2. Батман тандю жете

Земля г. 15 п.И.

Шесть девочек и два мальчика двенадцати лет стоят у балетного станка. В зале с большими окнами звуки фортепиано упругими мячиками отскакивают от серого покрытия пола. Сегодня — экзамен, после которого лучших порекомендуют в балетное училище на Тау. Эфи стоит первой слева. Подальше от почетного центрального места. Она не рассчитывает на рекомендацию, но все равно старается из всех сил. И отчаянно завидует тоненькой как веточка Изабелле, которая в самом центре легко и уверенно выполняет батман тандю жете, и ее идеально выворотная нога ни на градус не отклоняется от правильного положения. Рядом с Изабеллой, тоже в самом центре, стоит такой же тонкий и уверенный Эммет. Формально они с Эфи близнецы, но, решив родить их одновременно через репликатор, родители сделали самый странный выбор на свете. Эммет получил мамину фигуру, черные кудри Эварта и его же фамилию. Эфи, кроме дурацкого имени Евфимия Стоцкая, достались широкие бедра и плечи, склонность к полноте, мышиные волосы и курносый нос. Полный набор неудачницы. — … выворотности нет… — доносится шепот, и преподавательницы кивают друг другу. — … мальчик зато хорош! Если к концу бесконечной композиции Эфи не заревет, то уже сдаст экзамен лучше, чем рассчитывала. В перерыве после первой части балетмейстер дает последние указания. Эфи почти не слушает, только делает вид, что повторяет движения и следит за пальцами рук. Она танцует еще с двумя безнадежными девчонками, а Эммет — с Изабеллой. Их па-де-де и есть основной номер, поставленный для экзамена, все остальные просто оттеняют звездный свет. — Как дела? — брат берет за руку. — Пойдешь потом с нами бургеры есть? — Не хочу, — Эфи надувает губы. — От них попа растет. — Да можно же... Оклик балетмейстера прерывает Эммета, и все тянутся из гримерки обратно в зал. Начинаются долгие минуты позора. Ноги не попадают в ритм, руки не попадают в позицию, голова вообще не варит от голода. Девочки рядом не лучше, и расстроенная Марли наступает Эфи на ногу и сама едва не получает пальцем в глаз. На лицах комиссии под конец сцены уже видно насмешливое, но сочувствие. Не реветь! Эфи кусает щеку изнутри. Пусть другие ревут, если хотят. И каким парящими в воздухе эльфами выглядя Эммет и Изабелла! От восхищения Эфи даже думать о собственном провале перестала. Какие все-таки они молодцы. Такие прыжки, неужели человек может делать такие прыжки! — Сколько твой брат делает пируэтов? — шепчет в ухо Марли, и тут же: — А они встречаются. — Не знаю! — таким же страшным шепотом — наверняка преподаватели слышат — отвечает Эфи. — Вроде нет! — Вот бы и нам так… Хотя бы разок. Станцевать так они, девочки без «данных», конечно, не смогут. Неспроста сито балетного училища отсеивает даже самых упорных, если фигура не подходит. И все-таки, как бы Эфи ни хотела списать все на генетические удачи, есть у брата… Нечто невыразимое. Призвание? Свет истины? Снова наступает их очередь, и в этот раз, едва звучат первые аккорды, она думает: «Я тоже станцую так, хотя бы разок!» И больше не думает ни о чем. Ни о выворотности, ни о пальцах рук. Танцует, отключив голову — в голове все равно пусто. Иногда вспоминает, что есть хочется. Иногда посматривает на Марли. И только в конце смотрит на сухое сосредоточенно лицо мисс Хофер, их преподавателя по классическому танцу, и на нем вдруг расцветает короткая, но мягкая, искренняя улыбка. — Ты большая молодец! — слышит Эфи в раздевалке, когда натягивает гетры. — Я? Темные глаза мисс Хофер пристально смотрят на ее обескураженную физиономию. — Я же все начало провалила. — Зато как закончила! Ты не сделаешь танец профессией, девочка моя, но ты любишь танцевать и умеешь работать. И это главное. — Спасибо! Эфи хотела бы сказать что-то еще, но мисс Хофер уже берет под локоть Эммета и уводит его в сторону. Другие девочки стоят кучкой в сторонке, ждут, пока звезды снизойдут до них, чтобы всем вместе отправиться в бургерную. На Эфи никто не смотрит, и, пользуясь