Часть 56. Снова и снова и...

Тук. Тук. Тук.

      Три коротких постукивания вырвали девочку из задумчивого состояния. Медленно дверь приоткрылась, а из щелки выглянули темный пряди Цукаучи.       – Можно войти, Нобуко? – спросил мужчина с напряженной улыбкой, которая обычно появляется на лицах тех, кто упорно делает вид, что все в порядке.       Нобуко коротко кивнула, выдохнув через зубы. – Да, войдите.       – Здравствуй, Кая, – кивнул грузный мужчина с повязкой на одном глазу и щетиной, прежде чем подвинул стул к кровати и уселся, скрестив ноги. – Итак, я следователь по ряду дел, произошедших в Летнем Лагере «Диких-Диких Кошек»…       Кая на секунду прикрыла глаза, вдыхая через нос. Большинство информации, которую мужчина так старательно рассказывал о себе и своей работе та пропустила мимо ушей. Она слишком устлала, чтобы слушать еще раз.       – Что произошло в Лагере? – наконец спросил тот.       Нобуко медленно перевела взгляд с лица следователя на диктофон, лежащий между ними на прикроватной тумбе. Красный огонек мерно мигал, отсчитывая секунды, пока мужчина терпеливо ждал ответа. Кажется, он вовсе не торопил её. Никто из них никогда не торопил.       – Мы уже обсуждали это, – тихо произнесла Кая, не будучи до конца уверенной, говорила ли она это вслух или только подумала.       Мужчина ненадолго замолчал, перелистнул несколько страниц в папке и кивнул. В нескольких шагах Наомаса перевалился с ноги на ногу, чувствуя желание предпринять хоть что-то, но не имея права.       – Да. Но мне необходимо услышать вашу версию лично.       Конечно. Каждому нужна очередная версия лично для них. Нобуко сделала медленный вдох.       – На нас напали злодеи. Злодейка вступила со мной в бой. Я убила её.       Следователь что-то быстро записал. – Почему?       Кая ненадолго прикрыла глаза, ведь если бы оставила их открытыми, то непременно посмотрела на следователя, как на идиота.       – Потому что иначе она убила бы меня.       Снова шелест бумаги, задумчивое мычание, шуршание одежды от легкого кивка.       – Вы знали её, не так ли? Испытывали к ней личную неприязнь?       – Да.       – Планировали убить её ещё перед началом сражения?       – Нет.       – Что произошло после смерти злодейки?       Вопросы сменяли друг друга спокойно, без давления, почти вежливо. Каждый звучал логично, каждый был оправдан, каждый хотелось оставить без ответа.       Когда дверь за следователем наконец закрылась, в комнате воцарилась такая тишина, что Нобуко впервые за несколько часов услышала мерное тиканье настенных часов. Она медленно опустилась спиной на стену, прикрыла глаза и позволила себе несколько глубоких вдохов.       Минуты тянулись непривычно долго.

Тук. Тук. Тук.

      На этот раз она даже не вздрогнула.       – Нобуко-чан? Можно?       На этот раз голос был уже другим. Кая открыла глаза не сразу – несколько секунд она просто смотрела на дверь, пытаясь вспомнить, сколько человек уже заходило сегодня. Трое? Пятеро? Семеро? Все лица постепенно смешались в одно большое размытое пятно.       – Да, – машинально ответила она.       Женщина средних лет осторожно заглянула внутрь комнаты, придерживая папку обеими руками.       – Добрый день. Я психолог комиссии по делам...       Дальше Нобуко почти не слушала.       — Расскажите немного о своём детстве.       — Что вы почувствовали, когда увидели злодейку?       — Часто ли вам снятся кошмары?       — Как давно вы начали курить?       — Как вы оцениваете своё эмоциональное состояние сейчас?       Кая с удивлением поняла, что не помнит, когда ушла женщина и что она вообще отвечала психологу. Впрочем, какая разница?       Тишина длилась недолго. Она едва успевала сделать один глубокий вдох, как снова напрягались плечи в ожидании. Казалось, квартира уже сама запомнила этот ритм. Несколько секунд покоя. Потом...

Тук. Тук. Тук.

