Глава четвёртая. Ранчо Монкальмов

Николь забыла, что такое скорость. За несколько месяцев, прикованная к дому, она привыкла красться, таиться, вести себя тихо и помалкивать, чтобы сберечь свою жизнь, полагаясь только на себя и на Рейчел. Пускай Рейчел доверяла людям, рядом с которыми они жили, Николь не доверяла, но порой пользовалась их услугами. В новом мире, вопреки всем фильмам, просмотренным до конца всего, и книгам, прочитанным в то время, не всегда выживали самые быстрые. Порой более вдумчивое поведение ценилось больше. Но теперь, когда встречный ветер бил в лицо и развевал волосы, а по обе стороны под колесом мотоцикла неуловимо мелькала дорога, Николь вспомнила, что это такое — скорость. И вспомнила, что раньше ей это нравилось. Как стремительно забывается всё, чего мы становимся лишены! Будто этого у нас никогда и не было. Николь забыла уже многие вещи. Она даже с трудом могла припомнить звуки заставки теленовостей, хотя видела их каждый день много лет кряду, но была уверена: услышь она их хоть мельком, сразу узнает. И это было так. Стервятник был на удивление хорошим ездоком. Он не рисковал, где не надо, но и не плёлся по дороге. Он очень привычно лавировал по трассе между машин, будто такое проделывал не единожды — и просто преодолевал давно знакомый участок с препятствиями. Он увозил Николь всё дальше из Брекенриджа, за двадцать четыре мили, к своему дому. Оставив разбитые тачки и истлевшие трупы, от которых остались только кости, позади, Стервятник погнал по трассе, чувствуя, как девчонка слабо жмётся к нему. Он находил эти моменты ценнее даже тех, когда вторгался в их тела и становился с ними одним целым. Было в их пугливом, слепом доверии что-то манящее и призывное. Было какое-то обещание, что при определённых обстоятельствах они смогли бы преодолеть свой страх перед ним и принять его добровольно и с желанием, но пока такого не случалось, и Бадди думал, что это очень обидно. Они долго ехали под дождём прежде, чем не свернули в лес. Бадди стремительно помчал между деревьев, вспугнув стадо оленей. Они помчались наперерез мотоциклу, но Монкальм даже не сбавил скорости — и Николь вжалась в его грудь лопатками и затылком, потому что у неё от страха на загривке дыбом встали волоски. Дрогнули её связанные руки, и Бадди улыбнулся под балаклавой. Её робость его заводила. Короткими прыжками олени пересекли опушку, исчезнув между деревьев в зыбкой мороси, и пропали. Бадди вскоре выехал к дому, огороженному высокой изгородью. По спине Николь пробежали мурашки, когда она увидела человеческие головы, насаженные на острые стальные колья, вбитые с равными промежутками в землю. Между ними протянулась сетка-рабица, ещё выше — ряд кудрявой, колючей «егозы». Это был не дом, а настоящая крепость. Крепость человека, который не гнушается тем, чтобы обезглавливать других людей и коллекционировать их черепа на своём заборе. Бадди поглядел вбок, в густой лес, затканный туманом, и глухо сказал: — Я отпущу тебя, но не вздумай убегать. Сейчас повсюду бродят мертвяки. Николь осмотрелась и остолбенела. Это было действительно так. Несколько зомби медленно брели через луг, рассекая высокую, мокрую траву. Они двигались к забору на шум двигателя. Навскидку, между ними было шагов сто, не больше. Стервятник спросил в самое ухо, затормозив у ворот: — Готова? Николь кивнула. — Не будь дурой и не вздумай рыпнуться, — снова предупредил он — Кругом есть не только эти, но и те, кто движется побыстрее. Ясно? Она снова несколько раз кивнула. Тогда Бадди сказал «хорошо» и снял ленту с её груди. Дышать сразу стало легче. Бадди перекрутил этой же лентой её запястья, набросил её на руль и оставил Николь на мотоцикле. Сам же сошёл с него и быстро открыл ворота, пожалев, что он недостаточно мозговитый, чтобы