Четырнадцать

Mon père me dit: «Remets donc ton jupon Ne touche pas à ce ballon, ça, c’est pour les garçons Cesse de gémir, t’as des occupations Des fils et des aiguilles, des perles et des boutons» La Femme — Si Un Jour

Девона больше не играет в фарфоровые куклы, чья благородная бледность, томность взгляда и утончённость, свойственная дамам, некогда вызывали восторг. Она не пытается сшить для них шикарные наряды, не расчёсывает изысканные причёски, не просит отца купить им новые украшения и не восхищается красиво прорисованным бровям и ресничкам, приговаривая: «Как настоящая подружка!» Девона не заплачет, если вдруг одна из них разобьётся, унеся с собой воспоминания о прекрасном и беззаботном детстве. Дочери Гидро дракона уже четырнадцать. «Я больше не ребёнок!» — говорит она, хмуря белые брови и скрещивая на груди руки. Отец же ей по обычаю отвечает: «Нет, ты ещё несмышлённое дитя, кое не понимает, как опасно за пределами города. Мой ответ «нет». И он окончательный. Ты никуда сама не поедешь, мой океан». Она злится тихо и незаметно, уходит, стиснув зубы, чтобы потом устроить настоящий беспорядок в комнате. Девона делает это не для того, чтобы насолить родителю, а чтобы хоть как-то избавиться от того всепожирающего гнева, который неустанно преследует её. Нет же ничего плохого в том, чтобы выместить свою искромётную злобу на вещах, ведь так? — Мой птенчик, не расстраивайся, — позже прошепчет её мать, успокаивающе поглаживая по спине, пока Девона будет лежать, уткнувшись лицом в подушку. Нет, она не плачет, просто сильно недовольна. — Да, порой забота Нёвиллета переходит все границы, но он просто боится за тебя, блошка. — А сама-то! — воскликнула Девона, приподнявшись и наконец взглянув с покрасневшим лицом на Фурину. — Постоянно делаешь всё наоборот! Ты никогда его не слушаешь. Сама и подаёшь мне дурной пример! — Эй! Вообще-то я взрослая женщина, а ты ещё дитё! Я могу не слушаться твоего отца! Имею на это полное право! Девона не играет в куклы и другие игрушки, а некогда любимый кукольный домик был ею лично спрятан в глубинах гардеробной. Позже она думает пожертвовать его сиротам в приюте, в общем, как и всё остальное, из чего давно выросла. Девоне четырнадцать, и девочка не может вспомнить, чтобы у неё были подружки примерно её возраста, в голове отложились воспоминания, связанные с родителями, мелюзинами и гувернантками. У неё никогда не было друзей, вот что Девона осознала, став взрослой. Вместо них были... родители, мелюзины и гувернантки. Её всегда слишком сильно опекали и любили, сдувая с Девоны пылинки и заботливо поливая самой лучшей водой, чтобы она и дальше росла послушным цветком. — Ну ладно, не дуйся, птенчик, — чуть позже произнесла Фурина, расчесывая короткие, не достающие даже до плеч волосы дочери. — Не хочешь со мной сходить в театр? — Нет, — буркнула Девона. — Передай отцу, что я и на суды не буду ходить. И разговаривать с ним не буду, пока он не согласится отпустить меня на фестиваль в Мондштадт! — Ну-ну, — хмыкнула де Фонтейн. — Для Нёвиллета ты всегда будешь ребёнком, даже когда тебе стукнет сто тридцать, скатик. Это же Нёвиллет, у него в крови беспокоиться о тебе. — Тогда... заведите ещё одного ребёнка! Может тогда он переключится на него. — Эй! — с негодованием воскликнула Фурина, аж выронив от услышанного расчёску. — А меня спросить не хочешь? Я вообще-то не собираюсь снова портить фигуру, снова страдать все девять месяцев и снова рожать. Это такая тяжесть — вынашивать ребёнка! Так что выбрось из головы такие дурные мысли! И не подавай Нёвиллету идеи, поняла?! Девочка только цыкнула языком. Девоне уже четырнадцать, а отец до сих пор дарит ей красивых кукол, не желая мириться с тем, что его дочь уже не маленький ребёнок. Девоне четырнадцать, но для Нёвиллета она всегда будет пятилетней девочкой, нуждающейся в защите юдекса.