      Каждый новый стук отзывался где-то глубоко под ребрами. Сначала Нобуко вздрагивала, потом привыкла, а теперь ловила себя на мысли, что ждет его раньше, чем он раздастся. Будто с каждым новым посетителем в крышку её гроба вбивали еще один гвоздь. Медленно. Спокойно. Ради её же блага.       Она подняла голову еще до того, как дверь приоткрылась.       — Можно?       Кажется, Цукаучи. Или нет?       Нобуко коротко кивнула. В комнату снова вошли двое. Один представился, второй молча раскрыл папку, поправил очки и сел на тот же стул, который за последние несколько часов успел стать самым используемым предметом мебели в квартире. Стул жалобно скрипнул под чужим весом. Кая почему-то отметила именно этот звук.       Снова диктофон. Снова ручка. Снова бумаги. Стакан с водой, принесенный сердобольной женщиной несколько визитов ранее, стукнул о поверхность тумбочки, когда один из них отодвинул жидкость от документов.       — Представьтесь, пожалуйста.       — Нобуко Кая.       — Расскажите, что произошло в лагере.       Она рассказывала. Или ей только казалось, что рассказывала?       С каждым новым ответом голос звучал все тише. Несколько раз ей приходилось прочищать пересохшее горло, но стакан с водой так и остался нетронутым. Она уже не помнила, когда в последний раз чувствовала голод. Кажется, утром Цукаучи приносил еду. Или это было вчера?       Иногда вопросы менялись местами, иногда менялись лица, иногда голос становился женским. Иногда мужским. Кто-то сочувственно кивал, кто-то не выражал совершенно никаких эмоций. Один мужчина долго извинялся перед каждым новым вопросом. Девушка в строгом костюме почти все время молчала, только быстро записывала что-то в толстую папку.       Но заканчивалось всё одинаково.       — Спасибо за сотрудничество.       Дверь закрывалась. Наступала тишина.       Когда голоса затихали, тишина почему-то становилась громче любых вопросов. Именно тогда мысли возвращались все сразу, сводя девочку с ума. Странно, но во время допросов и бесед все мысли, как назло, вылетали из головы, оставляя приятную пустоту, такую злосчастную для её собеседников.       Когда же дверь закрывалась, возвращалось всё остальное: тяжесть в голове, сухость во рту, онемевшие ноги, которые она уже давно поджала под себя и никак не могла заставить разогнуться.       Нобуко поднесла пальцы к лицу и погрызла ногти. Старая раздражающая привычка, но сейчас она не контролировала собственные руки – напряжение заставляло держаться прямо, но не держать руки при себе.

Тук. Тук. Тук.

      Она уже не вставала с кровати. Даже говорить «войдите» почти перестала. Просто смотрела на дверь, ожидая, когда та сама откроется.       К вечеру собственная комната перестала казаться своей. На прикроватной тумбе постоянно стоял чей-то стакан с водой. На столе лежали чужие папки. Кто-то забыл ручку. Кто-то оставил салфетку. Один раз Цукаучи переставил стул ближе к кровати, и его так никто и не вернул обратно.       Странно... Раньше Нобуко могла наизусть назвать место каждой вещи в квартире, а теперь же она не смогла бы вспомнить, где лежит её собственная зажигалка.       Мимолетно брошенный взгляд в окно перетек на бледные стены. Некогда озаряемая теплыми утренними лучами комната потеряла прежний уют, когда ближе к вечеру сгустились тучи. Холодный свет из окна заставлял светлые стены стать не то грязно-серого оттенка, не то болезненно бледно-белого.

Тук. Тук. Тук.