устроить ворота с дистанционной открывающей системой. Зомби, как показалось ему, немного оживились и поплелись быстрее. Когда Бадди обернулся к девчонке, она нетерпеливо качнулась в седле, с мольбой заломив брови и глядя то на него, то на приближающихся мертвяков. — Не дрейфь, — хмуро сказал Бадди. Он не любил спешки. Спешка — дело нехорошее, опасное. Мертвяки были уже шагах в сорока. Бадди взял мотоцикл за руль, вкатил его за забор и запер ворота. Спустя пять или десять секунд к нему подошли зомби, но, конечно, внутрь прорваться не смогли. Бадди привычно покатил мотоцикл по траве мимо загона, окружённого деревянным забором в три бруса, и остановился у гаража. Повозившись немного с ключами, он завёл мотоцикл внутрь. Николь пыталась разглядеть что-либо из обстановки, но там было слишком темно. Не успела она пикнуть, как Стервятник стащил её с мотоцикла, освободил руки от ленты и потащил из гаража снова на воздух. А уже дальше — в дом. Дом был огромным. Николь, едва поспевая за широким шагом Стервятника, таращилась на него, вела взглядом то вверх, то вниз, то вправо, то влево — и никак не могла толком рассмотреть весь особняк. В два этажа, раскинувшийся на большой территории, выложенный сосновыми досками, выкрашенными в красно-охристый цвет, и с серо-зелёной двускатной крышей, он выглядел точь-в-точь как зажиточный дом из рождественских старых фильмов — с террасой, опоясавшей его со всех сторон, с колоннами из сосновых брусьев, с большой, на две створы, красивой тёмно-зелёной парадной дверью из дуба и решётчатыми окнами. Над входом симметрично второму этажу располагалось широкое окно, подле него — два крошечных, а над ним было ещё одно, в виде ромба. Если бы всё кругом не поросло травой, Николь заметила бы дорожки, высыпанные гравием, которые огибали две давно увядших, заросших клумбы у крыльца. На крыше было ещё два чердачных окошка, выходивших отдельными башенками наружу. Дом был действительно сказочным, и на мгновение Николь потеряла дар речи. Там, у ворот, он был скрыт старыми деревьями, которые закрывали его с дороги. Кроме того, Николь было не до того, чтобы разглядывать дом. Теперь же она смотрела и думала, что он не похож на страшное логово серийного убийцы-садиста. Бадди впустил её в коридор и, вжав в стену, прислонил колено к пояснице, чтобы пленница не рыпалась. Он запер дверь, спрятал ключ — к несчастью, Николь не видела, куда — и наконец, взяв её за загривок, повёл в гостиную из широкого, просторного холла. Некогда дом этот был прекрасен, теперь, как рухнул целый мир, потонув в отчаянии и смерти, так рухнул и заживший совсем по-другому, в прошлом несомненно уютный, зажиточный особняк. Прежние хозяева отнюдь не бедствовали и отличались простым, но хорошим вкусом. Вдоль широкой дубовой лестницы тянулся ворох грязного тряпья, похожего на простыни или пододеяльники. Кругом царил ужасный беспорядок. Коробки с провизией, книги, предметы быта, кухонная утварь — всё было раскинуто, всё лежало не на своих местах. С потолка свисала незажжённая люстра в виде букета из оленьих рогов, перевязанных кожаными шнурками. По островкам порядка было видно, какими уголками комнаты пользовался Стервятник. Особенно чистой казалась каминная полка с выставленными в ровный ряд шарами со снегом и фоторамками, а также место вокруг неё. Стервятник подтащил Николь к большому тёмно-синему, бархатному креслу с высокой спинкой. Одним лёгким движением руки он опрокинул его и сбросил с подушки на пол всё барахло, а затем усадил в него Николь и, присев рядом на корточки — так, что навалился на её ноги — показал жестом. Веди себя тихо. Глаза у Николь блестели от накатывавших слёз, но она покачала головой. Она понимала: что толку кричать? Здесь, на отдалённом ранчо, вряд ли ей кто-то поможет. Бадди придержал