Глава 13. Отрицание

Пятница, 6 января 1951 года Утренний свет просачивался через крошечное окошко в ванной комнате, болезненный и слабый, зимний и усталый, сдержанно бросая свои лучи на мир. Гермиона не могла его винить. На их мир смотреть было не особо приятно. Особенно после мировой войны, пока одновременно разворачивалась другая война, но скрытая от посторонних глаз. Война против времени и разума, отчаянная попытка уцепиться за существование чего-то, хоть чего-то, в великой схеме вещей. Раздевшись и небрежно cбросив одежду в угол, Гермиона подошла к треснувшему зеркалу, наслаждаясь прохладой кафеля в ванной и легким сквозняком. Она остановилась, чтобы осмотреть себя. Темные круги под глазами и опущенные вниз уголки губ. Прищурившись, она провела указательным пальцем по коже левой щеки. Неужели прошла всего неделя с ее прибытия в 1951? Она выглядела так, словно постарела на пять лет. Конечно, в этом могло быть виновато и длительное общение с Томом Риддлом, и его извращенные темномагические ритуалы. Потирая лоб, Гермиона вспомнила о своем безумном решении предоставить ему беспрепятственный доступ к своему разуму, сохранить те мысли, которые ей удалось спрятать, засунуть глубоко в темный, постыдный уголок своего сознания. Секреты ее сердца. По иронии судьбы, ее мотивация принять его дерзкое, откровенно непристойное предложение, была одним из таких секретов. Помимо отчаяния, самосохранения и бунта против Невыразимца, посмевшего наложить печать на ее разум без ее разрешения, было и нечто большее. То, в чем она едва ли могла признаться даже себе самой, не говоря уже о нем, высокомерном засранце. Гермиона жаждала этой связи, жаждала того, чтобы он снова был в ее сознании. Потому что, как ни крути, у нее все еще оставались чувства к этому ужасному человеку. Не было никакого смысла отрицать это. Чувства к Тому Риддлу, размышляла она, залезая в ванну, притягивая колени к груди, и включила воду. Удовлетворенно вздохнув от ощущения на коже теплой воды, она пошевелила пальцами ног и замурлыкала бессмысленную мелодию, пытаясь заглушить шум в голове. Чувства к альтернативной версии Волдеморта. К человеку, что доводил до бешенства своим нарциссическим высокомерием. К убийце, что прикрывался благородными мотивами и уже заимел три крестража. К тому, кто решил пойти против Волдеморта и присоединиться к ней. Конечно, из собственных эгоистичных побуждений. Но все же. Скажи мне, Грейнджер, сколько будет сто, деленное на ноль? Я хочу сказать, наивная ты моя, что Орден солгал тебе о том, в чем заключается твоя миссия. Но думать, что узловое событие изменится, если я почувствую раскаяние и снова соберу свою душу воедино, — это уже из области фантастики. Почему именно 1951? Волдеморт приказал мне убить тебя. Мы должны уйти. Резко вдохнув, Гермиона впилась ногтями в ладони. Том был привлекателен, в этом не было никаких сомнений. Легкость, с которой он разгадал противоречивые инструкции Ордена, быстрота и элегантность его мыслительных процессов... Гермиона солгала бы, если бы сказала, что эти качества не были самой ее большой слабостью. И ведь он еще не убил ее и не передал Волдеморту, хотя а ведь это было бы гораздо проще, ниже даже минимального порога. В любом случае, пытаться рационализировать свои эмоции было бесполезно. Ее бросили в прошлом, в искаженной временной ветви, ей лгали, ее жизнь была в смертельной опасности, у нее никого не было, с ней не связывались в штабе, и у нее было четкое впечатление, что никогда и не свяжутся... Разве неправильно по своей сути питать чувства к единственному человеку, который, пусть и в своем извращенном понимании, но был рядом? Даже если это был Том? Она встала и намылила кожу, вспыхнув, когда мысли о том, как он присоединится к ней в ванне, пронеслись по изодранному ландшафту ее сознания. Мерлин, Гермиона была совершенно не в себе. И беда в том, что она даже не хотела быть в себе. Ее устраивала возможность погрузиться в во все это безумие и забыться, как накануне она позволила Темной магии в тайной библиотеке лишить ее разума. С каждым мгновением Гермиона чувствовала, что ее решимость слабеет. Была ли она когда-нибудь вообще солдатом? За что она сражалась? Выйдя из ванны, Гермиона хлопнула себя по лбу, осознав, что оставила свою палочку в спальне с Томом. Какая глупая, непростительная ошибка. Доверить ему свои мысли — это одно, но палочку? Она