      На этот раз судорожный вздох сорвался с бледных искусанных губ, сердце болезненно сжалось еще до стука, ведь она уже знала: сейчас снова откроется дверь, снова кто-то скажет, что понимает её состояние, снова попросят рассказать всё сначала, снова терпеливо объяснят, что это необходимо.       Что всё это ради неё.       Что нужно совсем немного потерпеть.       И почему-то именно последнее звучало хуже всего...? Потерпеть. Она терпела почти всю свою жизнь. И что же изменилось? А изменится ли, если потерпеть?       Кая провела пальцами по лицу, вдавливая их в бледную кожу, почти царапая щеки – лишь бы приди в себя. Подушечки пальцев оказались ледяными. Она машинально потерла ладони друг о друга, но теплее не стало. Её босые ступни обдало холодным вечерним воздухом из открытого окна. Кто-то решил выветрить духоту и так и не закрыл окно обратно? Полумрак комнаты и легкий холод окунул девочку в воспоминания.       Сейчас она снова чувствовала себя на улице, когда твое пристанище – проходной двор, когда не знаешь, что будет с тобой завтра, когда не имеешь ничего: ни дома, ни своих денег, ничего своего.       – Могу я выйти на улицу? – прохрипела та. Нобуко бросила вопрос в пустоту, надеясь, что в комнате есть хоть кто-нибудь, кто может ответить ей.       Она осторожно опустила ноги на пол. Ступни неприятно закололо тысячами иголок: за целый день кровь почти перестала нормально циркулировать. Пришлось несколько секунд просто сидеть, ожидая, пока дрожь в мышцах немного утихнет. Только тогда Нобуко поняла, что сегодня ещё ни разу не выходила из этой комнаты.       Негромкий хлопок закрывшегося окна и скрип мебели вынудили Каю поднять глаза, чтобы увидеть болезненно-сожалеющее лицо Цукаучи и твердое покашливание следователя.       Ясно.       Руки сами собой потянулись к груди, чтобы ухватится за домашнюю футболку. Девочка лениво потерла ключицы, не решаясь дотронуться до шеи. Следователь снова задал какие-то вопросы, но чужие голоса еще несколько десятков визитов назад слились в фоновый шум. Давным-давно она перестала отвечать на хоть какие-то вопросы что полицейских, что психологов.       Когда сквозняк перестал гонять воздух по комнате, ноздри Каи дернулись от болезненно знакомого запаха медикаментов, фантомно витавшего в воздухе от психотерапевтов.

***

      Следователь что-то говорил. Ручка скрипела по бумаге. Кто-то кашлянул. За окном проехала машина.       Нобуко смотрела на его губы и не понимала ни единого слова.       Голоса больше не складывались в предложения – они распались на отдельные звуки. Обрывки согласных, чужие вдохи, скрип стула, щелчок ручки, шелест страниц, словно кто-то включил сразу несколько радиостанций, и ни одну невозможно было поймать до конца.       Девушка медленно моргнула. Глаза слиплись, будто намазанные клеем.       Перед глазами на мгновение вспыхнул белый кафель.       Запах медикаментов стал ощутимее.       Холод.       Лампы.       Скрипучие латексные перчатки на коже.       ...Нет.       Нобуко резко зажмурилась до кругов перед глазами. Когда открыла глаза, перед ней снова сидел следователь. Он все еще говорил – даже не заметил изменения в лице девочки. Все еще спокойно. Все еще терпеливо.       Все еще ради ее же блага.

***

      Тук. Она дернулась раньше, чем прозвучал второй удар. Тук. Плечи поднялись сами собой. Тук. Воздух застрял где-то под ребрами.       – Можно?..       Она не ответила. Дверь все равно открылась, тяжелые ботинки стучали все ближе и ближе. Конечно.

***

      Кажется, кто-то осторожно коснулся ее плеча. Она вздрогнула так резко, будто ее ударило током.       – Нобуко... – Цукаучи почти сразу убрал руку, обеспокоенно нахмурившись. – Извини.       Извини…? Извините.       Спасибо за сотрудничество.       Потерпите еще немного.       Мы понимаем ваше состояние.       Опять. Снова и снова и снова и снова...

***

      Нобуко медленно посмотрела на свои руки – на пальцах снова появилась кровь. Она даже не заметила, когда успела содрать заусенцы до мяса. Под ногтями запеклись тонкие красные полоски.       Кажется, это уже второй палец. Или третий. Неважно. Она машинально поднесла палец ко рту. Металлический привкус. Хотя бы что-то настоящее, ощутимое.

***

      – Нобуко? – она не подняла головы. – Ты меня слышишь?       Тишина в ответ не могла удовлетворить говорящего.       – Нобуко. Нобуко!       Она вздрогнула, глаза дернулись посмотреть на выражение лица чуть раздраженного полицейского, которому тут же на плечо опустилась рука психолога.       Следователь вопросительно посмотрел на Цукаучи, а тот устало потер переносицу.       – Простите... продолжайте, – ответил тот намного тише, чем следовало бы.       Продолжайте. Конечно. Всегда продолжайте.

***

Тук. Тук. Тук.