скотч на её губах, затем осторожно потянул его с другой стороны и освободил рот. Он это сделал совсем не грубо, так, что Николь почти не было больно — и она непонимающе посмотрела на своего похитителя. Губы у неё отекли, покраснели, контур их теперь показался размытым, как после сна, или жаркой ванны, или поцелуев — и Бадди захотелось жестоко смять их своими губами, но он сдержался. Сняв балаклаву, он отбросил её в сторону и пригладил короткие волосы, стриженые ёжиком. — Как тебя зовут? — пристально глядя на пленницу, спросил он. Она не стала медлить. Ровно, быстро ответила, не желая его злить. — Николь. Он задумчиво кивнул, что-то обдумывая. Следом сказал: — Я Бадди, Николь. Можешь звать меня так. Николь опешила. Бадди? Просто Бадди — и всё? И зачем ей звать его по имени? Зачем вообще знать, как его зовут? Замявшись, она ответила: — Хорошо. — И бросила на его лицо осторожный взгляд. Черты — красивые, но резкие, грубые. Глаза небольшие, золотисто-карие, с тяжело нависшими верхними веками и ярким, тёмным ресничным краем, делавшим их ещё более светлыми. Кожа — обветренная и загорелая. Рот — большой, и губы чувственные. В выдающемся вперёд подбородке с ямочкой было почти что-то неприличное; в широких скулах и мощной шее — тоже. Он весь был выточен словно на века, этот Бадди, и, хотя в лице его несомненно чувствовалось что-то порочное, но взгляд казался странно спокойным, и в нём по-прежнему не было ничего злого, ничего жестокого. — Вы с сестрой жили одни? — спросил он. Николь услышала «жили», и к глазам подступили слёзы. Шмыгнув носом, она кивнула. — А соседи? — Они сами за себя. — Хорошо, — Бадди это и надеялся услышать, потому что уже связался разок с Доктором, и больше ни с кем портить отношения не хотел. — Ты, это… если переживаешь, что с твоей сестрой что-то случится, не бойся. Мы заперли её в доме. Зачем-то Николь кивнула и перестала пялиться на его лицо, теперь вперившись в одну точку за ухом. Бадди протянул руку и сжал плечо Николь, но не больно — просто очень чувствительно. Он сказал: — Пойдём-ка со мной. Но не делай глупостей. Если сбежишь и где-нибудь запрёшься, я тебя всё равно достану. Я это уже много раз проходил. Поняла? От этих слов стало только горше. «Я это уже проходил» — значит, были и другие пленники, которые так делали, и им это не помогло? Что с ними стало после того, как Бадди их всё же нагонял? Николь не хотела этого проверять. Она кивнула. — Ладно, — сказал он. — Пошли. Он встал и потянул её к себе. Затем, взяв в руку оба её запястья, заложенные за спину, провёл в большую ванную комнату, где весь пол был забран прозрачной толстой плёнкой. Это вызвало у Николь приступ паники. Она в ужасе обернулась на Бадди, остановилась. Он ничего не понял. Тогда она сделала так снова. — Пожалуйста, — прошептала она, сразу подумав, что он убрал под плёнку комнату, чтобы, может быть, именно здесь её убить. — Пожалуйста, не надо! Бадди непонимающе вскинул чёрные, густые брови, но ничего не сказал. Только вынул из чехла на поясе нож, разрезал им скотч у Николь на руках и толкнул её вперёд. Встав на пороге, он занял собою дверной проём — весь, и приказал: — Раздевайся. — Боже, — промямлила Николь. А что, если сейчас он просто расчленит её здесь и выкинет останки мертвякам? Да не может быть. Николь задрожала, коснувшись рукавов лонгслива, и всхлипнула: — Пожалуйста, я не хочу! Но Бадди её не слушал и только поморщился. — Давай живее. Она снова всхлипнула, затем стянула кофту. Черёд был за штанами. Она избавилась от кроссовок — и от них тоже. — Всё снимай. Она покорно сняла трусы и лифчик, оставшись только в носках. — Всё, я сказал. Дрожа и стараясь унять стучащие зубы, не столько от холода, который царил в доме, сколько от леденящего страха, Николь осторожно положила носки на