Глава 13. То, что я прятала.

05:27. Подпольный медицинский блок. Камера продолжает запись. После того как свет погас, темнота продержалась недолго. Сначала исчезло изображение на главной камере, оборвалась трансляция, провалился звук — будто кто-то выдернул сердце из всей операции. Потом в подпольном блоке включилось аварийное питание. Не сразу, не ровно: лампы под потолком вспыхнули одна за другой, тусклые, желтоватые, с неприятным дрожанием, от которого стены казались больничными и одновременно подземными. Воздух пах озоном, старым металлом, стерильным спиртом и горячей пылью. Где-то в глубине вентиляции всё ещё гудел механизм, перекрывавший основной ход, а красная лампочка на автономной камере снова загорелась. Она не передавала сигнал наружу — по крайней мере, Элли не знала, передавала ли. Но запись продолжалась. Теперь она была уже не в кресле. Линч успел переместить её на стальной процедурный стол, пока Джош находился без сознания после газа и удара. Раджан пришла в себя во время переноса — не полностью, не резко, скорее вынырнула на секунду из густой темноты и почувствовала, как холодный металл ударил в спину. Тело не слушалось, мышцы дрожали после электрошока и препарата, плечо пульсировало старой болью, рёбра ныли так, будто кто-то снова вскрыл все швы памяти. Ремни на запястьях и лодыжках были уже не такими, как в кресле: широкие, медицинские, усиленные металлическими пряжками. Они врезались в кожу, оставляя бледно-синие полосы, и при каждом движении напоминали ей, что сопротивление сейчас — не свобода, а потеря сил. Джош сидел в нескольких футах от неё, прикованный к тяжёлому стулу. Лицо у Фолсома было разбито, губа рассечена, на виске темнела ссадина. Он уже очнулся, но первое, что сделал, — не закричал. Не дёрнулся. Не выдал Линчу удовольствия. Он просто нашёл взглядом Элли. И в этом взгляде было столько ярости, страха и вины, что ей пришлось самой едва заметно покачать головой: не сейчас. Не ломайся. Не ради меня. Не для него. Тобиас Линч стоял между ними, будто ведущий в лабораторной демонстрации. Хирургический фартук поверх тёмной рубашки, перчатки, идеальная осанка, почти ласковое выражение лица. Он выглядел не как человек, загнанный в угол. Скорее как тот, кто наконец привёл гостей в комнату, которую строил годами. На столе рядом лежали инструменты, но Элли не позволяла себе рассматривать их слишком внимательно. Слишком много деталей — и мозг начнёт достраивать лишнее. Ей нужен был другой фокус: камера. Пульт. Дверь. Панель вентиляции. Два шприца в металлическом лотке. Скальпель. Слабый кабель, уходящий под стол. Джош. Дыхание. Время. — Ты молчишь, — сказал Линч. Он произнёс это почти с упрёком, как преподаватель, недовольный студентом, который не отвечает на вопрос. Элли не повернула головы. — Это даже не сопротивление, — продолжил он. — Это привычка. Интересно, правда? Некоторые люди молчат из силы. Некоторые — из страха. А ты молчишь так, будто тебя этому учили. Долго. Терпеливо. Системно. Джош напрягся. Элли заметила движение краем глаза, но не посмотрела на него. Нельзя. Любая реакция — нитка в руках Линча. Тобиас подошёл ближе. Его тень легла на лицо Раджан, перекрыв дрожащий свет лампы. — У тебя уже был такой опыт, Элли? Она сжала челюсть. Он улыбнулся. Не широко. Достаточно, чтобы показать: попал. — Кто-то другой уже говорил тебе, что боль делает тебя лучше? Чище? Послушнее? Или там были другие слова? Внутри всё сжалось так резко, что на секунду воздух стал недоступным. Не из-за вопроса — из-за интонации. Слишком мягкой. Слишком знакомой. Мужчина в белом тоже говорил мягко. Нет. Не туда. Она впилась взглядом в потолок. Металл. Лампа. Пыль на проводе. Трещина в штукатурке. Настоящее. Лас-Вегас. Подземный блок. Тобиас Линч. Джош жив. Команда ищет их. Она — Элли Раджан. Криминалист. Не Элайя. Не девочка на кушетке. Не объект. Но память не спрашивала разрешения. … Flashback 12 лет назад. Индия. Убежище «Чистого света». Белый цвет может быть страшнее темноты, если он слишком чистый. Стены в помещении были выкрашены так ярко, что свет резал глаза. В воздухе стоял запах йода, спирта, железа и влажной ткани. Где-то за дверью звучали голоса — ровные, певучие, читающие мантру. Внутри комнаты было тихо. Юная Элайя лежала на старой кушетке. Тонкие руки зафиксированы кожаными ремнями, босые ноги дрожат, пальцы поджаты, как у ребёнка, который пытается стать меньше собственного тела. На потолке — круглая лампа. Она смотрела прямо в неё, потому что если перевести взгляд ниже, можно было увидеть мужчину в белом. Лицо скрывала маска. Глаза — нет. Холодные, спокойные, уверенные. Самое страшное в нём было не жестокость. Самое страшное — убеждённость. — Ты станешь чище, — произнёс он с почти религиозным благоговением. — Боль — это не наказание, Элайя. Боль — это путь. Тело сопротивляется, потому что тело грязно. Душа понимает. Девочка молчала. Ей сказали, что крик — это отказ от очищения. Что слёзы — слабость. Что сопротивление делает боль длиннее. Что послушание — единственная дверь наружу. В его руке блеснул металлический инструмент. Не нужно было понимать, для чего он. Тело уже поняло. — Молись, — сказал мужчина. — Произнеси мантру. Тогда боль станет благословением. Губы девочки дрожали. — Om Namah… Shiva… я не… я не… Слова оборвались, когда холод коснулся кожи. А потом пришла боль — острая, ледяная, мгновенная, такая яркая, что белый потолок раскололся на куски. Элайя не закричала. Только широко открыла глаза и ушла туда, где тело уже не принадлежало ей. Где звук сердца становился барабаном. Где внутренний крик не слышал никто.