      Руки Каи затряслись, а зубы чуть не прокусили нижнюю губу. Она шумно выдохнула через нос.       – Я войду? – послышался твердый голос из-за двери.       Дыхание девочки участилось, будто она пришла с длительной пробежки, капли пота скатились по лицу и упали на изувеченные пальцы, защипав болью.       – Нет.       Твердость собственного голоса заставила девочку вздрогнуть и тут же втянуть воздух в легкие. На одно короткое мгновение показалось, будто грудную клетку наконец перестало сдавливать. Воздуха стало слишком много, чувства закружили комнату и заставила девочку пошатнуться. Нобуко упала на руки, отпружинив от кровати, растрепанные, чуть липкие от пота локоны обрамили её лицо.       – Нет, – повторила чуть громче она.       Дыхание прерывисто ускорялось от осознания, что она все еще одна в совей бетонной коробке.       – Здравствуй, Нобуко-чан. Меня зовут…       Она вошла.       Ей было все равно на отказ, туфли на невысоком каблуке стучали. Раз. Два. Три. Она уже не понимала, что звучит громче: шаги или собственное сердце, которое отражалось в горле. Скрипнул стул. Или зубы девочки?       Но Нобуко сказала «нет»...       Бумага зашуршала под пальцами полицейского. Кая так и осталась сидеть, опираясь на руки. Пальцы на простыне сжались настолько сильно, что запекшаяся кровь потрескалась и окрасила белые простыни в алый.       Белые? Они всегда были такие белые?       Нобуко ведь сказала «нет».       – Итак, Нобуко-чан, сейчас я задам пару вопросов…       Нет, нет, никаких больше вопросов! ОНА СКАЗАЛА «НЕТ»!       Медленно белые глаза поднялись на вошедшую женщину и с удивлением девочка отметила, что, даже смотря в упор, не различает черты ее лица.       Нобуко все же раскусила губу до крови. Она дышала так часто… Она задыхалась?       – Нет…       – Нет? Ясно, если нет, тогда с какой целью ты убила эту злодейку? – спокойно спросила женщина, терпеливо дожидаясь ответа.       Что-то внутри Нобуко наконец треснуло. Тихонько, почти незаметно даже для неё самой. Просто тонкая, натянутая до предела нить, которая держала её последние сутки лопнула.       Она смотрела на женщину и впервые за весь день почувствовала не усталость, не пустоту, а чистое, почти детское возмущение.       Я же. Сказала. «Нет».       Воздух дрожал в лёгких короткими рваными вдохами. Сердце билось так быстро, что начинало подташнивать. На мгновение ей показалось, что ещё секунда — и она либо закричит, либо ударит что-нибудь, лишь бы этот бесконечный поток вопросов наконец остановился.       Белые стены поплыли перед глазами.       Лампы.       Запах спирта.       Холодные пальцы на запястье.       Влажная спиртовая салфетка перед иглой.       «Потерпи ещё немного»       «Это для твоего же блага»       «Не дёргайся»       «Соберись и вставай»       Нобуко резко впилась ногтями в собственную ладонь, кровавые разводы на которой успели застыть. Боль вспыхнула ярко и отчётливо, выдёргивая её обратно в комнату. Она опустила голову, пряча лицо за растрёпанными волосами, и несколько секунд просто считала вдохи.       Один. Два. Три...       Плечи перестали дрожать. Выдох. Когда она снова подняла взгляд, на лице уже не осталось почти ничего. Только усталость.       – Потому что иначе она убила бы меня, – ровно повторила Нобуко.       Женщина что-то записала в папку, явно не заметив, насколько близко девочка только что подошла к срыву.       Цукаучи бросил на неё долгий взгляд, но увидел лишь измученного ребёнка, который слишком устал отвечать на одни и те же вопросы. Никто не понял, что несколько секунд назад Нобуко всерьёз испугалась самой себя.       – Все, давайте закончим на этом, – устало выдохнул Наомаса и встал между полицейским и подопечной, заслоняя ту спиной.       Почему-то тень от силуэта мужчины показалась Нобуко лучшей вещью, которая произошла с ней за эти несколько дней.       – Да, собирайтесь. На выход. Все и так замучили девочку за эти дни, – твердо подгонял он возмущенную женщину. Она же, лишь вздохнув неодобрительно, кивнула и вышла без лишних вопросов.       Последнее, что помнила Кая прежде, чем сознание отключилось от реальности, так это большая ладонь в волосах и легкое поглаживание.       Да. Сон – это  к лучшему.

