Часть 53. Сломанные правила тишины. 2 часть.

      Небольшой домишко, купленный им с женой еще в те далекие времена, когда они оба были полны сил и веры в будущее, был единственным его пристанищем. Дом Плена пах ужином, детским шампунем с ароматом клубники и чем-то неуловимо тёплым, домашним. За окнами уже давно стемнело, и редкие огни соседних домов дрожали в отражении стекла, размытые мелким дождём. Та атмосфера, которую человек начинает замечать только после того, как слишком много времени проводит среди крови, сырости подворотен и чужих криков.       Телевизор негромко бубнил на фоне, освещая гостиную мягким мерцающим светом. На полу были разбросаны игрушки, цветные карандаши и детали конструктора, которые мужчина раз за разом отпихивает от дивана подальше.       – Пап, ты жульничаешь! – возмущённо пискнула девочка, прижимая к груди плюшевого кролика.       – Это называется стратегия, юная леди, – совершенно серьёзно возразил Плен, передвигая фишку по настольной игре.       Дочь тут же нахмурилась с таким драматизмом, будто её предали на государственном уровне. Мужчина невольно усмехнулся. В такие моменты ему почти удавалось забыть о грязной работе, крови под ногтями и вечной усталости, которая въелась под кожу за последние годы. Мужчина смотрел на дырявую улыбку своей малышки и чувство страха не вернуться домой после очередной «миссии» почти растворялось. Почти.       Копошась в грязных переулках и ломая кости очередному бедолаге, Плен никогда не думал об удовольствии или адреналине. Он не хотел быть творцом справедливости и даже героем. Ему просто нужны деньги. Много денег.       Восемь лет назад, когда у его дочери обнаружили редкую форму системного аутоиммунного васкулита, ему казалось, что мир просто рухнул. Болезнь медленно разрушала сосуды и внутренние органы ребёнка, а препараты, способные удерживать её состояние стабильным, стоили столько, сколько обычный человек не зарабатывал за месяцы.       Стоило только произойти такой трагедии, как мир вокруг стал предельно честным. Вокруг него развеялись иллюзии о верных друзьях, что «и в огонь, и в воду», в больнице ему даль хлесткую пощечину в виде счета за химиотерапию, а потом помазали место удара гелем в виде «вас поставили на очередь госпомощи, ожидайте». Никто им не помог. Ни герои, ни благотворительность, ни государство.       Все просто неловко посмеялись. «ты сам понимаешь», «я конечно помогу, но…» – как же его уже тошнит от этих слов. А Плен до сих пор помнил то чувство беспомощности, когда впервые держал в руках счета за препараты и понял и судорожно решал: лекарство или еда.       Когда дочь хрипела от боли, а её маленькое тело почти что рассыпалось у него на руках, Плен переступил грань. Грань человечности, грань закона, грань, которая характеризовала его жизнь, как «мирная и непримечательная». Сначала это были всего лишь мелкие поручения. Он брался за любую грязь лишь бы услышать «папочка, я чувствую себя лучше».       И вот он очнулся линчевателем. Как до этого дошло? Он сам не помнит, но денег наконец-то хватает, чтобы засыпать с легкостью на сердце и приходить домой с улыбкой на лице.       Он дрался на улицах, ставя жизнь на кон, пока его хрупкая Гён-а несла всю семью на своих хрупких плечах. За восемь лет некогда густые и темные, как воронье крыло, волосы жены изрядели и покрылись паутинкой седины. Он не гордился этим, но и сожалеть себе не позволял. Но каждый раз, когда видел дочь живой, смеющейся, здоровой хотя бы на несколько месяцев подряд, Плен понимал: если понадобится, он сделает это снова.       – Ты опять задумался с этим глупым выражением лица, – мягко заметила жена.       Плен поднял взгляд. Она стояла возле журнального столика с корзиной белья в руках, усталая после долгого дня, но всё ещё спокойная и домашняя, настоящая. От одного её вида становилось чуть легче. Мужчина только хмыкнул.       – Старею.       – В твоём возрасте это уже хроническое состояние.       Он фыркнул себе под нос, и женщина тихо рассмеялась, принимаясь разбирать почту. Несколько счетов, рекламные буклеты, какие-то уведомления. Потом её движения вдруг замедлились.       – Кстати, тебе письмо пришло.       – М-м?       – Странное какое-то… – что-то в её голосе заставило Плена поднять взгляд. Гён-а выглядела напряжённой, улыбка исчезла, а между бровей пролегла тонкая складка.       Она протянула мятую бумагу, но пальцы сжимали почту чуть сильнее необходимого, словно не желая отдавать.       — Тут имя… — женщина замялась. — Не твоё настоящее.       Дождь забарабанил по карнизу чуть сильнее. Внутри него неприятно похолодело, мужчина застыл на долю секунды, совсем короткое мгновение, но этого хватило, чтобы жена нахмурилась сильнее.       — Кто может знать этот адрес, милый?       В груди неприятно потяжелело. Плен медленно поднялся с пола и осторожно забрал конверт из её рук. Он твердо сжал злосчастную бумагу и рывков вскрыл безымянный конверт. Внутри лежала одинокий тонкий лист с прямым подчерком.       Первой же строкой письмо дало объяснения: «От Тени Плену».       — Рабочие дела, — глухо произнёс мужчина.       Гён-а долго смотрела на него, словно пыталась понять, стоит ли продолжать разговор, но в итоге только устало выдохнула. Она давно перестала задавать лишние вопросы. Наверное, потому что уже знала: некоторые ответы ей не понравятся.       — Только не ввязывайся снова в неприятности, ладно? — тихо сказала женщина и ушла, прихватив с собой корзину с бельем.       Плен ничего не ответил, лишь молча проводил её взглядом и остался стоять посреди гостиной с этим чёртовым конвертом в руках, чувствуя, как знакомая тревога медленно расползается внутри. Тень никогда не писала просто так. Тень вообще никогда не присылала письма.       Он встряхнул лист и пробежался по тексту почти раздраженно, скорее машинально, чем вглядываясь в текст. Как бы то ни было, а домой он свои линчевательские дела не приносил и Тень знала об этом.       Глаз зацепился за слово, за второе, внимательно перечитал предложение и остановился. Плен вернулся к началу письма и вновь прочел, на этот раз более внимательно. Что-то в этих ровных кандзи и почти деловых формулировках казалось ему донельзя неправильным и с каждой новой строкой выражение его лица становилось всё тяжелее.       Просьба ему не нравилась.       Ладно она, вызывающая абсурдно много вопросов, а если учитывать, что об этом просит девочка-подросток, то и вовсе тревожная, но… Тень словно ждала отказа и потому не пыталась давить или уговаривать. Почему? Плен и не такое ради нее доставал и не задавал вопросов.       Несколько коротких объяснений, деловой тон, упоминание того, что после этого она больше не станет его тревожить, а он больше ничего не будет ей должен. Коллекцию оружия Тень предлагала оставить ему, а тайну его личности обещала «унести с собой в могилу».       