ГЛАВА 7

      Прохладный ветерок ворвался в комнату через открытую форточку, отчего занавески дёрнулись и яркий солнечный свет упал на лицо Гермионы. Девушка поморщилась и открыла глаза. Несколько секунд она лежала уставившись в потолок, пытаясь прийти в себя после сна, а потом зазвенел будильник. Гермиона с ненавистью скинула его с тумбочки, мысленно проклиная необходимость раннего пробуждения: девять утра, суббота…       Ещё примерно лет десять назад утро не вызывало у неё такого количества негатива, но взрослая жизнь круто поменяла взгляды.       Вставать не хотелось совсем. Лежать под одеялом было намного приятнее, чем даже сидеть на кровати. И, уж тем более, куда-то идти. Особенно за пределы дома, на улицу. К людям. Но избежать этого было невозможно: она обещала. Вместе с тем, заставить себя подняться Гермиона не могла. Она сильнее закуталась в одеяло, повернулась на бок и уставилась на стену, размышляя о том, как бы слиться со всех предстоящих встреч и просто провести этот день дома: за всё время работы мракоборцем ей первый раз выпал нормальный выходной, когда отсутствовала необходимость ехать в министерство.       С одной стороны, Гермиона не хотела обижать Гарри и Джинни, сначала согласившись прийти на празднование рождения их дочери, а затем, в последний момент, отказываться по причине, которую она даже ещё не придумала. Но, вместе с тем, настроения что-либо отмечать у неё полностью отсутствовало: проснулась она разбитой.              Вчерашний вечер, проведённый в компании друга детства, прошёл неплохо: они мило поболтали, выпили по бокалу вина, потом Гвилим, как джентльмен, проводил её до метро… Но после этого Гермиона чувствовала себя так, словно предаёт кого-то или что-то. Будто она не имеет право проводить время не на работе и, уж тем более, в компании других людей, кроме как однокашников из Хогвартса, с которыми её связывали годы и невзгоды. Вот только кто определил, на что она имеет право, а на что нет – Гермиона не могла себе ответить. Или, может быть, признаться?.. Признаться в том, что сама ограничивает свои возможности. Сама не даёт себе жить счастливо, прячась от некогда близких людей, закапываясь в работе и нейтральных цветах одежды, не решаясь даже провести вечер не дома с котом, а, например, за прогулкой в парке или походом в театр. Эти мысли давались Гермионе тяжело, но, в то же время, она будто понимала, что давно пора было расставить всё по полочкам, и эти моменты необходимы, чтобы прийти к решению вопроса о том, чего же она действительно хочет от жизни.              На пороге тридцатилетия Гермиону всё чаще посещали вопросы о смысле жизни: ей постоянно казалось, что она тратит время впустую. Временами она думала, что важнее всего определиться с профессией, найти любимое дело, в котором сможет добиться успеха; иногда считала, что важнее, всё-таки, обзавестись семьёй, потомством, чтобы можно было воспитать достойных наследников, передать свои знания, умения да и в целом хорошо проводить время в кругу близких: этакая команда мечты, где все едины и друг друга поддерживают. Но периодами Гермиону накрывали мысли о личном благополучии, не связанном ни с работой, ни с отношениями. При этом сама она не всегда могла определить для себя, что это такое значит – «личное благополучие».       Голова разрывалась от того, какой путь следует выбрать: карьера, семья, сиюминутные радости... Тридцатилетие представлялось ей неким рубежом, после которого уже сложно что-то поменять, и эта финишная черта неумолимо приближалась, вгоняя Грейнджер то в тоску, то в панику. При этом она понимала, что жизнь не экзамен, а просто время, которым надо наслаждаться, пока есть возможность, и вопросы о том, что для тебя значит счастье, не должны вгонять в долгие раздумья и депрессию. Но поделать с собой ничего не могла. И это тоже злило.              