Часть 18. Отцовская любовь

«Берегите в себе человека». «Ионыч», Антон Чехов

«Разум бессилен перед криком сердца». Альбер Камю

Шон Блум думал, что его хватит инфаркт, не меньше. Его лицо было стоическим, почти равнодушным и только знающие лично его люди понимали, как сильно его волновало положение дел. Седые волосы, глубокие морщины, тяжёлое дыхание… Мистер Блум был далеко не молод, пусть и в замечательной форме. У него был острый ум и непоколебимая воля, которая помогала смириться с уходом жены и текущей болезнью Дафны. А ведь эта девочка с самого детства была… не непокорной, но самое близкое к этому значение. Дафна была «необычной». Она не могла усидеть на месте, бросала часто что-то на половине пути и была столь же проницательна, как и её отец, но чаще всего применяла эти знания не для помощи, а во вред. Иногда Шон думал, что растил маленькую психопатку, но это, конечно же, было не так. Дети познают мир через окружающую среду. Дети впитывают информацию, как губка и в этом их сила, и в этом их слабость. Шон был мужчиной с тяжёлым характером, уж в этом-то он себе мог признаться. И мог признать отчасти, что его ребёнок смотрела на него и считывала его манеру поведения, возведя в абсолют абсолютно противоположное. Там, где Шон усидит, Дафна бежала. Где он скажет — она промолчит и затаит обиду. Где он даст отпор, Дафна ответит троекратно. Однажды в детстве она столкнула одного мальчишку в пруд, а в другой день — не подряд, конечно, просто самые запоминающиеся случаи, — заперла другого в псарне с собаками. У них была экскурсия в тот день и пропажу мальчишки обнаружили только через добрые полтора часа. Когда детей в очередной раз пересчитывали и — ой-ей! — одной детской головки не хватило. Какой же шум тогда подняли… Дети смотрят на родителей в первую очередь. Затем — на общество, в котором находятся. Они не знают как себя вести. Их нужно этому учить. Дети не понимают, что такое хорошо, а что такое плохо. Их нужно этому учить. Дети беззащитны, бесхитростны в своих манипуляциях и поступках. Их действия и цели последовательны: они смотрят «прямо» и пытаются сиюминутно достичь того, чего хотят. Очень расстраиваются, когда у них это не получается. У них мало концентрации в детстве и на месте усидеть детям сложно. А родители должны учить своих детей. Шон ясно помнит те дни, когда Дафна доставляла ему неприятности; к его несчастью, подобных дней было гораздо больше, чем он мог бы себе самому пожелать. (но он хочет помнить их всех; он любит этого ребёнка и никакого другого ему не надо). — Почему ты это сделала? — Спрашивал он в обоих случаях. Может, это была его вина? Он недоглядел, пропустил пробел в этой части её образования, слишком сильно закрывал глаза на происходящее? Дафна, его малышка, смотрела на него своими невероятными — похожими на его — глазами и отвечала. Невинно, как может отвечать ребёнок: — Они обижали меня, а ты говорил давать сдачи, когда тебя обижают. Папочка, ты злишься? И как нужно объяснить, что ему страшно? Что он не столько злиться на неё, сколько на ситуацию? Что Дафна не понимала, что поступила плохо и волновало её только наказание, последующее за «неправильным поступком». Однако…. Она всё равно его совершила. Даже зная последствия. Это была его ошибка как родителя. Его и матери Дафны. Дафна не знает, но когда ей было годик, они развелись, точно повторяя судьбу самой Рене. Суд обязал ребёнку оставаться с матерью и до её трёх лет она и жила со своей матерью, изредка встречаясь с отцом, когда у Софи было настроение. А та поступала назло мужу: её не устраивал брак, не устраивал распорядок жизни, не устраивали сами люди. Ей никто не был нужен, на самом деле. Софи вела распутный образ жизни — нет, она не спала, хотя у неё проскальзывали беспорядочные связи, ставшие причиной их развода. Измены. Шон был глупцом, который долгое время это прощал, пока однажды из-за своего любовника она просто… не забыла Дафну одну дома. В годик. Одну! Дома! Без! Присмотра! И это стало последней каплей, на которую так обижалась Софи. Они вдвоём, как «взрослые» люди