Touch.

Кажется, эта осень раздавит их. Раздавит, разобьёт, раскроит, разжуёт и выплюнет. Никогда она ещё не была такой мрачной. Такой невыносимо-тяжелой. Изводящей. Выматывающей. Нынче так резок, назойлив ветер.  Ларри глядит в осеннее небо, как из под толщи прошлогоднего льда. Улыбается устало, криво, вымученно. Улыбкой, в которой не хватает зуба в верхнем ряду.  По утрам, собираясь в предрассветных сумерках, грея руки под тёплой водой из-под крана — можно не заметить, как начинаешь малость дремать, и влететь лбом в зеркало.   Умываясь, нетрудно и разрыдаться. Потому что уже просто нет сил. Вообще никаких. Даже умываться по утрам.   Забить бы и вообще никуда не выходить. Катись оно все к чертям. Но не ходить в школу не выйдет. Если Джонсон, конечно, не жаждет снова посещать летние занятия.  Тушить сигареты об своё тело, в надежде забыть о страхе. Тихом, гнетущем, изводящем, вымучивающим. Пока ничего не случилось. Он сам ведь ещё здесь. Ещё вполне себе реален, подвластен собственной воле. Уже хоть что-то.  Ожоги мерзкими мелкими червоточинками копятся на лодыжках. Он старается не выходить за условные пределы резинки носка, так что все равно не видно. Это его личное дело.  Маленькие шероховатые корки, время от времени покрывающиеся трещинками, подгнивающие края, экссудат. Его будто бы потихоньку жрет несуществующая корь. Изнутри и снаружи. Зрелище не из приятных. Ему это противно. Это ни разу не красиво и ничуть не приятно.  Иногда Ларри интересно, что бы на все это сказал папа. Иногда ему интересно, случилось бы хоть что-то из того, что есть нынче, не запусти он те самые чертовы фейерверки. Он сам во всем виноват. Отец бы не исчез, не случись того, что случилось. Правда же? Он бы никогда не бросил их. Не бросил… Ларри не так крут, как хочет казаться. Он врет себе и всем вокруг, что его вообще мало что прямо таки волнует в этой жизни. Он просто трусливый, слабый мальчишка, который думает, что умело прячет свои страхи за грубостью и напускным безразличием. Забавно, что даже Сал в это верит. Впрочем, из них двоих у одного Фишера есть яйца признавать собственные слабости и порой просить о помощи. Джонсону до такого надо дорасти.   Все случилось совершенно внезапно, когда он и Салли возвращались после школьных занятий. Сегодня вторник — у обоих уроки кончаются пораньше, а значит, можно и позависать вместе в берлоге некоторое время, порубиться в приставку или ещё какой херней пострадать. Пошвырять рюкзаки в комнате, на перекус подогреть чего-нибудь из холодильничных остатков, чайник поставить, подрубить на фон какой-нибудь трек и выкрутить на погромче. Все как всегда. Ларри сам тогда не успел заметить первее, а когда понял, то уже было слишком поздно, чтобы отпираться.  — чувак, у тебя рука кровит. — замечает Фишер, встрепенувшись. Джонсон нехотя косится на свою правую, сухую как наждачка, раздражённую багровеющим, мокрым пятном. — да, есть такое дело. — он равнодушно соглашается и тянет открывшуюся ранку ко рту, поспешно слизывая алые дорожки, как это обычно делают дети. На прошлой неделе он шибко увлёкся и, не думая, вдавил бычок-другой себе в ладонь, ее тыльную сторону. Гадкие кратеры воспалённой кожи постепенно затянулись хрупкой корочкой, так что о них можно было практически позабыть.  Видно, кожа на руках до того высохла и огрубела, подернувшись цыпками от недавних заморозков, что, не сдержав  механического натиска, лопнула. Вот ведь пакость. И кровь, как назло, не останавливалась после того, как ранки обслюнявили. — дай, гляну. — заботливо предлагает Сал и вытягивает ладонь, жестом спрашивая разрешения коснуться.   — забей, ничего серьёзного. — Ларри отмахивается, напуская на себя абсолютную незаинтересованность.  — давай, не упирайся. Промоем ее хоть. Откуда оно? — Салли нехорошо сощуривается под протезом, будто бы ощущая себя обманутым, с намеком на туманную догадку о том, что происходит на самом деле. Когда он все поймёт — лишь вопрос времени. Скрывать это от него вечно явно не выйдет. Но пусть уж лучше он остаётся в неведении. Он никогда не сможет понять.  — да баловался я, не бери в голову. — тупая отмазка, но у Джонсона проходит всегда, стоит ему фирменно, по-идиотски улыбнуться. Будто бы это, в общем-то, нормальное явление. Все же имеют дурацкую привычку от скуки ковыряться в руке или чем-то в неё тыкать. Просто чтобы занять себя. Это вполне приемлемо. В этом нет проблемы. Кроме той, что это — абсолютно не та ситуация. Сал берётся хотя бы протереть все это безобразие. Позаботиться.  Прикоснуться. И он коснётся. Прямо как тогда, летом.  То был знойный июльский день, почти ничем не отличный от предшествующих ему. На ясном небе — ни облачка, палящее солнце и слоистый горячий воздух. Море свободного времени впереди и полное отсутствие представлений о том, как можно потратить это время. Дома — никого. А из своих — только некоторые из студней, отчего-то решившие не искать работу на лето, и старина Пых, обещавший махнуть с родителями за город на следующей неделе.  