позволяла своей защите падать при нем гораздо чаще, чем ей хотелось бы. Впрочем, ни один из ее поступков в последнее время нельзя было назвать разумным или даже здравым, если уж на то пошло. Быстро вытершись полотенцем, Гермиона вышла в темный коридор и направилась в спальню. Когда она толкнула тяжелую дверь, ее напряженные мышцы хоть немного, но расслабились. Том лежал в том же положении, в котором она его оставила, — обнаженный, на большой кровати с балдахином, которая выглядела гораздо привлекательнее после того, как они ее убрали и сменили простыни. На Риддле было кольцо Гонтов и медальон Слизерина, в одной руке он держал дневник, а в другой — таинственную книгу, которую они нашли вчера. Окна, выходящие на мрачную территорию, были по-прежнему открыты, и по коже Гермионы сразу же пробежал холодок. Схватив с комода свою палочку, она взмахнула ею и захлопнула окна. — Боишься, что я как-нибудь саботирую твою палочку? — спросил Том скучающим голосом, не поднимая глаз. — Не лезь мне в голову, Том, — сказала она, крепче сжимая рукоять древка. — А я и не залезал туда, — сказал он. Он отложил дневник и в тысячный раз перелистал пустые страницы таинственной книги. — Твои мысли налицо, — он цокнул языком. — Не хватает одной страницы. Она вырвана. Расстраивает до невозможности. — Я бы подошла и посмотрела, — сказала она, положив палочку на место и скрестив руки, — но у тебя в руках три крестража. Это отвратительно до тошноты. Неужели тебе так необходимо все время держать их при себе? Я уверена, что ты должен их где-то спрятать, если я правильно понимаю концепцию. Том положил обе книги на тумбочку и сел, размяв шею. Он несколько раз покрутил кольцо Гонтов на пальце. — Если хочешь, можешь носить его, — затем он поднял на нее глаза с дьявольской улыбкой. — Но в этом случае тебе придется выйти за меня замуж. У Гермионы отпала челюсть. — Прости? Ты только что... сделал мне предложение? — Тс. У тебя что, совсем нет чувства юмора? Честно говоря, я бы больше предпочел развить в себе каннибалистические наклонности и съесть тебя, Грейнджер, если это тебя утешит. Гермиона, испытывая необъяснимое разочарование, схватила подушку с изножья кровати и швырнула ее Тому в голову. Он быстро, как змей, взмахнул запястьем, и подушка распалась, не долетев до него, оставив после себя парящую массу перьев. Ухмыльнувшись, он щелкнул пальцами, и они загорелись. Гермиона не смогла подавить широкую улыбку. Зрелище было завораживающим. Теперь перья, кружась в воздухе, были объяты голубыми языками пламени, которые не превращали их в пепел и не издавали неприятного запаха. Наоборот, они горели и горели, и казалось, что так и будут гореть вечно, подпитываемые его магией. — Подойди сюда, — сказал Том, и от его властного тона у нее ослабли колени. Будь проклят он и его влияние на нее. — Хммм… снова? — спросила она с игривой улыбкой. — Так скоро? — Да, снова, — ответил он, пожирая ее своими темными глазами. — Не испытывай мое терпение. — Предпочту все же его испытать, если ты не возражаешь, — сказала Гермиона, проводя рукой по все еще влажным волосам и пустив кисть вниз по телу, чтобы остановить ее перед чувствительной, уже пульсирующей плотью между ног. — Может быть, я сделаю все сама. Ты сможешь посмотреть для разнообразия. — Ах, какая же ты маленькая стерва, — сказал Том, его тон колебался между гневом и восхищением. — Просто выбиваю клин клином, — сказала она, дотянувшись рукой до своего клитора, и прикусила губу, потирая маленькие круги вокруг него. — Мне не отказывают, дорогая, — протянул он в ответ. — Да неужели? — парировала она насмешливым тоном. — Ну, тогда, полагаю, тебе придется быть поубедительнее. — Ты сама напросилась, — сказал он с широкой улыбкой, которая не скрывала холода в его глазах. Том поманил ее к себе, и Гермиона вдруг почувствовала, как огромная невидимая рука обхватила ее тело своими сильными неумолимыми пальцами и потянула к кровати. Она вскрикнула. — Что ты делаешь, ублюдок? — выдохнула она в безуспешных попытках борьбы с невидимыми узами его магии. Ее колени ударились о край кровати, и она упала вперед. — Стараюсь быть убедительнее, как ты и просила, — ответил Том. Он придвинулся к ней и усадил ее к себе на колени. — А я ведь и правда ублюдок. Мои родители не были женаты. Нити его магии отпустили ее, и Гермиона вновь обрела возможность двигаться. Первой мыслью было ударить его по