делили всё, начиная от дома, заканчивая туалетной бумагой, купленной на совместные деньги. Злоба в сердце Софи не давала ей покоя, пока она пыталась уничтожить вокруг себя всё, что было ей когда-то дорого. Софи видела иллюзии, как необходимо жить. Она часто оставалась безнаказанной и даже познакомились они из-за случайного ареста Софи. У Шона был комплекс спасателя, который он слишком поздно у себя осознал. А тогда он был простым патрульным, а рядом с ним девушка в беде, они были достаточно молоды и… Всё закрутилось. Всё завертелось. И получилось то, что получилось. Софи обманывала, лгала, крала по мелочи, и никогда не попадалась. Может, в подростковые годы, но став старше — нет. Она была в глазах соседей и со-сотрудников самым добрым человеком, который придёт на помощь, когда это необходимо. Подменит на работе, замолвит словечко перед начальством, с удовольствием сходит вместе с компанией… Софи и сама была этакой «душой» компании. Ей нравилось быть в центре внимания. Ей нравилось то, что она получала, не особо стараясь. Ей нравилось, что она была «плохим» человеком, которого считали «хорошим», потому что она слишком хороша была в игре эмоций и масок. Шон думал, что у них всё получится. Он был молодым дураком, ослеплённым от любви; Софи никогда не искала долгих отношений, но и никогда не расставалась на плохой ноте. Даже её любовники… Даже её любовники не могли о ней сказать что-то плохое. Разве что только с завистью, но да её сразу видно было, стоило только в глаза посмотреть. Софи ходила в церковь каждое воскресенье, участвовала в конкурсе выпечки и каждый Хэллоуин наряжала дом настолько потрясающе, что убиралось всё это после не меньше месяца. Софи, на первый взгляд, была эталоном того, какой должна быть женщина, мать. А что же Шон? «Мусора», как говорят на улицах, ещё когда он был патрульным… Мало кто любит полицейских, это надо признать. Это кропотливая, тяжёлая работа, которая не всегда хорошо оплачивалась, особенно если ты новичок. Там ты начинаешь с самых низов. С трудом взбираясь по вершине с помощью крови, пота и невыносимых усилий, постоянных переработок. Шон Блум часто ночевал на своей работе. Он просыпался и работал, обедал и работал, ужинал и работал, не спал, но работал. И так сутки за сутками. Сутки. И ещё одни. И ещё… Он мог понять, как тяжело было Софи во время беременности: Шон старался обеспечить им дом, в котором будут расти их дети; он хотел самого лучшего для своей семьи и вкалывал-вкалывал-вкалывал. Зарабатывался до слабости в теле, но добиваясь своего. Ведь мистер Блум был пробивным человеком: не в обход, так в лоб. Расшибётся — но своего добьётся.

А Дафна, если подумать, эти качества взяла у него.

Развод у них получился грязным. Никто не собирался оставлять ребёнка со служителем закона: работа у него была опасная, переработок — много, а ребёнок требовал ухода постоянно. Он не мог отпрашиваться постоянно, но и отказываться от своего места, добытого столькими усилиями так просто не мог. — Опасная, — говорил судья, — у вас работа, мистер Блум. А что, если случится с вами на ней что-то? Сколько времени ваша дочь будет одна в доме, прежде чем о ней кто-то вспомнит? А она тогда была маленькая, их вообще без присмотра оставлять нельзя. Вот и остался один-единственный вариант: отдать ребёнка, Дафну, к матери. Софи ограничила их времяпровождения вместе. Не давала видеться, часто не отвечала на звонки. Те тяжёлые годы Шон помнит так ясно, хотя хотелось бы, чтобы, знаете, было как «в тумане». Те тяжёлые месяцы… А потом случилось недолгое чудо. Софи явилась на его порог с измазанной Дафной, которая рисовала до этого мелками на улице: вся испачкалась, но счастливая-я-я была-а-а! Как чёрт. И сказала тогда: — Давай попробуем снова. Шон посмотрел на свою дочь. Посмотрел на мать своего ребёнка и скрипя сердцем согласился. Пробовать заново он ничего не хотел и не собирался: натура Софи ему стала так кристально ясна и понятна, что от самого себя становилось противно. Как он мог её полюбить? Как мог закрывать глаза на измены? Но и видеться с