Часть 11."Когда кричат безмолвно"

На улицах уже пусто — шум города лёг в асфальт, как пепел после взрыва. Лайя ушла, укутанная в мою куртку, и в какой-то странной, тихой радости я почувствовал, что часть меня всё ещё рядом с ней. Вечер, пахнувший табаком и сценой, лежал на плечах, как невидимая мантия. Я шёл домой один, но не чувствовал одиночества. Не в этот раз. Ботинки мягко стучали по мостовой. Где-то за углом мяукнула кошка. У подъезда кто-то курил — чужая фигура растворилась в темноте, и я, не притормаживая, достал сигарету. Никотин вплёлся в остатки эйфории, и в груди стало даже чуть жарко. Я вдохнул дым и задержал дыхание. Плевать, что это вредно. Сегодня — я жил. Бывают такие ночи. Редкие. Когда даже проклятые вроде меня думают, что, может, не всё потеряно. Что ты не просто переживший. Не просто беглец. Не просто тень в чьей-то новой жизни. Что ты существуешь. И кто-то это видит. Кто-то хочет этого коснуться. Она. Я засунул свободную руку в карман и прошёл мимо освещённых витрин. В окне увидел своё отражение — взъерошенное, усталое, но… живое. Почти нормальное. Почти как у остальных. Не монстра. Не выжившего. Просто парень после хорошего концерта, с сигаретой и сердцем, полным чего-то нового. Даже улица казалась другой. Лествилл — город, от которого меня тошнило, вдруг напоминал дом. Почти. Я шёл медленно. Спешить не хотелось. Хотелось, чтобы ночь не кончалась. Чтобы это странное, дрожащее внутри чувство не растворилось. Я прислонился к кирпичной стене, закинул голову и позволил ветру пройтись по шее. Небо было глубоким, чуть расплывчатым. Я не знал, что всё это — лишь затишье. Что каждый шаг приближает меня к точке, после которой не будет «до». Я просто шёл домой, а сердце билось не от страха, а от того, что впервые за долгое время я чувствовал себя живым. Я подумал о Раду. Наверное, он уже спит, сворачивается калачиком, как всегда — даже летом кутаясь в плед. Когда он так засыпает, он кажется почти ребёнком. Почти тем, кем мог бы быть, если бы у нас было детство. Если бы… Я выдохнул дым. Не хотелось думать о «если бы». Эта ночь не для этого. Сегодня — мы были на сцене. Я вспомнил Лео: как он после концерта срывал гитару с плеча и вопил в толпу, как будто мы уже рок-звёзды. Его бешеная энергия, его смех, его ладонь, сжатая в кулак, ударившаяся о мою. «Мы это сделали, брат!» — да, мы сделали. И Ноэ — вечно сдержанный, серьёзный, даже когда улыбается, внутри него будто что-то не даёт улыбке раскрыться до конца. Я медленно шёл по пустой улице и впервые за долгое, слишком долгое время чувствовал: я не один. Я — часть чего-то. Больше, чем страх. Больше, чем прошлое. Музыка, сцена, друзья… и Лайя. Всё ещё может быть. Я мог бы в этот момент поверить, что всё позади. Что детдом — это просто слово, что приют — ошибка в прошлом, что брат Рафаэль — уже не брат. Что жизнь может быть не только выживанием. Глупо, да? Сигарета догорела почти до фильтра. Я смотрел, как тлеет конец, и думал: может быть, всё это — поворот? Может, мы действительно вышли из тьмы? Я этого так хотел. Дверь захлопнулась за мной, как последний аккорд концерта. Я снял кеды, вытер ладонью затылок — волосы прилипли к шее, и весь я был как раскалённый металл после сцены. Достал телефон, решил написать Лайе и почти уже сделал это, но тут же удалил набранный текст: оставить разговоры на завтра. Уже поздно. Она наверняка устала и спит. Моя куртка у неё. Пусть спит, укутанная