Размышляя, Гермиона пролежала в кровати ещё час. За окном пели птицы, соседи на улице в полный голос обсуждали последние сплетни. Вскоре к этим звукам прибавилось и недовольное мяуканье, раздававшееся из-за закрытой двери в комнату: Живоглот никогда не любил препятствия. Гермиона нехотя встала с кровати, подняла с пола будильник и осмотрела свою комнату: бежевые обои, белая мебель в виде шкафа и пары тумбочек и кровати, застеленной постельным бельём в цветочек; на окнах висели светло-жёлтые кружевные занавески, а в углу стояла большая плетёная корзина, доверху набитая грязными вещами, некоторые из которых валялись на полу рядом. Гермиона поджала губы, и в голове у неё пронеслась мысль, что её жутко раздражает вся эта обстановка. И светлые цвета она тоже ненавидит. Но уже и не могла вспомнить, почему вообще выбрала эти обои.              Живоглот, тем временем, начал царапать дверь.              – Да иду я! – Воскликнула Гермиона и скинула с себя одеяло. Живоглот замолчал, услышав голос хозяйки.              Дверь из комнаты Гермиона открывала с осторожностью, боясь ударить кота. Последний, как только появилась небольшая щёлка, сразу же начал пытаться проникнуть внутрь, и когда дверь открылась «достаточно», рыжей стрелой пролетел мимо Гермионы, забившись под её кровать.              – Ну и сиди там, – буркнула Гермиона и вышла из комнаты. – Одна позавтракаю.              Зайдя на кухню, Гермиона поставила на плиту чайник и приступила к приготовлению яичницы с беконом и тостов: такой завтрак был у неё каждый день, так как ни на что иное её фантазии и времени по утрам не хватало. Даже с учётом того, что сегодня она никуда особенно не торопилась, Гермиона решила не изменять привычкам. Иногда её посещали мысли о здоровом питании, но надолго в голове не задерживались, так как готовить нужно самой, а это долго. Использовать магию, чтобы еда готовилась сама, Гермиона не хотела, находя еду, приготовленную таким образом, «бездушной». Не как у мамы. Без любви.              Быстро позавтракав и убрав со стола, девушка посмотрела на часы и осознала, что до встречи с Поттерами-Уизли ей осталось шесть часов: за это время нужно было успеть сходить в душ, прибраться дома и придумать, что надеть. Последнее представлялось ей наибольшей проблемой, потому что сегодня Гермионе внезапно захотелось немного выделиться, а её гардероб сплошь состоял из бежевого, белого, серого, бледно-розового цветов, разбавленных несколькими чёрными вещами.       Думая об этом, Гермиона добавила ещё один пункт в свой только что придуманный список планов на будущее: помимо ремонта она решила заняться имиджем. Но… как-нибудь потом. Когда появится время и лишние деньги.              Убрав со стола, Гермиона начала мыть посуду, которой за неделю скопилась целая раковина: в будние дни ей было тяжело заставить себя сполоснуть что-то помимо чашки. Постепенно она перешла на уборку всего остального: протёрла пыль, подмела и помыла полы, отправила грязные вещи в стирку. Так незаметно прошло ещё три часа, приближая Гермиону к моменту встречи со старыми друзьями. От мысли, что скоро придётся вновь изображать дружелюбие, будто в их отношениях ничего не поменялось, девушка похолодела. Ей невероятно хотелось сбежать от этого, но она убеждала себя в том, что уже не маленькая и побег от проблемы не является её решением. Хотя симуляцию дружбы Гермиона тоже не могла назвать выходом из положения – это, скорее, была временная мера. До тех пор, пока она не решится поговорить.              После того, как с уборкой было покончено, Гермиона отправилась в душ. Горячая вода немного расслабила девушку, сведя тревогу от предстоящей встречи к мысли, что она всегда может уйти, если будет совсем некомфортно. Во всяком случае, успокаивала себя Гермиона, можно будет общаться преимущественно с Джинни, с которой у неё всё ещё сохранялись хорошие отношения без всяких «но». Возможно, потому что общались редко. Или причина крылась в том, что у них словно не было «обязательств» перед друг другом: взаимодействовали лишь тогда, когда складывались обстоятельства и настроение. С Гарри и Роном Гермиона чувствовала себя так, будто должна с ними дружить. Тем более после стольких лет...              