дочерью безумно хотелось. Шон рос старшим сыном в семье. Он ухаживал за родители, заботился о ветряной Рене, которая, к слову, забеременела тогда и была почти в родах. Он заботился о своей команде, трясся над младенцем-Дафной с самого детства. Шон привык заботиться о ком-то. И жизнь в одиночестве себе представлял с трудом — с огромным скрипом. …и с дочерью видеться хотелось до безумия. Шон никогда не понимал раньше, как родители любят своих детей; все эти истории о матерях-героинях, которые поднимают машины, чтобы вытащить своего ребёнка; истории об отцах-донорах, которые дарят свои органы для своего ребёнка даже с самым небольшим процентом выживаемости… Шон просто не понимал, как можно любить кого-то настолько сильно, чтобы отдать жизнь за него… за неё. Не просто отдать жизнь. Жить ради них. Ради своих детей. Не понимал и в какой-то мере даже не принимал, пока сам не стал отцом. Ведь даже когда они ходили на узи, слушали сердцебиение плода, не зная пола ребёнка, Шон чувствовал трепет, но не настолько сильный, чтобы поставить это во главу своей жизни. Не понимал, пока сам не взял это крохотное чудо на руки. Пока не посмотрел в эти полуслеповатые глазки. Пока не вставал по ночам, не высыпаясь вообще, чтобы покормить Дафну, потому что она росла прожорливым младенцем. Молока у Софи не хватало, пришлось добавлять смеси. И вдруг в мозгах что-то переклинило. А Шон даже не понял, как в голове у него крутилось не забота о себе, о семье, о Рене, а о Дафне. В первую очередь о Дафне. Как же она без него? Хорошо ли она покушала? Хорошо ли поспала? Как она себя чувствует? Не плачет ли? Не чувствует ли страха или боли? Не ощущает ли себя одинокой? И вдруг те истории о родителях, любящих своих детей настолько сильно не показались ему сказками. Не показались ему гиперболизированными. Они стали ему… Так близки по духу? Шон уставал от работы, морально выгорал, физически ломался. Он приходил поздно домой в форме, склонялся над колыбелью своей малышки и вдруг отчётливо понимал, почему и зачем он делает свою работу. Одного лишь взгляда на сонную малышку ему хватало: он делал это, чтобы его дочь — чтобы другие дети, — могли расти в спокойной, безопасной обстановке. Чтобы она могла пойти вечером по магазину, и никто не наставил бы на неё нож или пистолет. Никто не осмелился бы её ограбить, изнасиловать или убить. Чтобы она могла спокойно ходить в банк, когда повзрослеет, и не стала бы случайной «ошибкой грабителя», или «ещё одной безымянной жертвой, пострадавшей при ограблении». Чтобы никто и никогда в газете не упомянул её имя и слово «жертва» или «раненная» рядом. Чтобы никогда она не носила с собой перцовый баллончик, чтобы никогда не стеснялась или боялась носить открытую одежду, чтобы никто не думала, что она виновата, когда это было совершенно не так. Он хотел смотреть на мир, в котором его ребёнок никогда не станет похищенной. Мир, в котором его дочь никогда не увидит убийц, работорговцем, проституток, наркоторговцев, похитителей, насильников, мошенников и террористов. Мир, в котором… Мир, в котором к его Дафне будет совершено лишь добро. И Шон не мог больше стоять на месте и ничего не делать. Он продвигался по «лестнице» всё выше и выше, ловил быстрее, понимал лучше, становился более жёсткой и даже жестокой версией себя. Стал человеком, которого боялись преступники, признающие его ум и твёрдость. Уверенность в себе. Он принял Софи вместе с дочерью обратно в дом, однако совершенно отказался подписывать бумаги о разводе. — Не слишком ли мы уж спешим? — Иронично сказал Шон, не теряя твёрдости в голосе. — Я, может, не хочу быть дважды разведённым мужчиной. Софи пришлось со многим мириться. С тем, что Шон больше не прогибался под её настроение. Что он перестал делать милые романтичные жесты, как делал их когда-то. Что он не столько обращает внимание на неё, сколько на их дочь. Что он совершенно против их секса. Шон не ходил с ней на свидания, а когда Софи тянулась за поцелуем или объятьем, то мягко уворачивался или отталкивал её руки в стороны. Был совершенно против любого