в меня. Я усмехнулся и откинулся на спинку старого кресла в прихожей. В голове шумело не столько от пива, сколько от воспоминаний: её глаза, мягкий свет софитов, как она качала головой в такт, будто понимала каждое слово, даже если я ни одного не произнёс вслух. Раду бы рассказать. Он бы заорал, что это «было дико круто, как в кино». Он бы потребовал подробностей. Спросил бы, была ли она. Была ли она моей. Представляя восторг брата, я решительно направился в его комнату. Ступень под ногой скрипнула — знакомо, привычно. Но за ней что-то неуловимо дрогнуло в воздухе. Как будто после эха скрипа пришёл другой звук. Нечто, что не принадлежало дому. Я остановился и прислушался. Тишина. Но не спокойная, не родная. Это была та плотная, тревожная тишина, из которой выныривает шёпот за спиной. Из которой стреляют. Внутри что-то сжалось в тонкую нить. Сердце билось громче, чем я дышал. Громче, чем звук в доме. А в доме было тихо. Слишком тихо. — Раду? — позвал я почти шёпотом. — Ты спишь? Я уже дома. Ты даже представить не можешь, какой успех нас ждал. Я сделал ещё шаг и заглянул в полутёмную комнату. И в этот момент всё рухнуло. Мир, который начал обретать очертания, осыпался в пыль. Счастье сменилось ужасом. Передо мной вновь всплыло прошлое — в лице улыбающегося Рафаэля, а рядом с ним — мой младший брат, полный ледяного страха. На фоне окна, залитого холодным светом уличного фонаря, были они. Фигура в чёрном священническом облачении и мой брат, застывший, как на снимке, бледный, будто выцветший. Раду. Глаза расширены, губы дрожат. Он не плачет — боится даже этого. Рядом — он. Рафаэль. Тот самый. Живой. Настоящий. Улыбается, как тогда. Улыбка, что всегда казалась доброй, теперь вывернулась в нечто болезненно-издевательское. Я не мог дышать. Грудь сжало так, будто кто-то вогнал в меня кол. Нет, это не могло быть реальностью. Это должно было остаться там, в стенах святого Марка, за решётками, за подписями в делах, за протоколами допросов. Он не имел права быть здесь. — Вот и ты, Влад, — сказал он так, как будто мы давно не виделись, но были друзьями. Его голос всё ещё был мягким, тихим. Таким, каким он пел псалмы. Таким, каким шептал в ночи. Я шагнул вперёд — сам не зная, что делаю. — Отпусти его, — прохрипел я. — Рафаэль… ты… Он только качнул головой. Раду стоял, как вкопанный. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня. И это пугало больше всего. — Всё ещё пытаешься быть героем, Влад? — произнёс Рафаэль. — Всё ещё веришь, что можно начать с чистого листа? Мир зазвенел. Где-то в груди начался пожар. Я не мог вымолвить ни слова. Мир будто сдвинулся. Всё — вплоть до моих костей — кричало, что это невозможно. Что он должен быть за решёткой, мёртв, где угодно — только не здесь. Не в моём доме. Не рядом с моим братом. — Что ты… — я сглатываю. — Что ты здесь делаешь? На нём тёмная сутана. Волосы убраны назад. Те же кольца на пальцах. Те же глаза. Он встаёт медленно, спокойно — словно гость, пришедший на чай; словно мы старые друзья; словно он мне дорог. — Я пришёл навестить тебя, Влад. Ты же знаешь, я всегда заботился о тебе. Ты был мне как сын. Или… ближе, — он улыбается. — И вот ты вырос. Посмотри на себя. Он обходит Раду, который стоит недвижимо. — Я не причиню ему вреда, Влад, — оборачивается он к брату. — Иди. Твой брат пришёл. Раду мигновение не двигается, потом с резким порывом оказывается за моей спиной. — Ты… ты не должен быть