пол, в кучу вещей рядом с собой. Бадди покрутил пальцем в воздухе. Николь медленно, неловко покружилась. Бадди кивнул, велел ей раздвинуть ноги, поднять руки, убрать волосы наверх и показать спину. Она всё сделала, ожидая, что будет дальше. Тогда он сказал: — Вещи свои оставь в сторонке, я дам тебе другие. Теперь иди вперёд. Николь, расширив глаза, поплелась мимо него. Всё, что тогда она почувствовала — облегчение. Она покинула страшную комнату целой и невредимой. Она не понимала, зачем Бадди было нужно, чтобы она разделась. Но Бадди был мнителен. Умом он хорошо понимал, что при укусе зомби человек обращается моментально. Он понимал, что, будь девчонка чем-то заражена, и он бы уже давно за это поплатился. Он понимал, да. Но хотел удостовериться, что на её теле нет открытых ран, куда могла бы попасть инфекция, и желал сделать это прежде, чем окажется в Николь. — Поднимайся на второй этаж, — велел он. Там было так же темно и хламно, как внизу. Николь растерянно остановилась наверху, Бадди сказал: первая дверь налево. Она робко коснулась ручки и вошла. Это была большая, судя по солидных размеров кровати со столбиками, хозяйская спальня. У дальней стены стоял большой платяной шкаф. У другой стены — кресло с пуфом для ног. Из ящиков комода торчали наспех засунутые туда вещи. Маленький старый телевизор на тумбочке в дальнем углу комнаты отражал всё, что происходило, своим выпуклым, тёмным глазом. Кровать была застелена убого для своих размеров, но хотя бы казалась чистой. — Ложись, — велел Бадди и принялся неторопливо раздеваться. Николь сделала несколько глубоких вдохов и таких же выдохов. Затем, попятившись к кровати, опустилась на неё. Она оказалась пружинящей, не твёрдой и не мягкой — в самый раз приятной, и Николь подметила это, как и каждую деталь, и пыль, кружащуюся в столбах дневного света. Она думала обо всём, точно это происходило не с ней, а она просто смотрела фильм, как бы со стороны, или, может быть, читала книгу. Даже собственные мысли казались ей чужими и странными. Бадди снял кобуру, повесив её на крючок возле двери. Затем снял тугую водолазку и бросил её в корзину для белья. Кобуру с бёдер он присоединил на соседний крючок. Следом освободился от штанов-карго. Он всё делал спокойно, быстро, так, словно раздевался в кабинете врача во время медицинского осмотра — или в бассейне, чтобы принять душ, а потом поплавать. Николь смотрела на него и думала о том, что ей вовек отсюда не выбраться, и против такого противника, как Бадди, не стоит даже думать о малейшем физическом сопротивлении. Сложен он был гармонично, но очень мощно. На массивных костях было много мышц, мускулов и мяса. Не человек — машина. Тяжёлая грудь нависала над тугим, широким прессом. Нависшие над узкими бёдрами Адамовы рукоятки были мясистыми, узловатыми, руки и ноги — в меру длинными, как и шея — тоже длинная и широкая, с небольшим, но заметным кадыком. Большие круглые мышцы грудной клетки и широчайшие мышцы спины были хорошо заметны, даже когда Бадди стоял прямо к Николь: этот человек, было видно по его строению, много и усердно трудился, но не в спортивном зале — скорее всего, прямо здесь, на ранчо, так, что казался литым, гладким и очень естественно развитым. Одного взгляда на его руки Николь хватило для того, чтобы представить, как легко он может свернуть ей шею за пару секунд. Он снял носки, снял бельё, безо всякого смущения подошёл к Николь и, присев рядом с ней на кровать, сказал: — Ты же понимаешь, что нужно сделать? Уж конечно, она понимала, и очень хорошо. Подтянувшись, она заползла на матрас подальше и легла на спину, постаравшись расслабиться и не жаться, но не получалось — тело била мелкая дрожь. Где-то Николь читала, что во время изнасилования можно сделать что-нибудь, что вызовет у преступника