самодовольной физиономии. Но потом тепло и близость его тела, озорной блеск в темном взгляде, резкий укус кольца, когда он сжал ее шею рукой, медальон, бьющийся между ними, как гнилое, извращенное второе сердце, тошнотворный, но пьянящий туман Темной магии, окружающий их, — все это слилось воедино и подогрело ее уже зарождающееся возбуждение. — Ну тогда ладно, — сказала она. — Продолжай в том же духе. И очень хорошо меня убеждай. Том схватил ее и повалил на спину, устроившись над ней, проводя зубами по коже ее шеи и целуя за ухом. Она вздрогнула. — Тебе нравится играть с огнем, да? — прошептал он. От его горячего дыхания на ее коже все нервные окончания вспыхнули. — Я… — Да, тебе нравится, непослушная девочка. Я могу дать тебе то, чего ты так хочешь. В конце концов, я ведь стремлюсь угодить. Она усмехнулась. — С каких это пор? Том поднял бровь, и из ниоткуда тонкие черные веревки обвились вокруг запястий Гермионы, закрепив их над ее головой. Не желая доставлять ему удовольствие, она сдержала стон. — С тех пор как я впервые трахнул тебя много лет назад Хогвартсе, милая, — сказал он, нагнувшись, чтобы взять в рот один из ее быстро твердеющих сосков и провести по нему языком. — На чем мы остановились? Ах, да. Огонь. Когда последнее слово сорвалось с его губ, Том поднял перед ней правую руку с раздвинутыми пальцами, и на кончиках его пальцев зажглись такие же голубые языки пламени, что кружили вместе с перьями по всей комнате. — Ты с ума сошел? — выдохнула Гермиона. — Да, — сказал он. — Да, сошел. Он прижал пальцы к ее животу, и она вскрикнула. Синий огонь не жег, не совсем. Вместо этого в ее плоть ворвался вихрь различных, противоречивых ощущений. Обжигающий жар и кусачий лед. Небольшие разряды электричества. Глубокие царапины и легкие ласки. Головокружительная комбинация, которую почти невозможно было выдержать, когда он проводил пальцами по ее коже, то поднимаясь, то опускаясь, то поднимаясь обратно. А потом снова вниз, лаская ее бедра. — Может, мне стоит засунуть пальцы внутрь, Гермиона? — спросил он. — Как думаешь, что ты почувствуешь? — Нет! — закричала она, ее сердце бешено билось в груди, как колибри, бессмысленно пытающаяся вырваться из клетки. — Не надо! Он хмыкнул и наклонился, чтобы поцеловать ее томными движениями, раздвигая ее губы, ища ее язык и прикусывая нижнюю губу в конце. — В следующий раз, когда бросишь мне вызов, — сказал Том, и огонь, пляшущий на кончиках его пальцев, потух, — убедись, что сможешь справиться со мной. Гермиона пробормотала что-то невразумительное в ответ, и он рассмеялся, опираясь на нее. — Что? Я не расслышал. — Отвали, — ответила она. — Может быть, после того, как закончу с тобой, — сказал он. Том глубоко поцеловал ее, погружая в нее свой твердый, пульсирующий член, и если все тревоги и сомнения Гермионы не выветрились из ее головы раньше, то теперь они точно это сделали. Снег хрустнул под ногами Гарри, когда он приземлился. Пытаясь восстановить равновесие, он потянулся, чтобы схватить Драко за плечо, но тот в последнюю секунду отдернулся, оставив Гарри неуклюже падать на землю. Скрежеща зубами, он встал и отряхнул брюки. — Спасибо, — сказал он, разгорячившись. — Не за что, — ответил Драко. Не встретившись с ним взглядом и даже не потрудившись посмотреть в его сторону. Гарри огляделся по сторонам и узнал пустынный, немного отличающийся от основной версии Лютный переулок. Они стояли перед магазином "Горбин и Беркс". Выброшенный экземпляр "Ежедневного Пророка", летавший из-за ветра, задел его лодыжки, и он нагнулся, чтобы поднять его. — Пятое января, 1951, — прочел он, взглянув на обложку, а затем засунул газету в рюкзак. — Наверное, уже шестое января или даже позже, — ответил Драко, по-прежнему решительно не глядя в сторону Гарри. — Сейчас раннее утро. — Точно. Значит, так тому и быть. Гнев закипел в животе у Гарри, к нему примешивалась грусть и нотки печали, которые он пытался сдержать, чтобы те не захлестнули его с головой. Ремус и Рон, возможно, уже умерли, пожертвовав собой, чтобы дать им с Драко еще один шанс, а они собирались растратить его из-за ребяческого поведения. Ну и ладно. Если Драко так этого хотел, Гарри подыграет ему. Почти удовлетворенный, он позволил зарождающейся ярости поглотить его. С ней было легче справиться, чем с мыслью о том, что из-за него снова погибли невинные люди. Жизни тех, кто совершил грубую