Сала самая очаровательная улыбка, которую никогда не видно за протезом. Он улыбается глазами. Ларри всегда смотрит ему в глаза. Снег вьётся надоедливой мошкарой. Небо болезненно-серое, холодное, испещрённое когтистыми лапами голых деревьев. Джонсон обещал дождаться друга после школы — его занятия закончились сегодня раньше. И вот он терпеливо ждёт, курит, съёжившись на скамейке близ Нокфелльской старшей школы. Накинув на голову капюшон красной толстовки и сунув в уши затычки-шнурочки с гремящей музыкой. Он почти не мёрзнет, даже несмотря на то, что одет не по погоде. Он тянет носом ледяной воздух, и тот режет воспалённую носоглотку с каждым вдохом. На плечо ложится чья-то рука. — как ты? — знакомая маска появляется рядом. Салли-Кромсали нежданно выплывает из-за спины. Ларри дёргает шнурочки наушников, поднимая глаза на друга. — хреново. — усмехается устало. — тогда пойдём домой. — пойдём. Джонсон встаёт, отряхивая джинсы, немного припорошенные снегом, вскидывает на одно плечо свой тощий, полупустой рюкзак, суёт сигарету в зубы и шмыгает носом. Они идут с Фишером, снег скрипит у них под ногами. Вокруг мерзлая, глухая, точно ватная тишина. Он видит краем глаза, как Салли трёт ладони и дует на негнущиеся от холода пальцы. Он протягивает ему руку, оттопыривая карман толстовки: — давай сюда. Ларри старается греть чужие замёрзшие руки в своих, не менее холодных. Короткие и крохотные пальцы, с облупленными остатками чёрного лака, против тонких и длинных, с обкусанными ногтями. Он видит по глазам, Сал улыбается под протезом. И все уже не так хреново. Все не так уж и плохо, не так уж скверно на самом деле. И жить, в целом, уже можно.