Приходилось каждый день придумывать себе новое нескучное занятие и выискивать приключения разного рода. Сегодня вот они с Салом планировали сползать до какой-то заброшки, находящейся не так уж и далеко от местной церкви. На летнее время Джонсоновский домик на дереве стал для них обоих бессменным пристанищем и надежным, неприступным фортом. В нем вполне себе можно было ночевать, вооружившись спальниками, оттого-то они почти что не вылезали оттуда. Сейчас они возвращались за некоторым снаряжением, перед тем как отправиться исследовать манящее заброшенное здание.  Вот оба лезут вверх к домику на дереве. Джонсон взбирается первым, предупреждающе сообщая другу: «осторожнее на ступеньках, некоторые подгнили к херам после дождей». Он знает свою берлогу как свои пять пальцев. Разве ему в его берлоге что-то навредить может? Одно неловкое движение — он ставит ладонь чуть дальше обычного и натыкается на торчащий ржавый гвоздь. Эта мелкая скотина тут торчит давно — вылезла в какой-то момент и угрожающе штырьком поблёскивает. Ларри давно уже обещал себе вытащить этот чертов гвоздь, ну или хотя бы погнуть штырь подобру-поздорову, чтобы не напороться в один прекрасный день. Ну и, конечно, не сделал ни того, ни другого. А теперь напоролся. Ржавый метал хищно впивается в кожу, с каждой секундой все больше багровея. Грязно ругаясь, вытащить его на выдохе и осмотреть дырку в ладони.  Сал тогда крепко взволновался. Столбняк-не столбняк — черт с ним, в общем-то. Но все-таки больно.  Ларри помнит, как тот спешно рылся в аптечке, отчаянно пытаясь найти перекись с бинтами и ватой.  Забавная штука. Джонсону кажется чем-то весьма странным, когда ему пытаются оказывать помощь, в особенности, медицинскую. Телесное кажется несущественным и в то же время слишком личным.  Он уже почти перестал врать себе, что он сильный. Он знает, что слаб. Что он сам превратил собственную  жизнь в дерьмо. Что он слишком бесхребетен, чтобы это вытянуть. Но вот ещё не хватало, чтоб его жалели. Тогда совсем беда. Тогда он и впрямь слаб. Ларри слишком горд для помощи. Даже для такой. Особенно для такой. Никто не поймёт. Никто не поможет. Он не позволит. Он не подпустит. Это его личное дело.  Сейчас ему почти что стыдно. Мол, чел зачем тебе вдруг возиться с моей нахер разорванной рукой? Он просто не знает, что такого рода забота — нормально. И Сал хочет проявлять хотя бы эту заботу в отношении друга. Перекись бурлит побуревшей пеной. Кожа вокруг раны резко нагреется от химической реакции. Салли бережно стирает ватой остатки грязи и крови. Его приятно прохладные пальцы осторожно перебирают чужую ладонь, накладывая слой за слоем тонкие полоски бинта, периодически поворачивая, бережно удерживая. И в этом есть нечто трогательное. Интимное почти что. То, с какой неотвратимой мягкостью он все это делает. То, что он вообще это делает.     Догадывался ли тогда Сал, что может значить этот жест для Ларри, хотя бы на мгновение? На вряд ли. Дело ведь было вовсе не про ладонные травмы. Это было про уязвимость, которую Ларри допустил.        *** — все точно в порядке, Ларри? — осторожно удостоверяется Салли, заканчивая возиться с чужой ладонью и водружая поверх пару пластырей, по-тупому цветных, с глупым принтом машинок(Лизе в свое время это приобретение показалось очаровательным). — да, порядок. Не бери в голову. — Джонсон кивает в ответ другу и даже не спешит отнимать у него своей руки. Он уже это допустил. Пусть же это касание сейчас будет хоть чуточку дольше. Пока можно. Пока тот не знает, что это означает. Пока прохладные пальцы так бережно дотрагиваются до грубой, обветренной кожи, унимая очаг воспаления в открывшейся ранке. Да, они обещали в своё время друг другу не играть в чертовы «я в норме» и «все в порядке», когда речь шла о чём-то важном. Они договорились не отказываться от помощи, если одному из них становилось херово. «Обращайся, если что» — твердил Джонсон, в свою очередь пряча ожоги за резинкой носков. Он знал, что это «важно» по всем параметрам. И потому прятал. И дело было вовсе не в самих ожогах. — прекращай страдать херней и баловаться так, ладно? — серьезно вдруг просит Сал, поднимая внимательные глаза на друга. — Обещаешь? — обещаю. — И Ларри врет и улыбается ему, пряча за своей улыбкой свой секрет. В чужих васильковых глазах — он всегда лучше, чем есть на самом деле. Как же всё-таки больно молчать. Перед тем, кто, кажется, заботится более чем кто-либо еще на всем белом свете. Но он никогда ему не скажет. Никогда. Сал никогда не узнает о скопище шрамов на лодыжках, об ужасе, о мраке. Он просто не поймёт. И потому никогда об не узнает.