Midnight coffee.

— …Ларри? Ты спишь? . . . Ларри-Схерали?… Тишина в ответ и ни слова с того конца. Ну, разумеется, он спит. Что ещё могут делать нормальные люди в такой час? Но вот рация вдруг раздражается нежданным характерным шипением, кряхтит, и наконец сквозь буран помех прорезается знакомый голос: «не, не сплю, чел. Чего у тебя, Салли-Кромсали?». — я могу заглянуть к тебе?.. «Пригоняй». Коридор четвёртого этажа. Лифт. Подвал. Неизменный и знакомый маршрут, отчего-то кажущийся необъяснимо непривычным в столь поздний час. Все те же желтые стены и потрескавшийся линолеум. Апартаменты спят. Пустые коридоры кажутся лиминальными, неестественно-опустошенными. Здесь слишком тихо. Салли не отпускает ощущение еле заметной тревоги. Она покалывает тонкой иглой. Она есть где-то на периферии, мелькает слабо — недостаточно, чтобы назвать это реальной угрозой, но хватает, чтобы не получилось игнорировать. За ним будто бы наблюдают из-за угла. И дело тут вовсе не в камерах, расставленных хозяином апартаментов. Холодок вдоль позвоночника. Лучше двигаться быстрее. Джонсон уже ждёт его на пороге, встречает, с осторожностью закрывая за другом дверь — так, чтобы ненароком не разбудить спящую в соседней комнате мать. На нем старая, растянутая, заплёванная, чем только ни запачканная футболка, плешивая парой дырочек у ворота, растянутые спортивки, дырявые носки. Его волосы, грязные и нечесаные, убраны в пучок. Под глазами — сбившаяся в синяки усталость. Он выглядит утомленным и сонливым, но не потому, что его только что разбудили. Он явно не планировал сегодня ложиться спать. Видно, снова колдовал над холстом, рубился в приставку, хорроры пересматривал или ещё чем себя развлекал. В ночные часы всегда кажется, что времени будто бы становится слишком много, если ты принимаешь решение бодрствовать. Можно переделать все на свете и пройдёт от силы часа три-четыре. — снова кошмары? — Джонсон догадывается сразу. Сал коротко кивает в ответ — сегодня он проснулся резко, как от пощечины, мокрый от дурного сна, отдававшегося в тело почти физической болью. Он попросту не смог бы сомкнуть глаз вновь, не сегодня уж точно. — тогда двигай давай, не будем ошиваться тут. Провожает Фишера на кухню, включая лишь боковые настенные лампы. Шаркнув, подтягивает ногой стул, предлагая присесть. В эту минуту он не шибко болтлив. Не потому, что он не рад видеть друга или что-то вроде того. Он просто ещё не перестроился, что ли. Когда проводишь время в одиночестве, занимаясь своими делами, нормальная, простая человеческая беседа не сразу лезет в голову. Сал это прекрасно понимает. — кофе будешь? — внезапно спрашивает Ларри. — кофе? — удостоверяется Салли. — ага. Сейчас сварю — будешь? — валяй. Да, наверное, по негласным общепринятым нормам, сейчас уже поздновато, чтобы пить кофе. Или слишком рано? Впрочем, раз уж ни один из них не планировал возвращаться ко сну — какая, к черту, разница рано сейчас или поздно для кофе? Джонсон начинает хозяйничать на кухне. Плита, джезва, вода, молотый кофе. Старенькая капельная кофеварка полетела ещё полгода назад. Они с матерью пока не могут позволить себе новую. В общем-то, одна Лиза выпивает стабильно по кружке каждое утро. Две ложки и залить водой. Салли обычно не пьёт кофе. Ларри заваривает иногда. И вот он стоит у плиты, лениво переминаясь с ноги на ногу, невнимательно следя за тем, в каком состоянии их кофе, помешивая с некоторой периодичностью, ожидая, пока закипит. В янтарном кухонном свете его, пускай немытые, каштановые волосы отливают золотом и забавно топорщатся. Его ленивые автоматические движения со стороны выглядят как странный, плавный танец жилистых рук. В этом есть что-то завораживающее. Даже учитывая, что он просто заваривает кофе. Сал сидит, распластав