Глава 12. Перехват

Неопределенные дата и время В крутящемся вихре галактик, промелькнувших перед глазами, Гарри видел все. От необъятности бесконечной, вечно расширяющейся Вселенной до каждой песчинки, каждого атома, каждой мысли и слова, произнесенного с незапамятных времен, до каждого волокна самого Бытия. Эфемерное, всеобъемлющее понимание. В эти мгновения он был Богом, и его разум мог постичь все — от небытия до бесконечности. И со смехотворной легкостью. Каждый раз, когда Гарри проплывал сквозь сущность эонов и путешествовал по десятилетиям, он забывал, почему у человечества вообще были проблемы с пониманием всего. Все же было здесь, перед ним, в развернутом виде. Он был всезнающим. С легкостью теплых объятий это знание пронизывало его. И в своем обостренном состоянии Гарри также понимал, что оно мимолетно. Понимание ускользнет, когда реальность вернет его обратно. Ему не суждено было узнать все. Не дольше тех нескольких мгновений, что промчались мимо него, более драгоценных, чем сама бесконечность. Он чувствовал присутствие рядом с собой, путешествуя вместе с ним, безопасное и утешительное, знакомое, но пульсирующее гневом в его сердцевине, и вспомнил, хотя детали ускользали от него в пользу общей картины, вспомнил эту родственную душу, товарища по мукам, и вспомнил любовь и обещание. Его побуждали защищать, спасать, бороться. Хотя в этот момент, когда Гарри плыл по мягким, теплым водам веков, где Время, в кои-то веки, не было его врагом, он не мог вспомнить, зачем кто-то с кем-то вообще воевал. Понедельник, 6 декабря 2004 г. Все исчезло так же легко, как и настигло его. Его возвышенное, богоподобное состояние с чувством безопасности и покоя. Как только его сознание вернулось к реальности, все это драгоценное понимание было вытеснено, разорвано на части, вырвано и заменено яростью, пустотой и ужасом. Короче говоря, Гарри снова стал человеком. Человеком с примесью демона. Его убийственная душа, разорванная на части Темной магией, возобновила свой шепот. Ноги коснулись твердой земли, и, еще не открыв глаза, Гарри понял, что снова находится в штаб-квартире Ордена Феникса. Первым делом он сунул руки в карманы, чтобы нащупать рукоять своей палочки и крестраж. Если ему суждено провести здесь последние минуты жизни, он будет сражаться, а не умолять, как испуганный, жалкий мальчишка. Никогда в жизни он не был трусом, и сегодня им не будет тоже. Но когда он открыл глаза, вместо леденящего душу образа Невыразимца, готового расправиться с ним, его ждал совсем другой человек. — Ремус?! Это ты вернул нас обратно? Обернувшись, он увидел, что на стене позади него светится Древо Времени. Рядом с ним молчал Драко, на его лице был написан шок. Ремус держался за бок и пыхтел, покрытый потом, темные круги под глазами жутко контрастировали с цветом кожи, тошнотворно белым, какой Гарри видел только у трупов. Он наклонился и хрипло кашлянул в руку, а затем вытер ладонь о мантию. На ней осталась кровь. — Да, — прошептал Ремус слабым голосом. — Я заметил... что временная линия была разрушена. Вмешался. Не знаю, что вы натворили, но… — он остановился, чтобы перевести дыхание и снова закашляться, — вам нужно уходить. Сейчас же, пока Невыразимец не узнал. — Как ты это сделал? — спросил Драко, обретя голос. — Ни у кого, кроме Невыразимца, нет магической силы, чтобы отправлять людей во временную линию или возвращать их обратно. Это убьет тебя. — Возможно, — ответил Ремус, вытирая рукавом пот со лба. — Но я оборотень, у меня другая сила. Возможно, ее хватит еще на один прыжок. Драко кивнул. — В искаженную ветвь Грейнджер? — Найдите ее. Сделайте все возможное, чтобы помочь ей, — ответил Ремус, сглотнув и зажмурив глаза. — Ремус... — начал Гарри, не зная, как продолжить. Самопожертвование. Это напомнило ему о том, каким он был раньше. До того, как убийство и Темная