К моменту выбора наряда Гермиона решила, что не хочет заморачиваться, выхватив из шкафа первое, что попалось под руку. Этой вещью оказалось бежевое вязаное платье. Махнув рукой, что, мол, и так сойдёт, Гермиона оделась. Посмотрев на себя в зеркало, она пригладила волосы и, поджав губы, подумала, что, в целом, не на коронацию монарха собирается (тем более, что Её Величество была ещё бодра и в добром здравии, навевая своим состоянием мысли о бессмертии), а просто поужинать со старыми друзьями, которые видели её и в худшем состоянии. Затем Гермиона трансгрессировала на Площадь Гриммо: как добраться до нужного адреса на метро, она помнила весьма смутно.              Дверь Гермионе открыла Джинни. Вид у неё был уставший, но при этом она широко улыбалась. Девушки обнялись и обменялись приветствиями.              – Как ты себя чувствуешь? – спросила Гермиона, следуя за Джинни по коридору, параллельно отмечая, как сильно поменялся дом с тех пор, когда она впервые оказалась здесь: на стенах новые обои светлых оттенков, отреставрированные портреты, на полу заменили паркет и ковровую дорожку. Воздух был пропитан чистотой, уютом, а также жареной картошкой и тушёным мясом. От матушки Сириуса не доносилось ни звука.       – Всё замечательно, но очень хочется спать, – оветила Джинни и зевнула. – К счастью, сегодня вся семья собралась, отвлекают детей. Мама с самого утра у нас, следит за малышкой. Мне даже удалось немного поспать. А Гарри опять задержался на работе, Рон помогает ему, чтобы закончить быстрее. Недавно связывались через камин, обещали, что скоро будут…              Затем обе девушки поднялись в гостиную, где от созерцания количества рыжих голов у Гермионы зарябило в глазах. Тут собрались все: Джордж вместе со своей женой Анджелиной и двумя их детьми, имена которых Гермиона всё время забывала, сидели на диване и спорили о квиддиче; рядом расположились Билл и Флёр, так же прибывшие с потомками, и Перси с супругой и тоже не без отпрысков… Все они о чём-то оживлённо общались, не заметив вошедших Джинни и Гермиону. Жизнь кипела.              Гермиона остановилась в дверях и просто молча смотрела, как старшие Уизли общаются между собой, периодически говоря своим детям что-то вроде «Не бегай!», «Сиди спокойно!», «Брось каку!» Наиболее комично в этой ситуации выглядел Джордж, который в своё время никогда не отличался покладистым характером.       Наблюдая за происходящим, Гермиона ненароком подумала о том, как бы выглядела её семья, но очень быстро отбросила эти мысли, говоря себе, что это вряд ли когда-нибудь с ней произойдёт. Во всяком случае, сейчас она себя не видела ни женой, ни матерью. Но стоило Гермионе об этом подумать, где-то в глубине души образовалось чувство пустоты, а в голове возник образ механических часов, отсчитывающих её время жизни.       Грейнджер сделал глубокий вдох, избавляясь от ненужных мыслей, а затем вошла в гостиную, громко поздоровавшись со всеми. Уизли, будто по команде, повернулись к Грейнджер и нескладным хором весёлых голосов поприветствовали её. Но не успели они даже поинтересоваться делами друг друга, как в комнату вошёл мистер Уизли, который расплылся в улыбке, увидев гостью. Он сильно набрал в весе за последние несколько лет, а некогда ярко-рыжие волосы сменила седина, линзы в очках стали толще.              – Здравствуй, Гермиона, – поздоровался мистер Уизли. – Давненько не виделись.       – Добрый вечер, мистер Уизли, – в ответ произнесла Гермиона, натянув улыбку.       – Как дела? – поинтересовался мистер Уизли. – Слышал, что в новой должности работы на тебя свалилось…       – Да, – кивнула Гермиона. Осведомлённость мистера Уизли её не удивила: всё же он уже давно возглавлял отдел магического правопорядка. – Определённо есть чем заняться.       – Ты заходи иногда, может, смогу чем помочь, – подмигнул ей мистер Уизли, а затем развернулся к своему многочисленному семейству. – Ужин готов, прошу к столу!              И вся толпа направилась вниз на кухню, весело переговариваясь. Дети устроили соревнование, кто быстрее сядет за стол, а их родители за ними еле поспевали.              Зайдя на кухню, Гермиона увидела миссис Уизли, которая держала в руках свёрток из одеял, откуда доносилось кряхтение.              «Видимо, виновница торжества», – догадалась Гермиона.              