***

      Тишина.       Та, что приходит не сразу. Где-то далеко за окном лениво прошуршали шины по мокрому асфальту, хлопнула дверца машины, затем снова стало тихо. Когда Нобуко открыла глаза вновь, квартира уже успела погрузиться в привычный ночной полумрак. Свет в комнате никто не включал, лишь тонкая серебристая полоса луны пробиралась между неплотно задернутыми шторами и ложилась на пол холодным прямоугольником.       Родная тишина и темнота спрятала Каю в объятьях. Только сейчас девочка смогла по-настоящему расслабить плечи. Она лежала неподвижно, словно боялась пошевелиться и случайно разрушить это чарующее спокойствие.       За это она и любила ночь. Большой город никогда не засыпал окончательно, но ночью переставал требовать от людей суеты и борьбы. Машины становились редкими, чужие голоса растворялись в темноте, а дома переставали казаться бетонными клетками, превращаясь просто в дома.       Она медленно села, ощущая, как ноет затекшая спина и шея. Ступни снова коснулись прохладного пола, но на этот раз циркуляция крови не была нарушена, лишь лодыжку неприятно стянул холодный металл и пластик. Нобуко машинально провела пальцами по браслету, подтянув колени к груди, словно проверяя, не исчез ли он за время сна.       Нет. Все там же. Тяжелый. Вполне реальный.       Девочка отвела руку почти насильно и устало посмотрела в окно. На стекле отражалась только бледная фигура с растрепанными волосами, в темноте собственные белые глаза казались пустыми, словно мертвыми.       Шелест листвы за окном и приятный легкий ветерок окунули Каю в безмятежность, казавшуюся невозможной пару часов назад. Она провела пальцами по простыне, сжимая мягкое одеяло и чувствуя подушечками немного запекшейся крови. Хорошо.       Телефон завибрировал где-то под подушкой. Совсем негромко и всего раз. Не резкий звонок и не настойчивая трель – только короткая вибрация, почти деликатная, будто человек на другом конце заранее допускал мысль, что ему могут не ответить.       Нобуко даже не посмотрела на экран сразу. Несколько секунд просто слушала с закрытыми глазами, как вновь наступает тишина. Наконец, потянулась под складки ткани и вытянула горячий, почти разряженный мобильник.       Шинсо.       Уголок губ едва заметно дрогнул. Именно ночью он почему-то звонил чаще всего и, по правде говоря, вряд ли бы она ответила в любое другое время суток.       Ей правда хотелось услышать его голос.       Одним легким движением смахнув кружочек вправо, Нобуко поднесла мобильный к уху и вобрала в грудь побольше воздуха. Первые пару мгновений никто не проронил ни звука и это вовсе не казалось неловким. Наоборот, тишина была настолько отчаянно желанной, насколько болезненно правильной.       – Не разбудил? – первым прервал тишину парень.       Нобуко фыркнула. Когда она в последний раз спала в такое время?       Настроение девочки медленно поползло к отметке «приемлемо», пока та снова перевела взгляд на пустую ночную улицу за стеклом. Почти черная покачивающаяся на ветках листва казалась слишком безмятежной для неё.       – Уже нет.       – Мгм-м…       Снова тишина. На улице мигнул фонарь: Кая легко представила щелкающий звук электротехники. У Хитоши негромко скрипнула кровать, словно он перевернулся с бока на бок.       – Луна сегодня странная, – снова разрезал тишину он, как нож масло.       Кая машинально подняла глаза к небу. Действительно, странная. Почти полная: чуть больше, чем половина, но не до конца. Хрень какая-то.       – Угу.       – А из моего окна кажется огромной.       Она подошла ближе к стеклу и прислонилась лбом к прохладной поверхности. Когда стекло обожгло кожу холодом, Нобуко только сейчас поняла, как была разгорячена. Потерявшись лбом об окно, девочка все же распахнула створку.       – Хм. У меня обычная.       – Не повезло.       Едва заметная усмешка мелькнула на ее лице и так же быстро исчезла. Это была их привычная манера разговаривать: без обязательных приветствий, без вопросов, без необходимости постоянно поддерживать беседу. Иногда между репликами проходило по полминуты, и никто не пытался заполнить паузы.       Наверное, именно поэтому Нобуко любила эти ночные звонки больше любых разговоров днём. Рядом с Шинсо молчание никогда не требовало оправданий.       – Красиво, – подытожил парень, слегка выдохнув в трубку.       Кая еще раз присмотрелась к бледной луне. Да, действительно красиво.       В привычное мгновение молчания девочка шире распахнула окно и свесила ноги наружу. Голую кожу ног обжег неожиданный для летней Японии холод, но Нобуко быстро привыкла к приятной прохладе, болтая в воздухе ногами.       Раньше она не осмеливалась высовываться в окно, боясь, что браслет среагирует и прощай хрупкое доверие – привет неприятности. Браслет молчал. Оказывается, она сама себя загнала в рамки, боясь последствий.       – Почему не спишь? – спросила Нобуко, желая заполнить паузу.       На той стороне трубки с усмешкой фыркнули, словно Кая задает очевидные вопросы.       – После дружбы с тобой кто угодно пересмотрит свой график и будет с бессонницей на «ты».       Дружбы?       Сердце девочки пропустило удар. В животе защекотало приятное, неведомое раньше чувство. Да, Хитоши всегда считал Нобуко другом, а Нобуко всегда старательно избегала мыслей на эту тему. Но почему же, черт возьми, приятна такая близость?       – Пришли результаты промежуточных тестов, – вновь подал голос Шинсо. – Прежде, чем поехать в лагерь, мы писали тест и проходили практический экзамен. У меня восемьдесят семь процентов.       Шинсо говорил и говорил, ему не нужны были ответы или реакции: казалось, что тот был не против, если его голос стал бы фоном шумом для девочки. Кая ценила это больше, чем показывала, даже больше, чем признавала сама.       Именно в такие моменты, как оказалось, она чувствует себя живой. Не когда дерется в подворотнях, не когда подвергает жизнь риску, не когда курит и перебирает склянки с ядами и наркотиками, а когда может спокойно прислониться к оконной раме и слушать болтовню… Друга? Друга.       – Нет, не представляю тебя в будущем таким. Точно не таким, – усталым, но полным заинтересованности голосом ответила Нобуко. – Даже не думай становится героем-спасателем. Люди предпочтут остаться в беде, чем быть спасенным героем с таким выражением лица.       – Эй, что не так с моим лицом?       – Может то, что ты похож на олицетворение фразы «я устал настолько, что вырублю любого, кто будет издавать звуки»?       – Я? – лукаво протянул парень. – Или ты просто проецируешь свое состояние на меня? Бледнее тебя только смерть.       Кая прикрыла глаза и позволила улыбке медленно растекаться по щекам. Когда в последний раз она так искренне улыбалась? Любой человек с ужасом осознавал бы, что за всю жизнь можно пересчитать по пальцам искренние улыбки этого ребенка.       – Тебе не помешало бы загорать, – добавил Шинсо и Нобуко представила пляж и палящее солнце.       – Да… – выдохнула совсем уязвимо девочка. – Я всегда мечтала провести весь день на пляже. Или иметь дом на побережье.       Хитоши замолк, пораженный откровением и тихим интимным голосом подруги. Лежа в кровати, парень плотно прижал телефон к уху и накрыл глаза рукой, представляя вместе с ней.       – Или в лесу. Дом в лесу. Прохладном, м-м-м, хвойном. Чтобы листья не хрустели под ногами, а мягкие иголки на дорожках. И чтобы никого вокруг.       – Звучит заманчиво, – прохрипел Шинсо, погружаясь в собственные фантазии.       Дом, запах хвои, речка поблизости, костер и плед.       – Я давно хотела уйти далеко отсюда. Настолько далеко, насколько это было бы возможно. Копила, копила и копила, как сумасшедшая, чтобы сбежать так далеко, чтобы никто слышать не слышал бы о Японии, не то, что бы обо мне.       – Поэтому так много работала? – рискнул спросить парень, улавливая сдавленные нотки в голосе подруги.       – Угу. Но мне нравилась моя работа. Я… Я поняла, что люблю трудится. Раньше не было времени думать о том, что мне нравится, а что нет… – с долей растерянности пробормотала девочка.       Белые глаза бегали по темной улице. Девичий силуэт почти перевалился через окно в попытках вдохнуть побольше влажного воздуха.       – Это круто. А что еще тебе нравится? – с легкой улыбкой на губах поинтересовался Хитоши, представляя расстроенное выражение лица Каи.       Девочка открыла рот, но… Поняла, что сказать совершенно нечего. Рот захлопнулся с характерным звуком. Странно, она четко знала, что ненавидит, что боится, от чего устала, но то, что нравится…? Она неожиданно поняла, что никогда всерьез не задавала себе этого вопроса.       