магия поглотили его. — Я не позволю тебе остаться здесь, Гарри, это небезопасно, — сказал Ремус, в его глазах блеснул свет, которого Гарри не видел уже много лет. — Ты сын Джеймса и крестник Сириуса. Это может стать концом для меня. Я не смогу смотреть им в глаза, если позволю чему-нибудь с тобой случиться. — Но... Внезапно дверь ударилась о стену, и Гарри с Драко направили свои палочки на незваного гостя. Рон поднял руки вверх. — Я слышал шум. Что случилось? — Поттер уничтожил временную шкалу, — сухо сказал Драко. Рон посмотрел на всех троих по очереди, и на его лице появилось понимание. Ему удалось болезненно усмехнуться в сторону Ремуса. — Я знал, что ты придешь в себя, — сказал он. — Ну, — сказал Ремус, вытирая пот с глаз, — один нахальный юнец однажды сказал мне, что я потерял себя. И я решил, что он прав. Так что я снова себя нашел. Рон быстро кивнул. — Хорошо, что Муди здесь нет, но нельзя терять время. Я соберу остальных, и мы попытаемся сдержать Невыразимца, когда он придет. Не знаю, как, но этот гад всегда тут как тут, когда что-то идет не так. — Рон, он может убить тебя, — сказал Гарри, встретившись взглядом с человеком, который когда-то был его лучшим другом и самым близким доверенным лицом. Рон улыбнулся и пожал плечами с беззаботностью, которая напомнила Гарри о днях, так давно прошедших, что они вполне могли быть сном. — Я прожил полноценную жизнь. А теперь иди, — сказал он и повернулся, чтобы уйти. — Подожди! Послушай, я... — Я знаю, — сказал Рон, оглядываясь через плечо. — Я тоже, приятель. Не волнуйся ни о чем, у нас все хорошо. И мне жаль, что все снова на твоих плечах, но удачи тебе в спасении мира. Пятница, 5 января 1951 года Когда Миллисент захлопнула за собой дверь старого пыльного особняка, люстра над ней задрожала, а предвкушающее эхо возвестило о недобрых вестях. Гермиона сжала кулаки, решив не поддаваться на пустые угрозы продажной политиканки. В конце концов, если Миллисент так хотела попасть в список ее самых больших проблем, то ей пришлось бы встать в один ряд с маньяком-убийцей, желающим, блядь, завоевать весь мир и все временные рамки, и лидерами Ордена, в которых Гермиона начинала сомневаться все больше и больше. Даже Том, ее неуравновешенный любовник, колеблющийся между страстью и ненавистью, одновременно ее враг и союзник, был более насущной проблемой. В общем, с Министерством Магии Гермиона справится. Она зажгла палочку и поднялась по лестнице на второй этаж, стараясь не слишком обращать внимание на множество мертвых насекомых, покоившихся на пыльном мраморе. Вторая дверь справа была приоткрыта, и, войдя внутрь, Гермиона увидела огромную библиотеку, уставленную шкафами с книгами, но от их неухоженности у нее по коже поползли мурашки. В комнате пахло плесенью, повсюду были паутина и пыль. И тут она заметила, как Том бесцеремонно хватает с полок книги наугад и бросает их на пол. — Тебя чем-то обидели эти несчастные книги? — спросила она, скрестив руки. Том хмыкнул. — Тем, что они бесполезны, например? Да. Это не та библиотека, которую мы ищем. Гермиона кивнула, быстро сообразив, что к чему. Она прошла вглубь ужасной комнаты, закрыла глаза и позволила своей магии проникнуть в кромешную тьму и начать обыск. Та спотыкалась, как будто шла с завязанными глазами, с вытянутыми руками и натыкалась на предметы мебели. Но она чувствовала это. Этот слабый запах чего-то, скрытого, пока недосягаемого. — Темная магия оставляет следы, — сказала она. — Мммм, — ответил Том. — Рад, что ты наконец-то догадалась. Хотя глухой стук ни в чем не повинных книг, падающих на ковровое покрытие пола одна за другой, мог отвлечь ее, гнев, который вызвала насмешка Тома, помог сосредоточиться и разжечь пламя своей магии. Наконец-то?! Она едва переступила порог этого места, а он уже укоряет ее за медлительность. Никогда прежде Гермиона