омерзение — например, вызвать у себя рвоту или мочеиспускание. Но всё, что она могла сейчас — просто замереть. От страха и шока она почти не чувствовала своего тела и не контролировала его. Бадди лёг сверху, оперевшись на локти. Несмотря на то, что он не опустил на неё даже часть своего веса, Николь ощутила его — как и то, что ей стало почти нечем дышать из-за паники. — Я тебя не обижу, — сказал Бадди. — Ничего не бойся. Легко сказать! Он потянулся куда-то через неё, затем велел поднять обе руки. Николь запаниковала сильнее, когда он сжал её запястья вместе и стянул их ремнём, привязанным к кроватному столбику. — Я тебя не обижу, — повторил он. — Но это для того, чтобы ты меня не расцарапала. Николь с ненавистью посмотрела на него. Могла бы метать взглядом молнии — прожгла бы в нём дырку, но только поджала губы и плотно сомкнула бёдра. Бадди затянул ремень так, чтобы она не вырвалась, и неуклюже погладил её по голове, убрав волосы с лица. По напряжённому, сопящему дыханию он чувствовал: эта девчонка, как и все остальные, прямо сейчас люто ненавидит его. — Постарайся понять, — сказал он очень тихо, — я тебе зла не желаю. Николь покосилась на его руку. Этой ладонью он мог бы полностью накрыть её лицо. Господи Боже, куда от него деваться? Она слабо дёрнулась, ремень загремел бляшкой, притёртой к столбику. Бадди покачал головой: — Не нужно так делать. Я же сказал. Николь притихла и всеми силами вжалась в матрас, но и это было бесполезно. Бадди, прижавшись губами к её шее, почувствовал соль от проступившего пота на коже. Девчонке не мешало бы помыться. Он был готов ей это устроить. Потом, что ещё? — рассуждал он, скользя рукой по её рёбрам и ниже, на талию, а затем — на бедро. Потом он поднимался снова к рёбрам, и всё повторялось. После этого он оставит её в отдельной комнате, даст одежду, затем покормит. После еды нужно будет с ней поговорить, как следует потолковать — чтобы она хоть немного поняла, что он действительно будет о ней заботиться. Другим было на это плевать, они всё равно стремились сбежать от Бадди — но он не терял надежды и разговаривал. Может, в этот раз что-то да выйдет. Одно присутствие женщины рядом с собой заставляло Бадди Монкальма успокоиться. Он находил в этом большое утешение. Все страсти и ужасы нового мира отступали прочь, как тени, которые прогоняет зажжённая ночью лампа. Запах её кожи и пота, запах волос, шелковистые бёдра, ноги с короткими, мягкими волосками на них — всё его влекло, всё дарило покой. Он легонько положил ладонь ей на живот и почувствовал, как она всем телом вздрогнула. Бадди погладил Николь по голове. В нём не было ни ненависти к ней, ни злости, ни яростного желания причинить боль и удовлетвориться от этого. Он чувствовал, что она сильно напугана, но понимал — иначе и быть не может. Протиснув ладонь между её ног, Бадди сказал: — Расслабь их. Всё равно я сделаю это, но мышцы будут болеть больше. Из самых уголков глаз Николь на матрас скатились слёзы. Она смотрела на Бадди с немым укором, не смея сказать ему поперёк ни слова — и раздвинула ноги, как он и сказал. Не чувствуя своей вины перед Николь и не смутившись, он коснулся её там. Николь была совершенно сухой, поджатой и напряжённой. — Ты совсем ничего не хочешь? Вопрос ошеломил её. Николь, расширив глаза, замерла, не зная, что ответить. Она боялась говорить «нет»: вдруг его это разозлит? Почему он вообще это спросил? Бадди положил руку на половые губы, едва тиснулся пальцем между них. Николь вздрогнула и дёрнулась, застонав от боли. Тогда ему пришлось сплюнуть в руку немного слюны. Бесполезно расслабить напряжённого, как пружина, перепуганного насмерть человека — Бадди это понимал. Чтобы не входить насухую, слюной он немного смочил вход во влагалище, затем — собственный член. Перед