Рядом с миссис Уизли вертелись старшие сыновья Поттеров – Альбус и Джеймс. Гермиона не помнила, когда их видела последний раз, но с тех пор они заметно подросли.       Посматривая на свою бабушку, мальчики пытались украдкой дотянуться до торта, стоявшего в середине стола. Как только кухня стала заполняться людьми, братья разбежались в разные концы помещения, выбирая себе места как можно дальше друг от друга.              Увидев Гермиону, миссис Уизли широко улыбнулась и подошла ближе к девушке.              – Рада тебя видеть, Гермиона, – проговорила она. – Как у тебя дела? Давно не виделись, совсем исхудала…       – Всё хорошо, миссис Уизли, – ответила Гермиона. – Тоже рада вас видеть.       – Ну давай, садись скорее. Гарри и Рон тоже скоро будут. Тяжёлая у вас работа….              Джинни села во главе стола, оставив рядом с собой место для супруга, а Гермиона опустилась слева от неё и осмотрелась.       Билл и Флёр, расположившиеся рядом с ней, вполголоса спорили о том, куда следует отправить детей на лето: ко второй бабушке во Францию или приобщать к битве с гномами в огороде фамильного дома Уизли. Джордж с детьми в шутку придумывали новые приспособления, которые могли бы пополнить ассортимент магазина всевозможных вредилок. Джинни то и дело поглядывала на дверь.       Стол ломился от еды: несколько котелков с жареной картошкой и мясом, овощные салаты, корзинки с ароматным хлебом и фруктами, разнообразные бутерброды и пироги, кувшины с тыквенным соком и несколько бутылочек сливочного пива.              Заметив беспокойство Джинни, Гермиона наклонилась к ней и, с надеждой как-то разрядить обстановку, сказала:              – У меня складывается впечатление, что вы скоро сможете захватить какое-нибудь графство с таким количеством людей.              Джинни в ответ лишь улыбнулась, не переставая смотреть на дверь. Гермиона почувствовала себя неловко, а ещё ей стало стыдно из-за того, что Гарри и Рон опаздывают, словно она несла личную ответственность за их «поведение», хотя и понимала, что это далеко не так: они все взрослые самостоятельные люди, не нуждающиеся в тотальном контроле, опеке.              Прежде, чем на лестнице, ведущей на кухню, послышались шаги, прошло порядка двадцати минут с момента, когда семья расселась. Джинни воодушевилась и немного привстала. Все взоры были направлены на дверь, будто эта встреча целиком задумана ради двух ключевых фигур, которые в настоящий момент отсутствовали.       Гарри и Рон практически влетели на кухню, попутно здороваясь со всеми и извиняясь за опоздание. Миссис Уизли в этот момент с укоризной смотрела на своего супруга, будто он персонально виноват в том, что друзья задержались на работе. Мистер Уизли же упорно делал вид, что не замечает взгляд жены. Хотя по тому, как он напрягся, можно было определённо сказать, что даже если он и не видел, как она смотрела, то совершенно точно чувствовал, что супруга жаждет испепелить его глазами.              Гарри подошёл к Джинни, поцеловал её в щёку и прошептал: «Извини, мы пытались». Затем он сел за стол и повернулся к Рону, который сел по правую руку от него и, таким образом, оказался прямо напротив Гермионы.              – Мы всё закрыли? – спросил Гарри.              Рон в ответ утвердительно кивнул и потянулся к котелку с картошкой. Гарри последовал его примеру. Джинни наблюдала за мужем, но, отметила для себя Гермиона, весьма умиротворённо.       Затем семья перешла к поздравлениям Поттеров: каждый по очереди вставал из-за стола и, держа в руках бокал с соком или бутылочку сливочного пива, желал здоровья детям, счастья и благополучия их союзу. Джордж пустил шутку про задержку на работе, от которой миссис Уизли и Джинни закатили глаза, а Билл от души посмеялся. Но его примеру больше никто не последовал.       Затем все опять разделились на группы по интересам, обсуждая детей, работу, мировые новости.       