не встречала человека более высокомерного, более пренебрежительного к другим людям и их сильным сторонам, более смехотворно самодовольного... — Ты, кажется, забыла, что теперь я могу слышать твои мысли, если захочу, — сказал он будничным тоном. Гермиона покраснела и сосредоточилась на том, чтобы защитить от него свои мысли, засунув их в ту часть сознания, которая, по ее мнению, была защищена от его вторжения, но Том больше не обращал на нее внимания, вместо этого перебирая пальцами корешки книг, стоящих на случайной полке слева от нее. С той самой ленивой элегантностью, которую она так ненавидела. Ну, не то чтобы ненавидела. Скорее, она ненавидела то, что находила эту манеру привлекательной. Навязчивые грязные мысли закрадывались в ее сознание, рассказывали о том, что еще Том мог бы сделать своими длинными опасными пальцами. Тряхнув головой и не обращая внимания на учащенный пульс и затрудненное дыхание, она вновь сосредоточилась на своей задаче. Она искала, желая, чтобы скрытая Темная магия проявила себя, пытаясь сначала уговорить ее, а затем заставить выйти из укрытия. В конце концов она увидела ее. Одна из книг на полке в правом дальнем углу комнаты начала светиться жутким светом, от которого темнота вокруг становилась еще более зловещей, словно хотела поглотить ее целиком. — Хорошая девочка, — промурлыкал Том. — В кои-то веки я впечатлен. — Ой, иди в задницу, — прошипела она. — Скоро, моя дорогая, — сказал он, подойдя к светящейся книге и протянув руку, осторожно, но увлеченно. — Скорее, чем ты думаешь, — добавил он шепотом, пронизанным опасностью и похотливыми нотками, которые, к сожалению, попали прямо в ту скрытую, постыдную часть ее сознания, которая больше всего на свете хотела подчиниться любой его воле и желанию. Той, существование в себе которой Гермиона ненавидела признавать. Том почти с благоговением поднял книгу и постучал по ней своей палочкой. Ни с того ни с сего книжная полка перед ним отодвинулась в сторону, открывая узкий темный проход. Гермиона тоже подошла, и Том обхватил ее за талию, прижавшись поцелуем к ее виску. — С чего ты взял, что у меня сейчас есть настроение прикасаться к тебе после твоего несносного поведения? — спросила она. — Ммм, я чувствую, что есть, — прошептал он ей на ухо, проводя кончиком пальца по чувствительной коже ее шеи, заставляя ее дрожать, а нервные окончания гореть. — Ты жаждешь меня, Гермиона. Это гораздо очевиднее, чем тебе хотелось бы думать. О, Мерлин, нахер все, да, пожалуйста, прикасайся ко мне, еще. Пожалуйста. — Скоро, — повторил он, захватывая ее губы в жгучий поцелуй. — Давай сначала посмотрим, что находится по ту сторону, хорошо? Гермиона кивнула, сдерживая стон. Насколько она знала, они погибнут в мгновение ока, сгинув в пламени апокалипсиса, который не поддавался самым элементарным доводам разума и логики. Зачем отказывать себе в удовольствии... ну, в общем, в Томе? Даже если это удовольствие было таким же иррациональным, как и сам апокалипсис? Том прижался к ее губам еще одним поцелуем и с несвойственной ему мягкостью высвободился из их объятий. — Я пойду первым, если вдруг возникнет какая-то непредвиденная опасность. — Очень по-джентльменски с твоей стороны, — сказала Гермиона. — У тебя рассудок помутился, что ли? — Как невежливо с твоей стороны обзывать меня джентльменом. Я что, давно тебя не оскорблял? — Да, — сказала она. — Буквально целую минуту. Он одарил ее одной из своих очаровательных и опасных фальшивых улыбок. — Справедливо. Но все же я предпочел бы пойти первым. Иди за мной. Гермиона проглотила свой протест. Если бы это зависело от нее, она бы ни за что не пошла за Томом. Этот высокомерный осел слишком привык к тому, что за ним все идут, а она не была собакой на поводке. Но если бы надвигалась какая-то опасность, она была бы дурой, если бы не позволила ему взять