контакта и всегда смотрел так спокойно, так… …так не любящие, что сердце у Софи разрывалось. Она хотела, что бы они вернулись в «исходную точку», начали всё сначала. И не понимала, что всё «как прежде» уже не будет. Любовь прошла, ненависть не настала, но появилось стойкое и такое простое безразличие. Шон волновался о ней, только как о матери своего ребёнка. Сможет ли она дальше исполнять свои обязанности родителя? Или он справится лучше? Софи хватило на несколько лет, пока Дафна росла и игнорировала признаки «не-любви» своих родителей. При ней у обоих хватало ума играть пусть и не любящую, но поддерживающую друг друга женатую парочку. Нечего мозги ребёнка забивать. В один вечер Софи заявила: — Я так больше не могу. Шон Блум тогда, — а то было раннее утро, — пил свой крепкий кофе и читал газету, лениво слушая параллельно шум чирикающих птиц с улицы. Окна у них были нараспашку, а с утра всегда было приятно тихо… только он… газета… и сама природа… Замечательные это часы — ранние утренние. — Не можешь — что? Шон даже не отложил газету, пригубил кофе, которое осталось у него на усах. Позже он их сбреет, но тогда мистер Блум считал, что усы придавали ему важности и солидности. — Не могу больше жить так. Мы… мы будто соседи, растящие общего ребёнка. И Дафна стала совершенно неуправляемой! Она не слушается меня, капризничает и противоречит. — Софи устало опустилась на стул напротив, схватившись за голову. Она действительно выглядела измотанной. — Я не могу так больше жить. Нет… — Ты устала, — заметил Шон. Она всегда выглядела измученной после долгих проектов, за которыми у неё следовало выгорание. Небольшие отпуска всегда меняли дело. — Когда у тебя отпуск? Софи глядела куда-то в сторону и думала о чём-то, о чём может думать только разведённая женщина, у которой пошла вся жизнь наперекосяк. Шон всегда говорил знакомым, что не знает, что именно послужило причиной, но уж себе-то он врать не стал. Шон прекрасно видел «звоночки» своей бывшей супруги. И в глубине своего сердца он ещё тогда, в тот их последний разговор понимал, к чему всё это ведёт. Понимал и… не стал ничего делать. — Через несколько дней. Я уже забронировала билеты в Париж, нас соберётся экскурсионная группа, несколько человек… Её уставший голос то утихал, то становился громче, пока она говорила. — Езжай, отдыхай. А мы с Дафной съездим на море, мне тоже дали отпуск. Она не просила их лететь вместе с ней. А Шон не упрашивал Софи поехать вместе с ним и Дафной. В тот день, в раннее утро, они посмотрели друг другу в глаза и без всяких слов поняли всё, что вертелось в головах у друг друга. Через несколько дней Софи улетела в отпуск, длящийся две недели, но ни через это время, ни через несколько месяцев она не вернулась. Только прислала лишь длинное письмо, в котором говорила, что она больше не может так жить; что она хочет начать всё сначала. Прислала документы, отказывающиеся от первоочерёдности в опеке. Сказала, что как родитель Шон справится лучше, а она, Софи, ничего не сможет дать ребёнку: что Дафна уже перенимает её плохие привычки и ей больно это видеть и она не может с этим ничего поделать. «Я действительно люблю вас двоих», — говорила она в своём письме. — «Я хочу, чтобы вы были счастливы. Но сама жить так дальше не могу. Хочу повеситься, застрелиться, броситься под машину, всё, лишь бы эти дни перестали тянуться так, как они тянуться. Я не могу так жить», — повторяла она очень часто в своём письме. — «Позови кого-нибудь в свои жёны другую женщину, может она станет лучшей матерью для нашей Дафны. Я хочу видеть вас счастливыми, а не несчастными рядом со мной. Я — причина несчастий для вас двоих. Вы — моя причина несчастий. Мы как параллельные линии, что никогда не должны пересекаться — такова наша судьба, понимаешь?» Она много что писала. На всё это у неё ушло около пяти или шести страниц, исписанных с двух сторон от руки. Письмо она отправила по почте и пришло оно точно к сроку. Софи, было ясно, давно всё запланировала и никогда не собиралась возвращаться из своего «отпуска» в Парижа. «Я начну