локти по столу и ссутулившись. Он неосознанно потирает руки в попытке согреть их. Его ладони с короткими, слегка бледнеющими пальцами неизбежно холодеют время от времени. Он успел к этому привыкнуть. В горле странно мерзко скребется. Неловко как-то вышло. Ларри ну вот совсем не обязан делать все это. Не обязан отвечать на полуночный вызов по рации, не обязан впускать в свой дом, не обязан быть таким гостеприимным, не обязан составлять компанию, не обязан сочувствовать Салу и его идиотским ночным кошмарам, не обязан варить этот чертов кофе… Совершенно не обязан. Но почему-то делает это. — прости. — выдавливает Фишер. — Что я так внезапно. Знаю, у тебя и своих дел полно, а я дергаю тебя посреди ночи и заявляюсь, как к себе домой. Джонсон оборачивается, ловя чужой виноватый взгляд. — ты чего? — выплывая из своего медитативного ступора, он отвлекается от турки. — эй… Не говори глупости и не беспокойся за это, чел. Я всегда рад тебя видеть. — он надламывает брови в недоумении, искренне поражаясь тому, как только подобная мысль вообще могла прийти в голову другу. — Я понимаю, дерьмо всякое бывает. Я уверен, это скоро пройдёт. — неопределённо клонит голову в сторону, шмыгает носом и убирает обратно за ухо пару грязных прядей, выпавших на лицо. В его словах на самом деле нет как таковой уверенности. Он никогда не сможет наверняка пообещать конец чужим кошмарам, сколько бы сам ни хотел того. Он никогда и не смог бы, ведь он совершенно внезапно бессилен в этом вопросе. — Ты отлично справляешься, чувак. — теперь он укладывает ладонь на чужое плечо, будто бы стремясь укрепить собственные слова. — И если тебе нужна поддержка — не стремайся, всегда заглядывай сюда. В этом нет ничего постыдного. Я рад, что могу чем-то тебе помочь, Сал. Салли чувствует, как чужая тёплая рука слабо сжимает его острое плечо. От этого в груди невыносимо щемит. Ему хочется поспорить, возразить. Он ведь видит, что тот скорее предпочёл бы спокойный сон или одиночное ничего-не-делание, чем его компанию. Он ведь знает, что делать так, как делает Ларри, никто в здравом уме, наверное, не стал бы. Он ведь ему ничем не обязан. Как же, наверное, Джонсона достали он и его страхи. Сал забывает, что люди имеют свойство заботиться о людях. Что люди склонны проявлять доброту, склонны даже жертвовать чем-то ради близких. Забывает, что это нормально. — спасибо, Ларри. — тихо отзывается Фишер, уводя взгляд прочь. Он просто не сможет вынести всего этого, ещё и смотря ему в глаза. Просто не сможет. Это уже слишком для него. На секунду его глаза заблестят влагой. Он, прилипнув взором к поверхности стола, поспешит проморгаться. Теперь — его ладонь поверх чужой, как принятие и признание этой поддержки, которую он совершенно не заслуживает. И Джонсон мягко и добродушно улыбается ему в ответ. В его улыбке не хватает верхнего резца — почему-то Салу кажется, что от этого его улыбка в какой-то мере даже делается очаровательнее. Никакая другая улыбка так не греет… Мгновение рвёт характерный звук вскипевшей воды. Медный ковшик заходится бурой пеной вперемешку с чернеющими крупицами кофейной гущи. — мать твою, кофе убежал! — Джонсон, встрепенувшись, выпускает чужое плечо и спешит к плите, чтобы как можно скорее устранить внезапный беспорядок. Сал усмехается. Тепло. Теперь в груди как-то теплеет. Вот он, Ларри, в ласковом медовом свете, разливает горячий напиток по кружкам с дурацкими рисунками и протягивает одну из них Фишеру. Тому достаётся «Мама №1», а себе он оставляет щербатую, со сколотым краем и трещинкой и смешным рыжим котом. В кружке плещется кофейная чернота — Салли разглядывает в ней своё отражение, раздражённое рябью. От ее поверхности вверх вздымаются еле видные ленточки пара. Пахнет замечательно. Ладони согреваются.