тем, как проникнуть им, он сделал несколько медленных фрикций пальцами, наблюдая за тем, как Николь дёргается и ёрзает под ним. Не помогало и это. Бадди снова сплюнул и растёр слюну по всей длине члена. Вошёл сначала слабо, только головкой, но уже тогда Николь от страха и боли снова застонала. По затуманившемуся, помутневшему взгляду Бадди она поняла — это возбудило его, и он толкнулся глубже, сделав несколько коротких фрикций. Несмотря на его внушительные физические габариты, член не был ни огромным, ни очень длинным — скорее, средним, но широким. Когда он вошёл полностью, Николь слабо выдохнула, прогнувшись в спине, и попыталась отползти наверх, но Бадди обнял её за бёдра, встал на колени и, подняв, притянул к себе. С каждым толчком — сначала слабым, потом нараставшим — Николь ощущала странное, неприятное, болезненное, распирающее чувство внутри. Живот и бока пульсировали, в них жгло. Когда Бадди ощутил, что берёт её вновь насухую, вышел и опять смочил член. Этого должно было ненадолго хватить. Второй раз он вошёл в неё сразу, без промедления, чтобы этой смазки хватило, и сгорбился, когда захотел кончить — почти сразу. С каждым толчком Николь надрывно, громко стонала. Это выходило из неё вместе с дыханием и со слезами. Ей было уже не столько больно, сколько страшно — очень страшно. Собственное тело она почти перестала ощущать, и это несколько облегчило её участь. К счастью, Бадди быстро дрогнул, упёрся рукой в матрас возле Николь и толчками обильно кончил. Николь беспокойно задержала дыхание. Когда Бадди вышел и осторожно лёг рядом, уронив голову ей на грудь, Николь ощутила, как по внутренней стороне бедра до противного скользко и щекотно стекает сперма. Пульсирующее влагалище легонько выталкивало её из себя. Всё, что чувствовала Николь — странное замешательство и тяжесть ниже пояса. А ещё — бесконечный ужас. Она пережила это, но не знала, что будет дальше. Полежав совсем немного, Бадди встал, оделся в свитер и спортивные брюки, затем обулся в рыжие тимберлэнды. В комнате было холодно. Николь, лежавшая навытяжку с поднятыми руками, подрагивала, и по коже её бежали мурашки. Бадди освободил ей руки, помассировал запястья и молча дал серый большой свитер крупной вязки и штаны на завязках. Обувь не предложил. Только толстые шерстяные носки. Николь оделась, не проронив ни слова. Руки у неё всё ещё дрожали, когда Бадди поднял её, придерживая за плечо, и отвёл в комнату дальше по коридору, через одну от хозяйской спальни. Он повозился с ключами, затем отомкнул замок. Обстановка была крайне аскетичной, если не сказать — вообще пустой. В углу стояла крепкая, деревянная кровать для одного человека, накрытая одеялом и пледом. У большого окна — плетёная пустая корзина, и больше ничего. Бадди оставил Николь одну и запер её на ключ. Он поспешил вниз, чтобы приготовить ей небольшой обед. Взял из кухонного шкафчика несколько крупных сухарей, налил в картонный стаканчик едва тёплой воды — если она решит плеснуть в него, по крайней мере, он не обожжётся — и положил на картонную тарелку большой кусок сыра и подкопченную перепелиную ножку. Резво поднявшись на второй этаж, он постучался к Николь и тихо сказал: — Николь. Это я, Бадди. Я зайду. Она оторопела там, за дверью, сжавшись под пледом на кровати. Он спрашивает? Зачем он спрашивает? В спальне только что он делал с ней, что хотел, к чему теперь такие вопросы? Бадди не заходил, и Николь вдруг подумала: а что, если она запретит ему это делать? Неужели послушается? Но здравый смысл возобладал. Она кашлянула и ответила: — Хорошо, входи. Он загремел ключами. Открыл дверь. Затем запер её, поставил на кровать перед Николь воду и еду — и заметил: — Если плеснёшь мне в лицо водой, имей в виду, до ужина пить больше не получишь. Николь поджала