Часть 2. Она согласится (PG-13)

— Что значит вы спите друг с другом? — от нарастающего волнения на последних буквах девичий голос срывается беспомощным всхлипом. В четвёртый раз мучительный вопрос звучит уже так, словно не для того, чтобы на него ответили. Келли Уилсон точно безуспешно пытается раз за разом донести до собственного затуманенного сознания смысл произносимых слов. До последнего не веря в правдивость происходящего, всеми силами так по-детски старается убедить себя, что это всё лишь совершенно неуместный рождественский розыгрыш. Искренне надеется найти хоть тень шутки в глазах МакТавиша, но к огромному сожалению, тот серьёзен как никогда. — Ты врёшь, — девушка всё ещё думает хоть на короткое мгновение оттянуть ту чудовищно-невыносимую реальность, что неизбежно предстоит принять. — Ты грязно врёшь, за каким-то хером пытаясь испортить этот проклятый праздник… — Келли, — наконец после затянувшегося молчания тяжело произносит Джон и делает один осторожный шаг по направлению к девушке. — Не подходи… ко мне… — ядовито произносит она, медленно и отчётливо проговаривая каждое слово. — Не смей приближаться, — и тотчас в полнейшей растерянности инстинктивно отстраняется от него. Мужчина мгновенно останавливается, видя, какое чудовищное недоверие и нешуточную панику он внушает Уилсон. В комнате повисает молчание, тягостное и гнетущее, пугающее очевидностью недосказанности. Келли отворачивается, пытаясь скрыть первые подступающие слезинки. Как-то оторопело подходит к окну, вперив отсутствующий взгляд за толстое стекло. На улице беззаботные люди пьют и веселятся, с головой отдаваясь светлому празднику Рождества. На редкость снег валит огромными, роскошными хлопьями, какие бывают только в волшебных детских сказках. Разноцветные лампочки гирлян, что собой так восхитительно разрезают густую темноту сегодняшней ночи, вдруг двоятся и расплываются перед глазами. Совершенно не в силах больше противиться подступаюшим отвратительным эмоциям, девушка сокрушённо заходится горестными рыданиями. Не потому, что она всё ещё смутно догадывается, а потому что уже точно знает… Дрожащими ладошками судорожно закрывает рот, в тщетной попытке удержать сдавленные всхлипы. Окружающий яркий мир в одночасье необратимо меркнет и становится ничем. Недопустимые для девичьего понимания слова, точно невидимое клеймо болезненно отпечатываются в мозгу. Снова и снова назойливо прокручиваются по кругу, зацикливаются, вызывая такую бессильную и жгучую ярость, что кажется, ты полностью утратила способность здраво мыслить и рассуждать. Время тянется бесконечно долго, медленно и вязко, точно теряя деление на минуты. Едва успокоившись, Уилсон наконец сдвигается с места и в каком-то странном трансе, намеренно не поднимая глаз на мужчину, неспешным шагом направляется в центр комнаты. Безнадёжное отчаяние беспросветно окутывает душу и сознание. Мера дозволенного абсолютно притупляется! Возможно, и вовсе исчезает, как будто её и не было. — Так значит, — девушка на пару секунд замолкает, словно в предвкушении чего-то гнусно-торжествующего. — Ты нашего милого Джонни долбишь в жопу?! — Келли..? — порывисто одёргивает её Соуп, толи от неожиданности и непонятного смущения, толи от недоброго предчуствия того, что всё начинает идти ещё хуже, чем он ожидал. Но она продолжает демонстративно игнорировать, точно его и вовсе нет в этой комнате. — Такого сладенького, такого миленького, — Уилсон тяжело вздыхает. — Такого хорошего мальчика Джонни долбишь прямо в жопу? Самыми уголками губ ехидно ухмыляясь собственной язвительной издёвке, холодными пальцами Келли утирает слёзы и в ожидании ответа начинает пристальным взором неотрывно сверлить огромную фигуру мужчины напротив. Суровый и непреклонный, точно глыба огромного размера, Гоуст непоколебимо сидит напротив и молчит. Молчит так долго и глубоко, словно этим молчанием подтверждая весь тот абсурдный бред, озвученный ранее. Устрашающая маска выигрышно скрывает почти любые эмоции на его лице. Скрывает горькую правду и чужую измену… По-хозяйски широко разведя ноги в стороны и непринуждённо скрестив крепкие руки, смотрит в ответ. Он будто громадная каменная статуя, не подаёт никаких признаков жизни. И только его могучая грудь продолжает тяжело вздыматься и опускаться после каждого вздоха, оставаясь единственным