моментом, она выскальзывает в дверь. Июньский ветер почти сбивает ее с ног и разом кидает в пучину запаха скошенной травы и цветущих деревьев из парка. Эфи стоит на пороге, словно волнорез этого ветряного моря, и могла бы, наверное, затеряться во времени, стоя тут, но ее окликает женский голос. — Эфи, как дела? — мама проводит ладонью по накрепко залитыми средствами для укладки волосам. — Сдала? — Я позорище! — вдруг вырывается изо рта, и хотя секундой назад Эфи не собиралась ни с кем ругаться, она добавляет: — Зачем вы меня вообще родили, такую корявую! Ее мама — высокая блондинка, сохраняющая в свои сорок пять фигуру и осанку двадцатилетней девушки. В ответ на неожиданные претензии Джина смотрит взволнованно и протягивает руку, чтобы обнять. — Ну малыш… — Я не маленькая! — Эфи вырывается, делает шаг назад и тут же жалеет, но гордость и упрямство не позволяют идти на попятную. — Лучше бы меня вообще такой не было! — Не говори так, пожалуйста. Вся группа высыпается из дверей, Эммет обнимает мать, представляет ей сияющую Изабеллу, и, даже не заметив Эфи, они убегают к остановке, куда как раз подходит блестящий серебристыми боками автобус — следующий придет только через час. — Почему ты не с ними? Поругались? — Нет, — Эфи тычется лбом маме в плечо, — я к папе собиралась. Можешь пойти со мной, если хочешь. — Идем. Возьмем такси? Ну его, этот автобус. Эварт не особо разрешает детям пользоваться такси, только если приходится добираться поздно вечером с выступлений или после дополнительных занятий. Говорил, на Тау привычка ездить на автобусе будет кстати. Зачем страдать сейчас, чтобы привыкнуть еще к страданиям на будущее? Эфи не понимала. Непросто понимать взрослых, тем более Эварта. В ресторане окна еще завешены тяжелыми шторами. До открытия два часа, но папа уже на месте. Совсем недавно он начал перевозить часть бизнеса на Тау, чтобы подготовиться к свадьбе Анны Софии и Вина Роулза, но все еще каждый день открывает кухню и сам готовит для немногочисленных, но постоянных клиентов. И обещает им, самым упорным из жителей Земли, что будет прилетать и кормить их время от времени. — Котики мои, — мама целует Эфи в щеку, а Юджина в губы, — я пойду, мне надо на работу вернуться. Покормишь ребеночка? — Не вопрос. А мелкий сегодня где? Самый младший и самый вредный, может быть потому, что единственный родился традиционным путем, десятилетний брательник развлекался в математическом лагере. — Пап, — Эфи сидит на стуле задом наперед и ломает соленую соломку на мелкие неровные цилиндрики, — вы знали, что я буду девочкой? — Нет, конечно. Узнали, когда генетические анализы сделали. А что такое? Супчик будешь? — Просто. Если бы я была мальчишкой… А так я толстая! — Это кто тебе сказал? На балете? Широкие брови отца хмурятся. Не в его характере не обращать внимания, когда кто-то обижает детей. Эфи не удивилась бы узнав, что папа устроил разнос в школе, а потом накормил директрису и мисс Хофер так, что они набрали по пять килограмм! — Я сама вижу. У меня же есть брат-близнец… — Ешь давай, — на столе стоит тарелка с ярко-красным борщом, Юджин сидит рядом. — И наплюй. Балет — это хорошо, но ты все равно на исторический хотела. — Хотела. И пойду! А мисс Хофер сказала, что я молодец, но… — Конечно, ты молодец. Никаких «но». И еще посмотри на Эварта! Юджин повторяет шутку, что Эварт набрал «вес на весах истории», хотя тот объективно не такой уж и толстый по меркам обычных людей, если не брать в расчет танцоров, но по сравнению с собой в молодости… Вдруг Эммета ждет та же судьба? — Пап? Ты меня любишь, даже толстую? — Я тебя буду любить, даже если ты станешь птеродактилем. Ты вовсе не толстая, кнопка, просто на меня похожа. Простишь отца за небалетную фигуру? Эфи улыбается и даже не думает огрызаться, когда Юджин нажимает пальцем ей на кончик носа: «Кнопка ты моя!» Не потому, что ей вдруг стали безразличны собственные успехи и неудачи в балете. Просто родиться похожей на Юджина — это лучшее, что могло случиться в их семье.