губы, покачала головой. — Я и не думала об этом. — Хорошо, — протянул он и присел перед ней на корточки. — Так. Пока ты ешь, я кое-что расскажу тебе. Кое-что о том, как мы будем здесь жить. Мы? — хотела переспросить Николь, но сдержалась. Есть ей не хотелось, хотя здесь — Боже — был хлеб, и был сыр, и даже было мясо, свежее мясо — не тушёнка и не субпродукт, судя по виду… Но всё тело ныло и нарывало, и она чувствовала себя избитой и ужасно грязной. Взяв сухарь, она вяло сунула его в рот и откусила совсем чуть-чуть. — Это твоя комната. — Сказал Бадди. — В ней ты будешь проводить всё своё время. Я сплю в той комнате, где мы только что были. Если ты удумаешь что-нибудь сделать, сбежать отсюда — имей в виду, я всё услышу и жестоко тебя накажу. Поняла? Она кивнула, без аппетита жуя сухарь. Бадди подтолкнул тарелку к ней поближе, почему-то решив, что она просто смущается взять с неё мясо или сыр. Пока Николь казалась ему вполне разумной и тихой — но не такой тихой, как Мэри, а пока что просто напуганной, но не себе на уме. — Ешь трижды в день, один раз я даю перекус, если у меня будет время. Вниз я вывожу тебя сам. Душ — раз в два дня, туалет — по требованию. Будет нужно сходить — кричи меня, но могу оставить утку. Николь закрыла глаза. Боже, неужели это происходит с ней взаправду? Бадди продолжал: — Вокруг нас нет больше никого, кроме мертвяков. Даже если ты сбежишь, они тебя убьют. Все, кто от меня сбегал, попадали к ним, если я не поспевал. Надеюсь, ты так не сделаешь. Николь никак не отреагировала, устало откусив сыр. Бадди не мог себе признаться, но буквально любовался тем, как она ест — пялился едва не жадно, потому что давно этого не видел. Кэрол-Энн при нём не ела. На Мэри и глядеть не хотелось. Он снова подумал, что совсем не ошибся, когда выбрал Николь. — Пока это всё, что нужно знать. — Он с неохотой встал. — Если что-то будет нужно, крикни меня. После этого он поднялся и вышел, заперев Николь в комнате, и оставил её наедине с мыслями, переживаниями, и главное — осознанием случившегося. Она действительно очутилась в самом настоящем плену, и совершенно не знает, как отсюда выбраться.

2

Когда Джек вернулся с рюкзаком из города, возле его дома, на ступеньках, сидела Рейчел. Прижав к голове какую-то тряпку, она держала её запрокинутой назад. Джек нахмурился. Подошёл своей пружинящей, лёгкой походкой. — Эй, Рейчел, — вскинул он брови, — что стряслось? Она выглядела ужасно. Куртка была распахнута, капюшон сбился с головы, а под ней Рейчел сжимала мокрый компресс. Джек слабо коснулся его и поёжился. Да он ледяной. Лицо Рейчел было залито кровью, которая текла из носа. — Что с тобой… — Николь, — выговорила она. — Николь больше нет. — Что? Джек опустил рюкзак на ступеньку и быстро опустился рядом с Рейчел, когда она завалилась ему на плечо, потеряв сознание. — Вот же чёрт! Она, верно, сидела здесь уже долго и просто терпела, чтобы не отключиться до того, как он придёт. Джек подхватил её и быстро поднял, ругаясь себе под нос, а затем, отперев ключом дверь, занёс Рейчел в свой дом и вернулся за рюкзаком, уложив её на старом, продавленном диване в гостиной. Что стряслось, он никак не мог понять. Послушав пульс у Рейчел, немного успокоился, затем осмотрел её голову. Крови не было, но был большой, наливающийся цветом синяк и такая же шишка. Джек запер Рейчел и быстро добежал до их дома, открытого настежь. Вооружившись кочергой, он обрыскал его от запертого подвала до чердака, но никого не нашёл: Николь там не было. Он поискал её во дворе, но заметил только ключи, брошенные в сухой куст возле двери. Закрыв дом на замок, он прошёлся по кварталу. Николь нигде не было. — Что за чёрт, — растерянно повторил Джек и вернулся к себе, дожидаясь, когда Рейчел очнётся. Тогда-то она сможет всё рассказать.