бесспорным доказательством того, что он жив. Маленькие огоньки рождественских гирлянд тонкой светящейся нитью очерчивают его контур, придавая массивному тёмному силуэту Райли особое призрачное сияние. В окружающем полумраке мягко подсвечивают лицо, от чего в глазах появляется едва уловимый хищный блеск, что делает мужчину ещё более грозным и воинственным. МакТавиш дышит так тяжело, точно ему вот-вот на собственную казнь идти. От всего происходящего на едва выступающих скулах нервно ходят тугие желваки. Он пристально следит за каджой реакцией и движением девчонки, подмечая любые, даже самые малейшие нюансы. Всеми силами подавляет в себе неистовое желание подойти и до хруста костей прижать хрупкое тело Келли к своему. — Дело не в этом, — спокойным твёрдым голосом наконец отвечает Гоуст, и его томный взгляд как бы невзначай на мгновение замирает на девичьих губах. — Не в том, кого я долблю в задницу. Даже если это Джонни. И вновь в душной комнате воцаряется напряжённое молчание, будто огромная невидимая волна разом накрывает всех с головой. Все взгляды обращены только на Райли, словно от него сейчас зависят их жизни. — А в чём же, блять, тогда? В чём тогда это ебучее дело? — совершенно не замечая, как от необыкновенно жуткого волнения ругательства сами собой слетают с языка, Келли выпаливает первое, что приходит на ум, и вовсе не думая, что за этим может последовать. — Гоуст? — как-то остерегающе произносит МакТавиш, опасаясь, что сейчас он поведает Уилсон совершенно не нужные на данный момент подробности, от которых сердце бедной девочки отчаянно пробъёт собственную грудную клетку. — Подожди, Джонни, тш-ш-ш, — не оборачиваясь, но в соответствующем жесте едва приподнимая руку, успокаивает Саймон. — В чём. Тогда. Дело? — медленно проговаривая слова, сердито цедит сквозь зубы девчонка, делая один решительный шаг по направлению к мужчине. — Ёбаный в рот, в чём? А сердечко и действительно заходится в судорожном ритме, отбойным молотом мучительно отдаваясь в виски. Собственные внутренние органы, точно с немыслимой силой стягиваются в один плотный липкий узел, который безбожно больно давит изнутри. — Секс втроём, — как ни в чём не бывало спокойно говорит Гоуст. От полнейшего искреннего непонимания девушка одаривает лейтенанта таким странным взглядом, будто у того не все дома. — Я. Джонни, — едва приподнимая плечи, Райли делает круговые движения головой, с характерным хрустом разминая шею. — И… Продолжения девушка уже не слышит. Перед глазами катастрофически темнеет. Окружающий мир вокруг замедляется, голоса становятся глуше, словно под водой. На ватных ногах её медленно ведёт назад. Мгновение, и она уже опирается на обеденный стол, а над ней подавляюще нависает пугающе огромная фигура Гоуста. Взволнованному голосу Соупа, стоящего где-то позади, так и не суждено добраться до её сознания. — Кто третий? — охваченная, как никогда, напряжённо-томительным ожиданием Бог пойми чего, спрашивает она, поднимая рассеянный взор на Райли. — Кто? — Ты, — мягко шепчет он, не отрывая пристального цепкого взгляда от девичьих губ. — Третий человек… это ты, Келли, — и послушный какому-то необъяснимому внутреннему зову, аккуратно берёт худенькую ручку, что так спасительно вцепилась за низ его маски. Перед глазами плывут разноцветные круги, в затуманенной голове мечутся какие-то картины воспоминаний, никак не желающие становиться связанными. К горлу стремительно подступает противное чувство тошноты, а мелкая дрожь безоговорочно поглощает миниатюрное девичье тельце. — Сними эту маску, — наконец увлекаемая за талию сильными руками МакТавиша, в абсолютном непонимании, дерзко требует Уилсон. — Сними её. Сними. Иначе я разрежу её ножом, — принимаясь утирать набежавшие от горькой обиды горячие слёзы, она уже не противится действиям Джона, решительно забирающего её из плена могучего тела Саймона. Райли вновь молчит. Молчит глубоко и вызывающе. Снова скрестив руки на своей широкой груди, жадным взглядом взирает на попытки МакТавиша успокоить такую взволнованную девушку. Такую маленькую. Такую милую. Такую… желанную. В какой-то непоколебимой уверенности уже заранее знающий, что Келли согласится. Спустя всю ту бессильную злость и жгучую обиду. Спустя все горькие слёзы и всевозможные смертельные проклятия в их адрес. Она согласится.