на себя основной урон. Проход был узким и очень темным. Помимо едкого запаха плесени, от которого ее едва не стошнило, Гермиона ощущала еще что-то, причем на своем собственном языке. Та самая Темная магия, которую ей удалось обнаружить. Она становилась все сильнее и сильнее с каждым шагом, который они делали сквозь тьму. Опасная, тяжелая, сдирающая кожу, но в то же время, как ни странно, возбуждающая. Как будто она манила и шептала ей. Как будто Гермиона стояла на пороге великого открытия, раскрытия тайны, похороненной так давно, что все родословные хранителей тайны превратились в пыль. Это была головокружительная смесь ощущений, которую почти невозможно было сдержать внутри, словно та пыталась вырваться наружу через кожу. Не задумываясь о том, что она делает, она схватила Тома за руку. И, как ни странно, он переплел их пальцы и утешительно сжал их. Том и утешение. Два слова, которые вряд ли можно было произнести в одном предложении. Наконец проход перетек в круглую комнату, отделанную черным мрамором и уставленную книжными полками, с несколькими круглыми столами из темного дерева посередине. Но в отличие от той библиотеки, с которой они столкнулись в первый раз, эта была безупречна. Нигде не было ни пылинки, все поверхности блестели. Гермиона отпустила руку Тома и сделала несколько шагов вперед, наслаждаясь звуком, который издавали ее шаги по полированному мрамору. Магия, окружавшая их, была настолько глубокой и сильной, что Гермиона почувствовала, что может потерять сознание от ее силы. Словно она погрузилась в жидкую мощь. Она закрыла глаза, откинула голову назад и, раскинув руки, закружилась, желая вобрать все это в себя, впитать и потеряться в этом. — Наслаждаешься? — спросил Том, подходя к ней. Гермиона перестала кружиться и открыла глаза, оглядываясь по сторонам. — Что это? — Древние знания, — сказал он. Он обхватил ее сзади и прижал к себе, стягивая ворот рубашки, чтобы обнажить плечо. Когда его губы и язык встретились с ее кожей, она почувствовала, что может взорваться от усиления ощущений. — Это Темная магия. Она возбуждает тебя, Гермиона? Гермиона издала слабый стон и перебросила волосы на другое плечо, чтобы дать ему лучший доступ к ней. — Это просто магия. И да. Это так. Руки Тома переместились с ее талии на грудь, и Гермиона почувствовала, как он напрягся, прижимаясь к ней. Не было смысла лгать себе. Она хотела его. Очень сильно. Здесь. Сейчас. — Семантика, — сказал он, расстегивая пуговицы на ее рубашке. Гермиона прикусила губу. — Тебя возбуждает темнота, — он дошел до последней пуговицы и помог ей снять рубашку, бросив ее на пол. — В этом есть смысл, раз уж ты постоянно возвращаешься ко мне. Его рот снова встретился с ее кожей, и короткие движения его языка стали настоящим пламенем на ее плоти. Вскоре он добрался до молнии на юбке, не спеша опустил ее и помог освободиться от стесняющей ткани. Гермионе было совершенно безразлично, что она выглядит чересчур возбужденной, что только подхлестнет эго Тома. Единственное, на чем она могла сосредоточиться, единственное, что существовало для нее в этот момент, — это жгучая потребность в нем. — А меня возбуждает твоя склонность к темноте, милая, — прошептал он, прижимаясь к ее коже и доводя ее до исступления. — Том, пожалуйста... — Терпение, — прошептал он, с нарочитой, болезненной, мучительной медлительностью продвигая руку к чувствительному пучку нервов между ее ног. Когда он наконец коснулся ее там, она вскрикнула от удовольствия. — Ммм, да, — протянул Том. — Кричи для меня. Не сдерживайся. — Черт, я не сдерживаюсь, — проговорила она, потираясь о его руку, отчаянно желая почувствовать его, — но может ты прекратишь уже и трахнешь меня? Он цокнул языком и стал дразнить ее вход одним пальцем, заставляя ее чувствовать, что она скоро распадется на части, если он не проникнет