От этих формулировок внутри поднималось тяжёлое раздражение.       – Чертова девчонка… – мужчина тяжело простонал и завалился на даван, прикрыв глаза рукой.       Как дошло до того, что в его жизни появилась и вторая козявка, которую нужно защищать? Это ведь все его чертова мягкотелость и её большие испуганные глаза. Ну как же он мог пожать руку в качестве благодарности и уйти в закат, когда ребенок буквально ночевал на улицах?       Плен до сих пор помнил их первую встречу. Помнил ватные ноги, пылающую огнем рану и крошечные плечи, которые стали удивительно крепкой опорой. Не помнил, а скорее смаковал ощущения чужих тонких пальцев в ране и бинта, стягивающего кожу. Помнил фигуру рядом. Грязную, потерянную, но такую уверенную в своих действиях, что ненароком становилось жутко.       Жутко от осознания, что маленькая девочка зашивает рану, как ни в чем ни бывало, даже от того, что эта девочка находится совершенно одна в темное время суток и без страха оказывает помощь подозрительному мужику.       Когда боль утихла, Плен понял две вещи: она, скорее всего, бездомная и была слишком молодой для всего этого дерьма.       Наверное, именно тогда внутри что-то сдвинулось.       Не жалость даже. Скорее ощущение глубокой неправильности происходящего. Дети не должны уметь так спокойно зашивать чужие раны, знать, что нужно помалкивать об увиденном, и смотреть на кровь так, будто давно к ней привыкли.       После этого Плен отдал долг и пытался держать дистанцию. Правда пытался. «Она сказала, что справится сама, так кто я такой, чтобы уговаривать на помощь?» – говорил он сам себе из раза в раз, когда возвращался к чертовой скамейке. Хуже всего было то, что, когда он смотрел на сытое и румяное лицо дочурки, он видел девочку, которая бесстрашно помогла ему. И каждый раз, закрывая глаза, ее беспризорный вид отдавался где-то в сердце. «Ты бросил ее на произвол судьбы», «может, у нее нет такого отца, который бы заботился о ней», «возможно, она уже умерла где-то там из-за того, что ты не помог вовремя». Мысли. Мысли пожирали его.       Поэтому он делал единственное, что мог: привязал себя к ней под предлогом долга жизни. Помогал с информацией, документами, связями. Иногда прикрывал, иногда просто следил, чтобы этот ненормальный ребёнок хотя бы не сдох где-нибудь в одиночку. Но каждый раз, когда Тень исчезала на несколько дней, он ловил себя на беспокойстве. Каждый раз, когда видел новые раны или слышал в голосе усталость, внутри поднималось глухое раздражение. И хуже всего было понимать: если начать давить или просить обратится уже к законопослушным взрослым за помощью, она просто исчезнет.       Теперь же Тень просила его о чём-то опасном, что от одного текста письма хотелось выругаться. Плен тяжело провёл ладонью по лицу, чувствуя, как усталость снова наваливается на плечи. У него была семья. Жена. Дочь. Нормальная жизнь, которую он слишком долго собирал по кускам, чтобы снова лезть в подобное.       – Пап? Ты чего такой грустный?       Дочь забралась рядом на диван, и Плен машинально притянул её к себе одной рукой. Маленькая, тёплая, живая. Сердце неприятно сжалось.       Ведь где-то там, под дождём и неоновыми огнями ночного города, была другая девочка и рядом с ней, похоже, давно уже не осталось никого, кто мог бы просто заставить её остановиться.       Плен медленно прикрыл глаза, а потом снова посмотрел на письмо.