Так, Перси спорил со своим отцом о ситуации в Министерстве, обсуждая очередную делёжку власти между действующей верхушкой и образовавшейся из старожилов оппозицией: младший Уизли открыто возмущался положением вещей, выражая искреннюю обеспокоенность, что «никогда спокойно работать не дают, вечно нужны какие-то драмы». Мистер Уизли же, в свою очередь, высказывал сомнения на этот счёт, утверждая, что нет никакой делёжки власти, а старое поколение всегда недолюбливает новое, но это не означает, что в Министерстве магии всё неспокойно.              – У Кингсли всё под контролем, можешь не сомневаться, – с уверенным видом проговорил мистер Уизли. – Всё в порядке вещей. У каждого министра, каким бы человеком он не являлся, всегда были, есть и будут как сторонники, так и противники. Это неизбежно, когда ты руководишь такой серьёзной структурой. А уж учитывая планы Кингсли по модернизации… Мало кто из старого поколения хочет перемен. Да и не вся молодёжь, я хочу сказать, так уж жаждет чего-то нового.       – А что он планирует? – поинтересовался Перси.       – Могу лишь сказать, что часть из запланированного уже реализовалась, но он не хочет, чтобы перемены застали всех врасплох, поэтому действует медленно, чтобы все постепенно привыкли, – задумчиво ответил мистер Уизли. – Но подробностей я не скажу.              Гарри с Роном о чём-то напряжённо шептались, периодически оглядываясь по сторонам.              Гермиона молча смотрела в свою тарелку, тыкая вилкой в картофелину, и старалась выглядеть максимально незаметной, чтобы с ней не разговаривали. Ей хотелось провести вечер без лишних эмоций и вернуться домой в добром расположении духа: ужин с Поттерами и Уизли ей удовольствия не приносил, но и уйти она не могла, поскольку считала, что это может показаться проявлением неуважения. Она ловила себя на мысли, что давно чувствует себя здесь скорее гостьей, чем своей, и оттого ей хотелось, чтобы вечер закончился как можно быстрее.              Из размышлений Гермиону вырвал голос Джинни.              – Как там в Министерстве? – спросила она. – Ещё неделю посижу дома, а потом надо будет выходить на работу. Кафф говорит, что без меня не справляются.       – Да всё как обычно, – пожала плечами Гермиона. – Все суетятся, имитируют бурную деятельность, суют свой нос куда не надо, скандалят на ровном месте…       – Да, мне примерно так же и Кафф сказал, – кивнула Джинни. – Да и до моего ухода так же было. МакМиллан… Помнишь же Эрни? Он с чего-то начал диктовать условия как и с чем ему работать, постоянно собачится с Паркинсон о том, чьи репортажи важнее для газеты… В итоге на работу у них времени почти нет, и мы начали проседать по качеству. Кафф говорит, мне, как основному претенденту на пост главного редактора, нужно что-то с ними сделать, иначе могут сильно урезать финансирование.       – И что планируешь? – спросила Гермиона больше из вежливости, чем из интереса.       – Не знаю, – ответила Джинни. – Говорить с ними бесполезно. Тем более с Паркинсон. Решила попытаться выяснить что-нибудь через их близких друзей. Но тут тоже тяжело. Встретила перед отпуском в коридоре Джастина Финч-Флетчли, спросила у него про Эрни, потому что помню, что они всегда были друзьями, но он от меня только отмахнулся и отправил к Захарии Смиту…       – Этот придурок, – Смит, я имею в виду, – часто у нас на этаже ошивается, – резко вклинился в разговор Рон, перебивая Джинни. – Будто следит, что у нас происходит, сплетни собирает. Мне даже поступали на него заявления от пары-тройки ведьм о том, что он за ними наблюдал. Но в итоге ничего существенного мы не установили, так что Смит отделался парой бесед. А что касается Паркинсон… К её друзьям ты всегда можешь обратиться через Гермиону…       – Рон, – шикнул на него Гарри. Рон лишь закатил глаза. Гермиона почувствовала, как внутри неё всё закипает, а лицо заливается краской. Джинни недоумённо поглядывала то на Рона, то на Гермиону. – Давай…       – Что? – с невинным видом спросил Рон, уставившись на Гарри, словно не понимая, почему тот его остановил. Взоры всех, кто сидел за столом, устремились к их части стола. – Что я такого сказал? Неужели только я один вижу, что она спелась с Малфоем…       – Что ты хочешь этим сказать, Рональд? – холодно проговорила Гермиона, пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев: её план тихо и мирно провести вечер с треском провалился. «Ну почему именно здесь и сейчас?» – пронеслось в голове девушки.       – А может, это ты нам объяснишь? – продолжил своё «выступление» Рон в полный голос, убедившись, что все на него смотрят и слушают. – Почему постоянно ходишь к нему, с ним, а ещё причину, по которой Робардс и Финч сегодня обсуждали, что он будет твоим персональным инспектором? Что такого произошло, из-за чего вдруг вы стали настолько близки?..       – Рон, хватит, – со злостью в голосе проговорил Гарри. – Не сегодня.       – А когда? – возмутился Рон. – Я думаю, что сейчас очень кстати расставить все точки над «i». Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Словно предаёшь всё то, за что мы все так долго и тяжело боролись. Предаёшь нас…              Гермиона резко положила на стол приборы, отчего зазвенела посуда, и поднялась со своего места. Затем она повернулась к Джинни и проговорила сквозь зубы:              – Спасибо, всё было замечательно, но мне пора.              Затем Гермиона стремительно покинула кухню, в которой воцарилась тишина, нарушаемая лишь набирающим силу плачем ребёнка.              Грейнджер почти буквально взлетела вверх по лестнице и вихрем пронеслась по коридору в сторону выхода. В висках пульсировала злость.       В первую очередь, ей не понравилось, в каком тоне с ней и о ней говорил Рон. Во-вторых, она абсолютно не понимала сути его претензий: какая ему, в конце концов, разница, с кем она и что делает? И уж тем более, его не касались её дела с Малфоем, с которым она была вынуждена сотрудничать, а не имела желание находиться постоянно в его обществе.       Поведение Рона Гермиона не могла себе объяснить: оно было таким неуместным и по содержанию, и по эмоциям. Будто он нарочно искал скандала, уцепившись за малейшую возможность опять поговорить о Малфое, но почему он вывалил это всё в таком свете да ещё и перед своей семьёй... Нет, Гермиона этого не понимала.              «Будто больше не о чем говорить, – гневно заключила Гермиона, хлопая входной дверью, и чуть ли не пускаясь в бег по улице. – Будто на этом придурке весь свет клином сошёлся: Малфой то, Малфой сё… Мудила тупорылый!»              – Гермиона! – Услышала Грейнджер за своей спиной голос Рона.              Гермиона резко остановилась, развернулась и крикнула, не сдерживаясь:              – Да пошёл ты!              На душе на мгновение стало легче: злость наконец получила выход. Гермионе хотелось высказать всё, что копилось годами. Наверное, именно поэтому сейчас она почти не выбирала слов              Рон медленно шёл к ней с виноватым видом, но девушке казалось, что он не столько жалеет о произошедшем за столом, сколько о том, что вынужден что-то с этим делать. Унижаться... Гермиона допускала, что в ней, в первую очередь, говорили эмоции, но воспринимать Уизли с какой-то иной стороны, кроме как негативной, она сейчас не могла: он раздражал и ей хотелось обрушить на него все ругательства, которые она только знала, хотя до этого никогда не позволяла себе такие грубые слова ни в чьей адрес. Но, так же, как и Рон, она будто ждала этого момента: высказать всё, что копилось в ней так много лет, пусть и в подобной форме.              – Извини, не знаю, что на меня нашло…       – А я знаю, Рональд, – сквозь зубы проговорила Гермиона. – Ты всё никак не можешь отпустить школу, думаешь, что на эти всем всё ещё по семнадцать лет. Но мы давно выросли, Рон! Давно! А ты... ты до сих пор воюешь с Малфоем, будто ничего не закончилось! Мы уже тысячу лет как ни хрена не герои, Рон! Пора бы уже смириться и жить дальше, повзрослеть, наконец. А ты ведёшь себя как инфантильный мудак! И уж лучше я буду каждый день с утра до вечера общаться с Малфоем, чем с тобой в одном помещении находиться и слушать поток твоих воспоминаний. И какое тебе вообще дело до того, с кем я общаюсь? Ты что, возомнил себя моей матерью?       – Я просто… просто… Ох, ладно, я думал, что тогда… Ну в тайной комнате и вообще… между нами что-то произошло и я думал… А тут Малфой… Я думал, что ты ценишь наши отношения, а ты с ним…       – Господи, Рон! Какие отношения? – воскликнула Гермиона, чувствуя, как опять заливается краской. – Это было тысячу лет назад! На войне!       – Но я думал…       И тут Гермиона впервые посмотрела Рону в глаза, и поняла, что он не играет. Он говорил всерьёз.       – Забудь, – выдохнула Гермиона. Она решила кратко обозначить, что думает по этому поводу без лишних разъяснений, надеясь, что так до Уизли дойдёт быстрее. – Ничего не было, нет и не будет. И я больше не хочу это обсуждать. Оставь меня в покое, займись своей жизнью и не лезь в мою. Я сама разберусь что, как и с кем мне делать.              Затем Гермиона просто развернулась и ушла прочь, оставив Рона стоять посреди улицы. Настроение было безнадёжно испорчено.              Гермиона шла и шла, размышляя над произошедшим. Постепенно смеркалось, начали зажигаться фонари и свет в окнах домов. Становилось прохладнее. Девушка пожалела, что не взяла с собой плащ. Она остановилась через несколько кварталов от дома Поттеров и осмотрелась, пытаясь понять где находится, но на зданиях даже не оказалось табличек с названием улицы, поэтому она решила идти дальше, пока не найдёт хоть немного знакомое место. Зачем ей это было нужно, она не понимала, прекрасно зная, что может трансгрессировать из любой точки прямо к себе домой, но всё же продолжила свою прогулку.              Гермиона и подумать не могла, что все эти годы Рон считал, что между ними что-то есть. И, с одной стороны, ей было его жалко, потому что постепенно приходя в себя, она начала оценивать своё поведение с ним несколько минут назад грубым и жестоким: он практически признался ей в любви, а она назвала его инфантильным мудаком и бросила стоять одного на улице, смотрящим ей вслед.       С другой же стороны Гермиона не заставляла его столько лет держать это в себе: давно бы мог подойти и поговорить, а не сходить с ума, ревнуя её даже к Малфою, с которым она никогда не была особенно дружна. Особенно учитывая, что тот не считал её достойным членом волшебного сообщества, то тут, то там напоминая, что она маглорождённая. Грязнокровка. А то, что сейчас они вместе работают – вообще ничего не значит. Как Рон мог допустить такую мысль, Гермиона отказывалась понимать: для неё это звучало ужасно дико. Она и Драко Малфой…       А что касается Уизли… Да, Гермиона прекрасно помнила, как сама ревновала Рона к Лаванде Браун, когда они учились на шестом курсе, и как сама дважды поцеловала его во время битвы в Хогвартсе. Но когда всё закончилось, она для себя поняла, что ничего не чувствует к Рону. Просто друг. Но и дружба в дальнейшем постепенно сошла на «нет».       Тогда всё казалось настоящим. Или, по крайней мере, она очень хотела в это верить. Война меняет ощущение времени, близости и страха. Возможно, они оба приняли потребность не потерять друг друга за любовь. Да и кто тогда знал, что будет дальше? Может, она просто была в отчаянии и рассматривала Рона как последний шанс обрести своё счастье? Это также заставляло Гермиону думать, что она тогда использовала Уизли, а когда пришло осознание, что будущее всё же настанет и оно не столь туманно, решила для себя, что пора двигаться дальше, надеясь, что Рон и сам всё поймёт. Но он не понял. А она об этом не подумала. И они оба виноваты в произошедшем: давно надо было поговорить. Но что произошло, то произошло. И как бы ужасно она не поступала, Гермиона решила, что пора оставить это полностью в прошлом. Они больше не маленькие дети: Грейнджер посчитала, что ясно дала понять Уизли, что думает по поводу их гипотетического романа, а если он не понял, то это не её проблемы.              Пройдя ещё несколько кварталов, Гермиона осознала, что совершенно заблудилась. Тогда она просто сдалась, нашла место поукромнее и трансгрессировала домой.              Приземлившись в своей гостиной, Гермиона испугала Живоглота, мирно спавшего на софе. Кот недовольно фыркнул и убежал в другую часть дома, махнув хозяйке пушистым хвостом.              Гермиона поднялась к себе в спальню и без сил упала на кровать, не снимая ни одежду, ни обувь. Уткнувшись в подушку, девушка в голос разрыдалась. «Как же я устала» – только и звучало у неё в голове. А потом она незаметно для себя уснула.