Она прокашлялась, сбивая комочек в горле от фантомного волнения и растерянности, почти прошептав короткое:       – Ночь…       Улица снова захватила внимание Каи, взгляд пробежался по кромкам крыш и верхушкам деревьев, мирно покачивающимся на ветру.       – Сигареты после дождя… Горячий чай, когда замерзла… – ответы Нобуко набирали обороты, словно её захлестнуло волной собственных подавляемых желаний, подавляемых годами. – Шум ветра в листве, кошек, браслеты, когда гладят по голове, тишину… – девочка прищурилась, когда в глазах едва заметно защипало. – Когда никто не требует действий и ответов.       Каждый ответ звучит четко и быстро, словно они только и ждали, когда Кая наконец признает их, заметит их, поймет, что потакать своим желаниям – нормально.       А Шинсо молчал по ту сторону трубки. Никак не комментировал и тихо дышал носом, лишь так обозначая присутствие. Иногда его одеяло мирно шуршало, призывая девочку сбавить обороты и вдохнуть.       – Получается, ты довольно обычный человек.       Шуршание колес автомобиля по асфальту разрезал тишину. Поморщившись от волос, лезущих в глаза при чуть более сильном порыве ветра, она тихо усмехнулась.       – Только не говори никому, – она снова прикрыла глаза и облокотилась на оконную раму.       Хитоши тихо фыркнул в рукав домашней кофты и посмотрел в потолок, игнорируя, как лунный свет выделяет старую пробковую доску с десятками улик и предположений о мистическом, некогда, линчевателе Тени.       Он до сих пор не убрал её. Он до сих пор разглядывает глупые красные нитки и кнопки на доске, словно декорацию из дерьмового детективного сериала. Он до сих пор иногда пополняет доску фотографиями Нобуко и новыми предположениями, потому что Тень, Нобуко Кая, одна сплошная загадка.       – Как только все станет спокойно… – парень сглотнул, упрямо отводя взор от доски. – ...поедем куда-нибудь.       – Куда? – улыбнулась она совсем слабо.       – Без понятия.       – Да, очень рабочий план.       Хитоши фыркнул, признавая. Мгновение тишина заставила обоих окунуться в собственные мысли, но оба все так же крепко прижимали телефон к уху.       – Ты говорила о море. Туда и поедем. Перестанешь наконец выглядеть, словно вчера из больницы сбежала.       Это звучало, как заветная мечта, почти детская, когда загадываешь желание падающей звезде или Деду Морозу. Нобуко негромко хмыкнула.       – Тогда тебе придется выбраться из зоны комфорта и тоже ехать.       – А я разве говорил, что отпущу тебя одну? – твердо ответил Шинсо без доли шутки. Она ненадолго задумалась.       – Нет.       – Вот именно.       Снова наступила тишина. Такая, которую не хотелось нарушать даже дыханием. Где-то далеко проехал последний поезд, ветер лениво качнул ветви деревьев, и листья тихо зашептались между собой.       Нобуко поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не ждет ничего. Не ждет стука в дверь, не ждет очередного вопроса, не ждет, что сейчас придется что-то объяснять. Она просто сидела. И этого было достаточно.       Достаточно для Хитоши.       – Спасибо, – вдруг очень тихо сказала она.       На другом конце повисло короткое молчание. – За что?       Нобуко и сама не знала. За звонок. Или за то, что не спрашивал. Может, за то, что не пытался понять больше, чем она была готова показать. Даже за то, что рядом с ним можно было просто существовать.       Но вслух сказала совсем другое:       – Просто так.       – Нет, странная ты, все же, – Хитоши тихо усмехнулся.       – В крусе, знаешь ли.       – Спи уже. Знаю, что вымоталась.       – А ты?       – Попробую, – деловито ответил парень.       – Врешь, – легко, почти весело кинула девочка.       – Вру.       – Спокойной ночи, Хитоши, – она едва заметно улыбнулась, не отрывая взгляда от крыш бетонных сооружений и множества балконов.       Он ответил не сразу, будто тоже не спешил заканчивать разговор.       – Спокойной ночи, Нобуко.       Экран погас. Еще несколько секунд Нобуко продолжала держать телефон возле уха, словно голос парня все еще мог прозвучать и только потом медленно опустила руку с мобильным на колени.       Ночь снова стала тихой, только теперь эта тишина уже не казалась пустой.