новую жизнь», — бумага была влажной и Шон догадался: она плакала. — «Новую личность, новую карьеру, в новой стране. Снизу моя новая почта, пусть и хоть раз в месяц, но пиши мне, как дела у Дафны, это единственное, о чём я прошу тебя. Не думаю, что вернусь. Простите меня за всё. Люблю и целую, Софи». И своё слово она действительно сдержала. Она не появлялась в их жизни с тех пор, оборвала со всеми связи в Америке и никогда не писала ему сама. А Шон не интересовался в ответ: жива ли или здорова ли Софи сейчас? Только Дафне он долгое время не знал, что сказать. Она ждала свою мать из поездки, но так никогда и не дождалась её обратно. Долго и невыносимо плакала по ночам. И Шон тогда соврал: — Софи умерла, милая. Ведь она действительно была для их семьи что «мёртвая». Никаких звонков, никаких поздравлений с днём рождения, никаких праздничных открыток… абсолютное ничего. Будто Софи была лишь плодом их воображения; иллюзия, которую Шон и Дафна видели вдвоём. Дафна, конечно, плакала. Скучала, но отошла намного быстрее, чем если бы Софи стала «пропавшей без вести». Или если бы он прямо сказал: — Она отказалась от нас, дорогая. Это разбило бы детское сердце вдребезги. Шон не мог так поступить. Не мог смотреть в эти ореховые глаза, на этого любимого ребёнка, держащего плюшевую зайку и сказать подобную жестокость. Он не желал, чтобы Дафна росла, чувствуя себя нелюбимой и брошенной собственной матерью, даже если оно так и было. Его дочь была достойна лучшего. Самого лучшего. — Но как же она умерла, папа? Детский невинный вопрос и Шон вновь не знал, как ей ответить. Крушение самолёта? Автомобильная авария? Нападение? Дафна и в те года была умной девочкой и уже умела пользоваться ситуацией себе на пользу. Пусть и крайне неумело: в этом она действительно вылитая Софи. — Она тяжело заболела, — пришёлся ответ, который устроил бы семейство Блум. — Не знала, что так сильно больна. Ты ведь видела, как мамочке тяжело становилось иногда? Это была злая болезнь. Твоя мама храбро сражалась, исцеляясь от нашей любви, но болезнь была хитрее и злее. — Значит, моей любви было недостаточно? — Нет-нет, просто мама не была готова сражаться, понимаешь? Мама ведь очень хрупкая, слабая. Дафна кивала и запоминала. Кивала и запоминала. И «траур» по «погибшей» матери оказался короче и проще, чем по «пропавшей мамочке». Шон выдохнул с облегчением в те года; и раз в месяц посылал по почте сообщения, рассказывающие о жизни Дафны пусть и не с подробностями, но достаточно важные вещи. Её первый выигранный конкурс, первая самостоятельная причёска — с крайне неумелой и поспешной фотографией, — первая подруга Ребекка, ставшая спасением для одинокой Дафны. Её первое выпадение молочных зубов, первая школа, первое признание в любви к мальчику, первое… Он не знал, читает ли Софи эти письма, настоящий ли это адрес, не пропадают ли эти письма вообще. Зачем он их пишет, когда никогда не получает ответа? И всё же… день за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Иногда короткие письма, иногда очень длинные — особенно с подросткового возраста, когда «чудить» Дафна стала всё чаще и чаще. Иногда фотографии, но чаще без них. Копии выигранных грамот и достижений или те моменты, когда их общая дочь действительно счастлива. Шон чувствовал обязательство на своих плечах и исправно, на протяжении многих лет исполнял этот свой «долг». Есть ли ответ, нет ли ответа… теперь это стало скорее для него: как способ выразить свои мысли, желания и гордость за дочь, которую она никогда не увидит, чтобы не зазнавалась так сильно. Может, он стал более жёстким родителем, чем Софи и именно Шон разрушил детскую психику Дафны. Был ли он слишком жесток? Учесть одинокого родителя часто недооценивается. Дафна стала часто в юном возрасте быть на его работе, в его кабинете. Она видела несколько раз, как допрашивали подозреваемых, она просматривала — когда Шон отворачивался и, конечно же, из-за любопытства, — досье преступников и читала сухие отчёты, передающие весь ужас ситуации. У Дафны был острый ум, позволяющий запоминать многое