ошибку, заботясь о Гарри Поттере и его роли в проклятом мире, который постоянно нуждался в спасении, были короткими, полными страданий и часто жестоко обрывались. — Значит, мы ждем особого приглашения? — спросил он, прекрасно осознавая и странно гордясь тем, что в его тон просочилась неприязнь. Не ответив, Драко сморщил нос, покачал головой и толкнул дверь в "Горбин и Беркс". — Империо! — крикнул он, едва переступив порог, еще до того, как Гарри успел как следует осмотреться. Человек за прилавком, судя по всему, Горбин, не успел ничего сделать, как его глаза остекленели, а рука, державшая палочку, безвольно упала на бок. — Проверь, нет ли еще кого, — сказал Драко. Гарри кивнул. — Гоменум Ревелио, — наколдовал он, вытащив свою палочку. — Никого. — Где Том Риддл? — потребовал Драко. — Он уволился с работы пару дней назад. Сказал, что переезжает в Индию, чтобы заниматься исследованиями, — ответил Горбин с легкой улыбкой на лице. Драко с громким разочарованным стоном провел рукой по волосам. — Очевидно, что он тебе солгал. А что насчет девушки, которая была с ним? Горбин нахмурил брови. — Я не знаю ни о какой такой девушке. — Подумай хорошенько, болван, — ответил Малфой, взмахнув палочкой и нусилив Империо. — Высокая, кудрявая, громкоголосая. Может быть, представлялась Гермионой Грейнджер? Мужчина беспомощно пожал плечами, а Драко сжал рукоять своей палочки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Гарри подумал, не проклял ли он Горбина просто для того, чтобы выплеснуть свой гнев и разочарование. Не то чтобы его волновало, что сделает Драко и попадает ли это в категорию правильного или неправильного. — Риддл мог стереть воспоминания о ней, если она была здесь. Спроси его, где Том живет, — предложил Гарри, хотя предпочел бы, чтобы Драко справился со всем сам, раз уж до сих пор не удосужился посмотреть в его сторону. — Возможно, мы найдем какие-нибудь подсказки там. — Ты его слышал, — сказал Драко Горбину, еще раз взмахнув древком. — Где жил Риддл? — Наверху, — ответил он. — Первая дверь слева, вверх по лестнице. — Премного благодарен, — ответил Драко с язвительным сарказмом в голосе. — Пойдем, Поттер. Он снова стал выплевывать слово "Поттер", словно это было что-то нечистое на вкус, что каким-то образом попало к нему в рот без его желания. Гарри был вынужден признать, что это навевало кое-какие воспоминания, если не сказать больше. Он последовал за Драко в дверь, указанную Горбином, и поднялся по скрипучей деревянной лестнице. До последней двери в коридоре они не нашли ничего, кроме трех заброшенных пустых комнат и двух ванных. Когда Драко, держа палочку наготове, толкнул ее, открыв очередную невзрачную, скудно обставленную спальню, он не смог подавить вздоха, увидев то, что было выжжено на стене слева от них. — Древо Времени, — прошептал Драко, приближаясь к безошибочно узнаваемой фигуре, той самой, что нависала над ними в комнате для совещаний в штаб-квартире. Древо — всемогущий диктатор, обрекший их медленно погружаться в безумие, раз за разом бросая вызов времени, пространству и логике. — Да, — сказал Гарри, проводя языком по пересохшим губам. — Похоже на то. Снова подняв палочку, Драко несколько раз постучал ею по вырезанной на стене фигуре, бормоча гипнотическое, почти песенное заклинание, слов которого Гарри не мог разобрать. Вокруг него заклубился тонкий, но сильный поток магии. Такого волшебства Гарри еще никогда не ощущал. И хотя ему хотелось придушить Драко прямо сейчас, он не мог не признать, что тот полон сюрпризов и всяких фокусов, которые постоянно вытаскивает из своего, казалось, бездонного рукава. — Это не магическая подпись Грейнджер, — сказал он. — Это подпись Риддла. Гарри сглотнул ком в горле, его мысли неслись вскачь. — Ты уверен? — Уверен. Ты ведь знаешь, что это значит, да? Несмотря на то, что Гарри прекрасно знал, что это значит, ему не хотелось произносить это вслух. Слова обладали большей и одновременно меньшей силой, когда они были заперты в сердце и разуме. Они могли съесть человека заживо, но пока что-то оставалось невысказанным, это легче было отрицать. Однако они не могли позволить себе роскошь жить в отрицании. Единственная роскошь, которую они никогда не могли себе позволить, всегда, снова и снова, — это время. — Грейнджер рассказала ему, — сказал Драко, прислонившись к стене и взявшись руками за голову. — Она рассказала ему все.