внутрь. Хотелось больше Тома, его прикосновений, его темноты. Больше. — Вечно ты так говоришь, а я просто пытаюсь внести перчинку. Раскройся для меня, — сказал он. Нахмурив брови, Гермиона попыталась развести ноги шире, но рука Тома, лежащая на ее талии, остановила ее. — Ты думаешь, я настолько посредственный? Я не про ноги. Раскрой свой разум. Очевидно, это было чистое безумие — позволить ему беспрепятственно проникать в ее мысли, когда ее бдительность уже ослаблена. В конце концов, он мог делать там все, что захочет, если она позволит ему. Но Гермионе было все равно. Она хотела, чтобы он был внутри нее. Во всех смыслах. Она повернулась и обхватила его рукой за шею, притягивая к себе в поцелуе. Несмотря на то, что Том во многих отношениях был чудовищем, он принадлежал ей. И она была связана с ним древней магией крови. Та пела, вибрировала между ними, движимая силами, живущими в этой потайной комнате, резонируя с ними. Все, чего Гермиона хотела, — это впустить Тома. Сейчас ей нужен был только он. Она прервала поцелуй и посмотрела ему в глаза, прикусив губу и кивнув. А потом он резко вторгся в ее тело. Том был повсюду, проникал в каждый уголок, выворачивал все фибры ее мыслей, препарировал ее, чтобы везде рассмотреть. Не имело значения, что снаружи она была почти обнажена, а он потерял всякий контроль над собой, вцепившись в нее, впиваясь ногтями и зубами в ее кожу. Это не имело значения. Важнее всего было то, что он был повсюду. Казалось, что Том всегда был внутри, что никогда не уходил. Что никогда и не уйдет. Это было чистое блаженство. Он заполнял ее, заявлял на нее права, владел ею целиком. Перед глазами Гермионы начали яростно мелькать образы их прошлого. Их первый поцелуй, их первый раз. Все те ночи экспериментов в Хогвартсе. Опасность, тайна. Том прикасался к ней в альковах и потайных ходах, прижимал к стенам коридоров, привязывал к своей кровати, приказывал встать на колени у его ног, трахал ее до бесчувствия в каждом уголке замка. Сотни, тысячи разорванных мгновений вырвались из общего ряда, превращаясь в вихрь, захлестывающий Гермиону, топящий ее, пока она не почувствовала, что больше не может этого выносить. Этот вихрь сдавливал ее, душил. Когти впивались в ее грудь. Дышать становилось все труднее и труднее. И все же она не хотела, чтобы он останавливался. Она хотела еще. Еще. Еще. Еще. Она хотела отпустить и забыть обо всем. О войне, о мире, о Вселенной и временных ветках. Исчезнуть в этой опасности, в пустоте, в той жгучей страсти, что пульсировала и клокотала между ними. Но все закончилось так же внезапно, как и началось. Том отстранился, оставив ее опустошенной, измученной и все еще жаждущей его. — Страх — мощный афродизиак, — сказал Том, грубо целуя ее и прикусывая нижнюю губу. — Но я не могу пока уничтожить тебя. Я все еще хочу тебя. К сожалению, — а затем, схватив ее за руку, он потянул ее к одному из столов и бесцеремонно нагнул над ним. Он стянул свитер через голову и отбросил его, после чего остановился, чтобы провести руками по спине Гермионы. — Закончим все скучноватым образом, ладно? — Ммм. Скучноватым, говоришь. Есть какие-нибудь идеи для разнообразия? — спросила Гермиона, повернув голову, чтобы посмотреть на него. Том усмехнулся. Если бы она не была еще так возбуждена, то от этой усмешки у нее кровь застыла бы в жилах. — Есть одна. С этими словами он расстегнул медальон Слизерина и снял его. Глаза Гермионы расширились от шока. Он ведь не сделает этого? Нет, сделает. Риддл наклонился, чтобы надеть медальон ей на шею. И когда она услышала щелканье застежки, ей показалось, что ей вынесли смертный приговор. Потому что это не испугало ее. Это не вызывало у нее отвращения. А должно было бы. Присутствие его крестража на шее должен было заставить ее содрогнуться от отвращения. Но не заставило. Ни капельки. Может, она сошла с