***

      Темная Леди терпеть не могла вещи, которые не сходились.       За годы подпольной работы интуиция стала почти болезненной привычкой. Она научилась замечать детали раньше, чем сознание успевало их обработать: слишком чистую обувь у человека, якобы убегавшего по грязным улицам; дрожащие руки у «случайного свидетеля»; неправильную тишину в переулке перед засадой.       Именно эта интуиция сейчас не давала ей покоя.       Потому что дети не должны смотреть на смерть так спокойно. А тот мелкий линчеватель смотрел.       Темная Леди до сих пор помнила их первую встречу слишком отчётливо. Сырой воздух заброшенного склада, запах ржавчины и крови, тяжёлые шаги чудовища где-то в глубине здания. Тогда всё пошло наперекосяк почти сразу.       Они с группой подпольных героев прибыли на предполагаемую базу злодеев после серии странных слухов: исчезновения, опустевшие кварталы, люди, пропадавшие возле старого промышленного района. Предполагалось, что это будет обычный рейд. Может, склад оружия. Может, лаборатория наркоторговцев.       Никто не ожидал увидеть это.       И уж тем более – ребёнка, вылетевшего из тёмного коридора прямо навстречу. Тогда Мирими ещё не успела этого понять – только машинально отметила слишком маленький рост и почти животную скорость движений. Незнакомка неслась по коридору так, будто за спиной у неё был сам ад, и в следующее мгновение из темноты показалось оно.             Из темноты вышел, нет, выбежал Ному. Огромный. Неуклюжий. Ненормальный даже по меркам чудовищ, которых им довелось увидеть позже. Дальнейшее смешалось в хаосе: хлыст Темной Леди впивался в плоть Ному, герои пытались удержать чудовище, бетон крошился под ударами, а ребенок…       Ному откусил Тени руку.       Женщина резко остановилась под козырьком старого здания и вздохнула, когда воспоминание снова ударило под рёбра. Дождь лил стеной. Вода тяжело стекала по крышам, барабанила по асфальту и металлическим пожарным лестницам, превращая ночной город в размытую серо-синюю массу света и теней. Короткие зелёные волосы Темной Леди промокли насквозь, влажные пряди липли к шее и скулам, но женщина почти не обращала на это внимания.       Она всё ещё помнила треск костей и суставов и кровь. Слишком много крови для такого маленького тела. Мирими до сих пор помнила чувство паники и абсолютной растерянности, чувство осознания, что посреди боя ребенок. Хуже всего то, что даже с оторванной конечностью линчеватель продолжал помогать и сражаться.       Эта мысль до сих пор вызывала у Темной Леди почти физическую тошноту.       Потому что ребёнок не должен быть способен на такое. Никогда. И именно поэтому она не смогла отпустить эту историю.       Сначала Темная Леди попыталась выяснить всё через старые каналы подполья. Несколько информаторов подтвердили информацию про линчевателя по прозвищу Тень – слишком молодого, слишком жестокого и слишком эффективного для обычного подростка. А затем всплыло имя Айзавы.       Тень оказался одним из его дел. И это насторожило Мирими куда сильнее, чем сам факт существования ребёнка-линчевателя. Айзава Шота не был человеком, который станет возиться с возомнившим себя героем подростком из жалости. Если он лично занимался этим делом, значит всё было гораздо серьёзнее, чем выглядело.       Поэтому Темная Леди пошла к нему напрямую. Разговор получился коротким и отвратительно бесполезным. Айзава, как обычно, выглядел смертельно уставшим и отвечал ровно настолько, чтобы её не послать. Да, Тень – ребёнок. Да, следствие ведётся. Да, девочка сейчас не ранена.       И нет, тебе не стоит вмешиваться.       – Забудь об этом, – устало сказал тогда Айзава, потирая переносицу. – О ней уже заботятся.       Но чем больше Сотриголова пытался отмахнуться от темы, тем сильнее Темная Леди убеждалась – дело дрянь. Айзава что-то скрывал. Не из злого умысла, скорее… защищал. И это беспокоило ещё сильнее.       Поэтому она продолжила копать. Подполье всегда оставляет следы, нужно лишь знать, где искать. Она начала с маршрутов Тени. Старые записи с камер, отчёты информаторов, паттерны нападений, места появления. Линчеватели редко замечают, насколько предсказуемыми становятся со временем. Даже самые осторожные. Особенно если у них есть место, куда они возвращаются.       