здесь. Ты… — я снова не могу закончить. Он делает шаг ко мне, и я отступаю почти инстинктивно. Как тогда, в приюте. — Я скучал по тебе, Влад. По нашему общению. Помнишь, как мы говорили о душе, о спасении? Ты всегда был особенным. Ты доверял мне. До самого конца. А потом… — он подходит ближе. Я чувствую запах ладана. Или мне кажется. — Потом ты предал меня. Нас. Приют, что был твоим домом. Его голос не меняется — всё такой же мягкий, почти ласковый. — Но знаешь, я тебя прощаю. Он кладёт ладонь мне на плечо. И я не могу дышать. — Ты всё ещё мой мальчик. Я вырываюсь, как от ожога. Словно в детстве — снова и снова. Он не двигается. Смотрит, как смотришь на стекло: изучающе, холодно, с оттенком привязанности. — Ты не готов. Но ты поймёшь. Поймёшь, что всё, что я сделал, — было ради тебя. Ради вас. Я не выдержал. Что-то во мне лопнуло и вырвалось — не через крик, а через ледяной, тихий, выверенный голос: — Ради нас?.. Я сделал шаг к нему. — Ради нас ты закрывал дверь часовни изнутри? Ради нас шептал о любви, когда причинял боль? Ради нас ты заставлял нас молиться, пока мы задыхались от страха? Он не отводит взгляда. Лицо всё такое же спокойное, но губы чуть дрогнули. Почти незаметно. — Ты говорил, что мы — избранные. Что Бог в нас. — Мои руки сжались в кулаки. — А на самом деле ты просто прятался за Его именем, чтобы творить своё зло. Я почти шепчу, но в этом шепоте больше гнева, чем в крике. — Знаешь, что я понял, когда лежал в своей постели, боясь пошевелиться?.. — Я делаю вдох, острый, как боль. — Бога там не было. Я выдыхаю эти слова, как гвоздь в сердце. Стою, и в ушах стучит кровь. Рафаэль замирает — всего на мгновение. Его глаза всё те же чёрные, спокойные, уверенные. Но в глубине мелькает отблеск: холодный, хищный, будто что-то безумное готово вырваться наружу. Он улыбается медленно, почти с жалостью. — Ты просто не понял. Ты был ребёнком. Ты страдал — да. Но страдание очищает. — Он делает шаг вперёд. — Я любил тебя, Влад. Ты был моим благословением. Моим крестом. Моим спасением. Я сжимаюсь весь, как струна. Раду прячется за моей спиной — слышу его неровное дыхание, чувствую, как его пальцы судорожно хватаются за край моей рубашки. Мой брат, мой свет, моя боль. Я прикрываю его, как щит. — Ты калечил. Ты насиловал. Ты разрушал. Ты называл это любовью. — Это и была любовь. Любовь в жертве. В подчинении. В боли. — ЭТО БЫЛО НАСИЛИЕ! — Я почти кричу. Рафаэль не вздрагивает. Он будто ждал этого. Наслаждался. — Ты всегда был таким драматичным, Влад, — говорит он тихо, почти ласково. — Даже в молчании умел кричать. — Но ты сбился с пути. Сбежал. Он поднимает руки — жест священника на службе. — Ты ведь помнишь, как плакал? У ног Господа. И у моих. — Ты не Бог. — Но я был ближе к Нему, чем кто бы то ни было в вашей жалкой жизни, — резко отвечает он. — Я знал, что делаю. Я спасал. Ты просто не понял! Я делаю шаг вперёд — между ним и Раду. Рафаэль замечает это, и на его лице появляется тонкая, почти отеческая улыбка. — Посмотри на себя. Всё ещё готов умереть за брата. Это так трогательно. Но не надо умирать, Влад. Это совсем не обязательно. Он подходит ближе. Запах ладана смешивается с чем-то терпким, что прилипло к моей памяти на всю жизнь. — Я нашёл тебя неслучайно, — его голос становится глухим; тон меняется, и в нём сквозит металл. — Ты думаешь, всё это совпадение? Программа защиты свидетелей? Смехотворная ширма. Мир куда сложнее, чем ты хочешь