ума, а может, это последствия вторжения Тома в разум, но она чувствовала, что так... правильнее. Том схватил ее за волосы и крепко прижал к себе. — Моя душа тебе к лицу, Гермиона Грейнджер. А потом он одним глубоким толчком ворвался внутрь, раздвигая стенки влагалища, не давая ей времени привыкнуть, и вырвал у нее крик. Он укусил ее за шею и начал двигаться, наваливаясь на нее сзади, крепче сжимая ее волосы, и Гермиона почувствовала, что становится все более влажной, принимает его, даже радуется ему. Мерлин, кого она обманывала, она ни за что не хотела его отпускать. Каждый раз, когда Том толкался к ней бедрами, медальон подскакивал, а член попадал именно в ту точку, которая сводила ее с ума. Гермиона чувствовала, как стремительно в ней растет оргазм. Единственное, что не давало ей отпустить себя, — это медальон. Его вес на шее, его темнота. То, как артефакт нашептывал ей. Нашептывал так, что она не могла ничего разобрать, а он все равно сворачивался калачиком в ее душе. И все же ей не потребовалось много времени, чтобы привыкнуть и к этому чувству, а все из-за того как безудержно Том овладевал ею, как грубо ее трахал, будто завтра никогда не наступит. Он кусал ее шею, все сильнее и сильнее дергал за волосы. Это все было слишком, слишком, чтобы продолжать сдерживаться. С громким криком Гермиона кончила на его член. И это, похоже, стало толчком к тому, чтобы он тоже дошел до финишной черты. Том схватил ее, крепко прижал к себе, впился в нее ногтями и глубоко вошел, громко застонав ей в ухо. — Блядь, — выдохнул он. Оттолкнулся от Гермионы, развернул ее к себе и наклонился, чтобы поцеловать, проникая языком в ее рот, пробуя ее на вкус. — Попомни мои слова: однажды я затрахаю тебя до смерти. Ты же не против? Странно, но Гермиона не могла не улыбнуться. — Полагаю, лучше умереть так, чем от руки Волдеморта. — Хорошо. Тогда решено, — сказал Том, вытирая пот с век. — После того как мы разберемся со всем этим бардаком, я свяжу тебя и буду держать под собой столько времени, сколько понадобится твоей душе, чтобы покинуть тело. — Наверное, я совершенно больная на голову, — простонала она. Том покачал головой. — Тебя это только возбудило, да? Ну, — сказал он, снова целуя ее, — мне нравится видеть тебя такой. Дай волю своим самым больным фантазиям, Грейнджер, я последний человек, что тебя осудит. Естественно, я не собираюсь тебя убивать. Если только ты не спровоцируешь меня и не попытаешься убить первой. — Естественно, — ответила она, чувствуя себя спокойной и довольной, несмотря ни на что. И тут ее внимание привлекла светящаяся на одной из полок книга. Точно такая же, как та, что привела их в скрытую библиотеку. Свет был жутковатый. Если бы она напрягла слух, то могла бы поклясться, что книга что-то шепчет им. А может, это был крестраж. Как бы то ни было, это все очень странно. Ни одна книга не светилась, когда они только вошли в дом, в этом она была уверена. — Том... — начала Гермиона. — Да, — сказал он, обернувшись. — Я заметил. Она встала и последовала за ним, прикусив нижнюю губу. Теперь, когда Гермиона избавилась от накопившейся внутри нее энергии, Темная магия, охватившая их, уже не казалась такой приветливой, как раньше. Определенно, теперь она не напоминала то, во что можно погрузиться, забыв о себе и обо всем вокруг. Нет, теперь эта магия с неприятной грубостью впивалась в кожу. Грейнджер вдруг остро осознала свою наготу и уязвимость. Том остановился перед полкой, подняв руку к книге, а потом отдернул ее, словно передумав. — Я помню эту книгу, — сказал он. Гермиона сузила глаза. На корешке ничего не было написано. Это был простой фолиант в кожаном переплете, без каких-либо указаний на содержимое. — Хочешь сказать, что читал ее раньше? Откуда тебе знать? Том покачал головой. — Нет. Я уверен, что не читал и даже не видел ее раньше. Но я ее помню.