Темная Леди понадобилось почти две недели, чтобы понять закономерность и еще несколько месяцев, чтобы составить план проверки. До сих пор она проверяла каждую подворотню, если линчеватель заглядывал в нее больше трех раз и её дотошность привела к старой промышленной части города, давно заброшенной и почти мёртвой по ночам.       Сегодня дождь помогал. Улицы были пустыми, окна тёмными, а шум воды заглушал шаги. Темная Леди двигалась по крышам бесшумно, пока наконец не остановилась напротив старого ряда гаражей. Обычные ржавые коробки. Ничего особенного.       Но один из замков был сравнительно новым. Темная Леди нахмурилась, а потом заметила ещё кое-что: на внутренней стороне металлической двери кто-то почти незаметно процарапал крошечную метку – простую и функциональную. Не украшение и не шалость – сигнал. Что-то, позволяющее быстро определить нужный гараж в темноте.       Подполье любило такие вещи. Женщина несколько секунд просто смотрела на дверь, пока дождь стекал по её плечам, прислушалась, а затем всё-таки вошла внутрь, легко вскрыв замок.       Первое чувство, возникшее у Мирими – растерянность. Она ожидала увидеть логово линчевателя: оружие, карты потайных ходов, снаряжение, что угодно. Но это место выглядело… жилым. Неуютно жилым. Будто человек пытался сделать дом из помещения, которое никогда не должно было быть домом.       В углу стоял старый диван, продавленный почти до пола, на нём лежал неровно свёрнутый плед. Рядом – кружка с засохшими разводами сладкого чая и куча дешёвых упаковок от лапши быстрого приготовления. На стенах висели карты города, некоторые районы были зачёркнуты красным маркером, другие исписаны короткими пометками.       Мирими медленно прошлась дальше и замерла возле самодельных тренажёров. Сваренные трубы, утяжелители из автомобильных деталей, канаты. Всё кривое, грубое, местами опасное для жизни, но сделанное с пугающей старательностью. Женщина невольно усмехнулась себе под нос.       – Ты серьёзно тренируешься здесь?..       В голосе промелькнуло что-то слишком мягкое, снисходительное, потому что это было до боли подростковым. Ребёнок, который пытался стать сильнее из мусора и металлолома.             Рядом валялись вещи, от которых внутри почему-то становилось тяжелее. Книга с загнутыми страницами, рюкзак, зашитый вручную, маленький брелок в форме кота, прицепленный к старому ножу. На спинке стула висела оверсайз-кофта, слишком большая для худого подростка.       И всё это ощущалось… неправильным. Слишком обычным для человека, которого подполье обсуждало как опасного линчевателя.       Мирими медленно обвела помещение взглядом ещё раз. Никаких следов семьи. Не было фотографий, лишней кружки, одежды больше на размер или дорогих сердцу вещей, зато было звенящее одиночество. Голое, въевшееся в стены одиночество человека, который давно привык жить как временный жилец собственной жизни.       Темная Леди прикрыла глаза и осознание того, что ребенок возвращается сюда после всего происходящего, торчит тут один часами, а может быть, и днями заставило неприятного червячка зашевелится под кожей. Сюда. В холодный гараж, а не в светлый дом, где пахнет не сыростью, а ужином.       Женщина вздохнула и облокотилась на облезлую тумбочку у дивана и пошатнулась – у той недоставало ножки. Мирими неловко поправила мебель и отвлеклась на несколько листов на тумбочке: на поверхности лежали исписанные тетрадные листы. Почерк был рваным, нервным, местами будто дрожащим.       Мирими взяла верхний, пробежалась глазами по строчкам. Сначала непонимающе нахмурилась. Потом перечитала внимательнее и почувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается.       Женщина медленно опустила взгляд ниже – под тумбой стоял открытый контейнер. Плотно закрытые банки без маркировок, провода, металлические детали. Несколько прозрачных пакетов с веществом странного сероватого оттенка.       Слишком знакомый набор. Слишком. Темная Леди очень медленно положила лист обратно. Воздух в гараже вдруг стал тяжёлым. Почти душным, несмотря на холод и шум дождя за стенами. Нет. Это уже не походило на попытки ребёнка выжить, это выглядело как подготовка, как будто этот ребенок заранее решил, что однажды придётся сделать что-то настолько ужасное, после чего пути назад уже не останется.       Мирими прикрыла глаза и устало провела ладонью по лицу. Айзава был неправ. Возможно, о Тени действительно заботились, но никто, похоже, не замечал самого страшного.       И хуже всего было то, что Темная Леди совершенно не понимала, имеет ли она право это останавливать.