и Шон стал его тренировать, чтобы хоть куда-то деть энергию непутёвой дочери. Дафна росла проблемным ребёнком, это действительно так. Ей быстро становилось скучно, как и её матери, она бросала кружки, едва в них поступая. Она не могла усидеть долгое время на месте и её взгляд словно всегда был обращён со скукой на других людей. Дафна Блум росла проницательным ребёнком и это пугало других детей. Ведь в своей детской жестокости она превосходила многих. — Это социальный эксперимент, — оправдывалась она, когда была маленькой. Подслушала из какого-то разговора, но зато как применила на «практике»! Дафна словно наблюдала со стороны за людьми. Те, кто делал ей больно или неприятно — она отвечала жёстко, как это делается с преступниками. Те, кто относился к ней равнодушно или доброжелательно Дафна старалась использовать, проверяла рамки дозволенного: сколько всего она должна сделать, прежде чем от неё откажутся? Она была что сиротка, не видящая любви прежде, пусть и получающая её в достатке. Была ли это дурная наследственность и ранние годы воспитания от Софи? Она демонстрировала схожее поведение, но старалась вписаться в социальные рамки общества. Но Дафну этому ещё не учили. И она не вписывалась. И она пугала других людей. Поэтому в день, когда её подругой стала Ребекка Кайлосон — Шон только подумал: — Бедная девочка. А затем с изумлением наблюдал, как с годами их дружба действительно… была дружбой. Ребекка не давала себя в обиду, но была более плаксивым ребёнком. Шон считал, что они друг другу не подходят. Его дочь пошла в него своей жёсткостью и неумелой агрессией, что видела у него на работе. Шон долго винит себя за то, что в детстве брал её к себе. Может, Дафна не была бы такой непослушной, не была бы такой асоциальной, не была бы такой… психопатичной. Она не мучила животных. Но она без жалости затрагивала других людей. Ребекка оказалась не «несчастной», а настоящим спасением. Где Шон по воле своего характера не знал, что делать — Ребекка уже действовала. Показала на своём примере, как вести себя в обществе, как не стоит вываливать на человека его поганую подноготную, как важно уметь дружить. Они действительно дружили. И Дафна, с годами всё меньше плачущая и больше наблюдающая с показательным спокойствием и равнодушием, разрыдалась точно младенец, когда они поссорились с Ребеккой и неделю друг с другом не разговаривали. Это был их рекорд. Его дочь, прежде пусть и признающая свои ошибки, но не умевшая просить прощения, именно это и сделала: попросила прощения. Признала себя… неправой. Извинилась, как это делают другие люди. Она пусть и проверяла «рамки дозволенности» с Ребеккой, но никогда не пересекала ту черту, за которой их «безумие на двоих» могло разрушить их дружбу. Они стали идеальной парой весов: где Ребекке не хватало уверенности — действовала смело Дафна; где у Дафны не хватало тормозов и понятия об опасности — за руку её хватала Ребекка. И так было во многом, как они жили вместе. Идеальная концентрация инь-янь… Шон отчасти завидовал, отчасти винил себя, что пусть и понимает свою дочь, наверное уже никогда не сможет понять, как размышляет её разум. Но это была его дочь. И он её безумно любит. И пусть она — по наследственности ли, из-за раннего воспитания, где участвовала больше Софи, чем Шон, — была похожа на свою мать, имела наклонности преступника, которые с трудом сдерживала, каждый раз проходясь по краю, как её научил сам мистер Блум, она всегда в его сердце останется его малышкой. Его маленькая кроха, которая была впервые взята на руки через пару дней после рождения. Не знающая печали, не знающая реалии мира. Его маленькая Дафна, которую он так любит. (На грехи которой он прикрывает глаза) Его ребёнок, родная плоть и кровь. (Шону не вынести мысли, что когда-то её будут судить. А потому он научил её многому: даже став преступницей, она не перестанет быть той его малышкой, которая училась ходить с ним за ручку). Это было абсолютное грехопадение. Но Шон Блум ничего не мог с этим поделать. Это безумие, название которое — «родительская любовь».