верить. За мной — те, кто действительно вершит правосудие. Они ищут порядок. Чистоту. И ты, Влад, должен был быть частью этого. Ты — мой первый, мой самый трудный, самый прекрасный ученик. И всё-таки ты сбился с пути. Я почти физически ощущаю, как в груди что-то ломается. — Но теперь я здесь. Раньше всех. И это значит, что Бог тебя ещё не отверг. Я — Его посланник. Я пришёл, чтобы вернуть тебя. — Он мягко кивает, как пастырь, говорящий с паствой. — Те, кто правят этим гниющим миром — судьи, епископы, сенаторы, те, кто создал этот приют — боятся огласки. Боятся твоих слов. Ты — угроза, Влад. Но ты можешь стать их союзником. А я — посредник. Я твой щит. Ты нужен им живым. Он снова протягивает ко мне руку, словно жест благословения. Я отшатываюсь, как от змеи. — Ты нужен им, — продолжает он. — Но больше, ты нужен мне. Чтобы всё имело смысл. Раду вдруг хрипло говорит тихо, но отчётливо: — Он боится тебя, Влад. Рафаэль поворачивает к нему голову. — Тише, дитя. Ты не понимаешь. Я люблю вас обоих. Но Влад — избранный. Он всегда им был. Даже в том, как он кричал ночью, даже в том, как смотрел на меня со страхом — в нём было сияние. Я не выдерживаю. Всё внутри клокочет: годы молчания, ужаса, унижения; тоска, вина, ненависть. И всё это — он. — Мне было девять! — говорю я глухо. — Когда ты впервые вошёл в мою комнату! Ты молился. Ты говорил, что Бог любит тех, кто умеет терпеть. Потом ты сделал то, за что, если есть ад, ты сгоришь в нём первым! Рафаэль не мигает. И только тень впервые падает на его лицо. В его руках появился телефон, и голос разрезал тишину, словно нож: — Ты думал, что Раду не узнает? — его голос звучит ледяным выстрелом. Он смотрит на меня, будто я паучок в его руках. Экран загорается, и я вижу себя: юного, сломленного, уязвимого. И Эрджи. Не по нашей воле, не по чувствам — а под принуждением, под гнётом чужой жестокости, на той вечеринке, от которой до сих пор в горле стоит ком. Рафаэль наслаждается каждым моим вздохом боли: — Ты хочешь, чтобы твой брат знал, кто ты на самом деле? Или предпочитаешь, чтобы он жил в иллюзии? Я чувствую, как что-то во мне рвётся на части. В груди жжёт так, что кажется, сердце вырвется наружу. Но это не просто боль — это ярость. Ярость на себя, на них, на весь этот мир, который заставил меня пережить это. Я не смог больше сдерживаться. — Хватит! — вырвалось у меня; голос сорвался в горле. — Хватит! Я бросился на Рафаэля без раздумий, без страха, только с болью и бешенством, что кипели во мне. Я знал одно: не позволю ему ломать меня снова. Мы кубарем вылетели из комнаты. Рафаэль упал на пол, но быстро поднялся; его глаза сверкали злобой. — Ты думаешь, сможешь меня остановить? — зашипел он. Я не отвечал. Чувствовал только бешенство, захлёстывающее меня целиком. Сердце колотилось в ушах, руки сжимали плечи, ноги пытались удержать равновесие. В какой-то момент мы скатились по лестнице — паника взяла верх. Я ничего не понимал, ничего не контролировал. Рафаэль пытался вырваться, но моя ярость была сильнее. Я не думал. Не соображал. Только слышал его крики и свои рыдания боли. Всё слилось в шум: дыхание, удары тел, грохот. Рафаэль оказался сверху, руки у горла, и я вдруг почувствовал знакомое, холодное ощущение: я снова ничто, снова жертва. Он что-то кричал, зло и бессвязно, но я уже не слышал слов. Видел только свет экрана упавшего рядом телефона — застывшее на кадре лицо Эрджи, моё собственное искажённое от