У монеты две стороны

Десять лет. Или вечность? Прах. Тишина. Я помню, как упал. Тело осталось там, а я — здесь. Здесь кто-нибудь есть? Эхо глотает слова, я точно здесь один.. Я сбил счёт времени, пока стучался сквозь эту пустоту. Нет стен, не могу выйти. Межмир Тонкая нить между жизнью и смертью. Я должен верить в них. Ждать — это единственное, что мне осталось, но как долго у меня есть это утекаемое время? Шорох Ветер? Но здесь нет ветра, здесь ничего нет, кроме меня и...тишины ожидания. Кто прячется в этой пустоте? Чей свет, такой слабый? Оно растворяется.. Сердце, которого больше нет, пропустило удар. Маленькая фиолетовая душа, запуганная, такая..потерянная. Трепечущая от зла, обиды и..сожаления? Нет. Нет этого не может быть, это не правда.. Только не ты. Тебя не должно было быть здесь. Ты вообще не должен быть здесь.. Что ты уже натворил, мой глупый баклажановый дядя? Что забыл в этой пустоте? *Поместье Афтона* — С этими титановыми протезами, тебя никакой глупый Соник не пробьёт! — Радостно восклицал Доктор Эггман, проверяя работоспособность новых механизмов. — Благодарю, мой верный друг. Я..должен отойти.. — Спокойно, но явно скрывая беспокойство, проронил Уильям Афтон. —Не задерживайся, нам нужно ещё многое сделать. —Не обещаю. После очередной проваленной миссии, Афтон всё чаще стал сомневаться в их действиях. И эта постоянная боль..таблетки не справляются. Фиолетовый титан, тем временем, спускался в сырое подвальное помещение, где устроил камеру-заточения своих новоприбывших "союзников". Там же, он устроил небольшую оранжереею, куда поместил совсем небольшое количество понравившихся ему цветков. По-середине красовался Дельфиниум. — Ты..! Что ты натворил?! Ты - монстр! — очухавшись от действия кристалла, кричала Фантайм Фокси. — Где моя семья, урод !? Что ты им наговорил?! Я клянусь, если с моих детей упадёт хоть одна волосинка, я тебе так глубоко засуну твои протезы, что ты будешь умолять меня о пощаде! — Да..только не забывай своё место, лиса. Жалко я не могу заткнуть тебя, кристаллы ещё не зарядились.. — Спокойно отчеканил фиолетовый. — Не могу в это поверить...Ты всё еще жив, Уилл..? — Донеслось позади другой камеры, слабый голос Спрингбонни.. — Не называй меня так! Меня зовут Уильям. — Недовольно, но как-то знакомо мягко произнёс Афтон. — Что с тобой случилось? Что с моими братьями? Где я в конце концов, и почему я жив? — Спрингбонни явно был удивлён, да и похоже что его память сохранилась в моментах пожара первой пицерии. — ЗАТКНИТЕСЬ ОБА! Вы меня раздрожаете..Вы в моем плену, мои старые-новые друзья. И если будете себя хорошо вести, обещаю использовать кристаллы не так часто и больно..Адьос, мои верные собачки! *Комната Эггмана* Доктор Эггман сидел в своём кресле. Не откинувшись на спинку, как обычно, не раздавая указаний, а просто сидел — ссутулившись, сцепив пальцы в замок. Орбот и Кьюбот замерли у стены, выжидая. Они переглянулись. — Тактический анализ: цель не двигается в течение двадцати семи минут, — шепнул Орбот механическим, но тихим голосом. — Вероятность технической неисправности: 2.3%. — Вероятность эмоционального сбоя: 97.6%, — отозвался Кьюбот. Эггман не обернулся. Перед ним, встроенный в подлокотник, мерцал голографический проектор. Снимки сменяли друг друга медленно, как кадры старого кино. Вот она, совсем маленькая, сидит у него на коленях, вцепившись пухлыми пальцами в отвёртку. Вот, чуть старше, сосредоточенно чертит схемы на планшете, высунув кончик языка. Вот смеётся — звонко, заливисто, совсем не так, как подобает дочери величайшего учёного мира. Эггман моргнул. Глаза защипало. — Она ненавидела дождь, — произнёс он вдруг, и голос его звучал глухо, словно доносился из глубокого колодца. — Говорила, что он смывает все интересные следы. Орбот сделал шаг вперёд. — Доктор, позвольте осведомиться: объект «она» идентифицируется как ваш генетический наследник? — Моя дочь, Орбот. У неё было имя. — Приношу извинения. Каково же было её имя? Тишина затянулась. Кьюбот открыл рот, собираясь предложить перебрать базу данных, но Орбот едва заметно качнул корпусом — «не сейчас». — Сейдж, — выдохнул Эггман. — Я назвал её в честь мудрости и проницаемости. Глупость, конечно. Сентиментальность. Он резко коснулся сенсора, и голограмма погасла. В сумраке комнаты блеснула полоска влаги на его щеке. — Сэр, — осторожно начал Кьюбот, — болевой синдром утраты имеет свойство снижать эффективность когнитивных функций. Возможно, имеет смысл переключить фокус внимания на текущие операционные задачи? Эггман медленно повернулся. В его глазах, обычно злых, недовольных и..холодных, сейчас плескалась такая усталость, что даже Кьюбот замолк. — Ты думаешь, я не пробовал? — тихо спросил он. — Сто проектов. Тысяча битв. А она всё равно снится мне. Маленькая, с разбитой коленкой, тянет ко мне руки и плачет. А я не могу… не могу её утешить. Он сжал подлокотник так, что пластик жалобно скрипнул. — Потому что её уже нет. Орбот и Кьюбот молчали. Их процессоры лихорадочно перебирали миллионы вариантов реакции — шутку, тактический совет, отвлечение, — но ни один не подходил. — Доктор, — произнёс наконец Орбот. — Мы не способны в полной мере моделировать человеческую скорбь. Однако мы помним: вы конструировали нас, чтобы служить вам. Если утешение невозможно, позвольте нам просто… оставаться рядом. Эггман поднял голову. Два маленьких робота, его вечные спутники — нелепые, неуклюжие в своей механической преданности, — стояли по стойке смирно, готовые выполнить любой приказ. Даже такой бессмысленный, как «просто быть рядом». — Глупые дети, — выдохнул Эггман, но в голосе не было злости. — Какие же вы глупые дети.. Он не прогнал их. Они остались стоять в тишине, пока за окнами сгущались сумерки и дождь всё так же бесшумно облизывал стёкла их поместья. Возможно, когда-нибудь они найдут то, что потеряли.