ужаса. Я захрипел. Воздуха не хватало. В груди застряло что-то горячее, глухое. Я не мог дышать, не мог даже плакать. Но мне удалось дёрнуться, резко, как в последний раз. Я вывернулся из-под него, споткнулся, встал и побежал, пошатываясь. Под ногами было скользко, в висках стучит. Рафаэль бежит за мной — слышу грохот его шагов. Он орёт что-то, но я не понимаю. Звук — будто под водой. И вдруг мои пальцы нащупали что-то холодное. Я развернулся. Рафаэль делает шаг — и всё происходит само. Я просто хотел, чтобы он остановился. Просто замолчал. Просто исчез. Один взмах. Или два. Или три — я уже не знал. Я понял, что сделал, только когда он отпрянул назад, и его рот приоткрылся в каком-то детском, растерянном изумлении. Он посмотрел на меня — и вниз, на свою грудь, где начинала расползаться тёмная, вязкая тень. Он осел на пол. Без звука. Чей-то голос рвётся в уши, путается: — Влад?! Боже… Влад! Это Раду. Я поворачиваюсь к нему, как в замедленной съёмке. Рафаэль не двигается. Его глаза стеклянные, и я даже не сразу понимаю, что он мёртв. Просто лежит. Как сломанная кукла. Как будто кто-то вытащил из него душу, а тело забыл забрать. Раду стоит в дверях кухни, в футболке с героем какого-то аниме — нелепо, по детски и это почему-то самое страшное. — Влад? — шёпотом. Я не отвечаю. Не могу. У меня всё сжалось внутри. Грудь горит. Воздуха нет. Рот пересох. Он делает шаг. Потом ещё. — Влад… он… ты… — его голос дрожит. — Что ты сделал? Я смотрю на него — и вдруг ощущаю, как внутри что-то ломается. Я больше не держу это. Ни маску, ни боль, ни себя. — Он… — я заикаюсь, глотаю воздух. — Он хотел… Я не мог, Раду. Я не мог… Я опускаю нож. Он выпадает из пальцев с глухим звуком, как камень. Я не знаю, сколько мы так стояли. Рафаэль лежал на полу. Кровь растекалась, заполняя швы между плиткой, и я всё смотрел на это, как на какую-то тёмную геометрию судьбы. Словно это не я. Не мои руки. Не моя жизнь. Раду сидел у стены, обхватив колени. Он молчит. Не смотрит на меня. Даже не плачет — просто исчез, ушёл куда-то в себя, за пределы этого дома. Я встал, как во сне. Взял полотенце с крючка и медленно вытер руки. Не потому что хотел спрятать кровь, а потому что просто не мог смотреть, как она липнет к пальцам. Потому что с этих рук всё равно уже ничего не смоешь. Затем нашёл телефон, разблокировал и набрал 911. Палец висит над экраном. Миг. Два. А потом я нажимаю. — Служба 911, чем можем помочь? Моё горло сдавливает. Слова не идут. Но я заставляю их: — Я… убил человека, — говорю тихо, хрипло. — Меня зовут Влад Эванс. Адрес — 23 Довер-стрит. Голос оператора становится резче, задаёт вопросы, просит не класть трубку. В какой-то момент Раду вскидывает голову. — Ты… позвонил? — спрашивает он. В голосе нет ни обвинения, ни одобрения. Только изумление. Я киваю. Он смотрит на меня, кивает один раз, медленно, потом опускает взгляд. Сирены. Я выхожу сам. Без приказов. С поджатыми плечами, с вымытыми руками, которые всё равно не стали чище. Полицейские кричат. Один держит пистолет. Я опускаюсь на колени, сцепляю руки за головой и говорю: — Это я. Они окружают меня, кто-то заламывает запястья и надевает наручники. Кто-то спрашивает, один ли я в доме. Кто-то говорит: тело на кухне. И только один голос звучит по-настоящему близко — Раду. Он всё ещё у входа. Говорит тихо, почти для себя: — Он сам позвонил. И этого достаточно. Даже если дальше будет мрак, я хотя бы выбрал это сам.