***

Настоящее. Подвал. Лас-Вегас. Щелчок вернул её обратно. Разряд был коротким, точным, рассчитанным. Не настолько сильным, чтобы отключить, но достаточно, чтобы мышцы свело судорогой. Тело Элли дёрнулось в ремнях, металл звякнул, дыхание сорвалось. Она зажмурилась, но не закричала. Несколько секунд мир был только вспышкой боли, запахом озона и голосом Линча, который произнёс почти шёпотом: — Вот теперь ты снова там, да? Джош рванулся вперёд, насколько позволяли наручники. — Прекрати! Линч, прекрати! Тобиас даже не обернулся. Его внимание было на Элли — сосредоточенное, почти восхищённое. — Там, где тебя впервые научили молчать. Терпеть. Отделять себя от тела. Очень эффективная техника, кстати. В некоторых обстоятельствах — спасительная. Но у неё есть цена. — Она не твой эксперимент, — голос Фолсома сорвался, стал грубым, почти хриплым. — Она человек. Слышишь? Человек. Линч медленно повернулся к нему, будто только сейчас вспомнил о зрителе. — Человек? Какое уютное слово. Ты цепляешься за него, потому что оно помогает тебе не видеть очевидного. Элли Раджан — результат. Сумма воздействий. Травма, выживание, дисциплина, вина, контроль. Она не стала криминалистом случайно. Она просто превратила свою клетку в профессию. — Заткнись, — выдохнул Джош. — Нет. Это важно. Ты любишь не цельного человека, Фолсом. Ты любишь конструкцию, собранную из шрамов и функций. Она умеет выживать, анализировать, терпеть, спасать других, потому что себя когда-то уже перестала спасать. Элли шевельнула губами. Голос вышел слабым, сожжённым, но понятным: — Замолчи. Линч замер и повернулся к ней. — Что? Она заставила себя вдохнуть. В груди жгло. — Я сказала… замолчи. На секунду в комнате изменился воздух. Не потому, что ремни ослабли или Линч отступил. Ничего не изменилось внешне. Но в глазах Элли появилось другое. Не отстранение, не привычное холодное выживание. Гнев. Тихий, острый, живой. Тобиас наклонился ближе, прищурившись, будто хотел рассмотреть это чувство под микроскопом. — Вот оно, — прошептал он. — Наконец. Элли повернула голову настолько, насколько позволял ремень на шее, и посмотрела прямо на него. — Я выжила там, где ты сдох бы в первый день. Улыбка Линча исчезла. Джош перестал дышать. — Ты не первый извращённый ублюдок, который решил, что боль даёт ему право на чужую жизнь, — продолжила Раджан. Голос был тихим, рваным, но с каждым словом становился твёрже. — И не первый, кто думал, что если я молчу, значит, я сломалась. Тобиас медленно сжал пальцы на пульте. — Осторожнее, Элли. — Нет. Это ты осторожнее. Он приблизился, схватил её за подбородок, вынуждая не отводить взгляд. Его пальцы были в перчатках, но давление — настоящее, болезненное. — Посмотрим, как долго ты продержишься в этот раз. Она не пыталась вырваться. Только смотрела. — Каждый раз, когда кто-то вроде тебя говорил это, я всё равно вставала. — Сейчас ты лежишь. — Пока. Это слово ударило в него сильнее, чем крик. Линч резко отпустил её лицо и отступил. Пальцы поправили перчатку, хотя в этом не было необходимости. Контроль снова дал трещину.

***

Flashback. Индия. Шестнадцать лет. Госпитальный коридор. Зеркало было треснувшим, тусклым, пятнистым от старости. Оно висело над раковиной в конце коридора дешёвого госпиталя, где пахло лекарствами, пылью и варёным рисом из соседней комнаты. Элайя стояла перед ним босиком, в слишком большой больничной рубашке. Руки до локтей были замотаны бинтами. Под тканью проступали пятна засохшей крови и лекарственной мази. На скуле темнел синяк, губы потрескались, волосы были коротко обрезаны — не ровно, не аккуратно, а так, будто кому-то нужно было быстро убрать спутанные пряди с лица. Она смотрела на своё отражение и не узнавала девочку в зеркале. Не потому, что изменилась внешне. Потому что внутри было пусто. Не спокойно. Именно пусто. Там, где должен был быть ужас, осталась ровная, белая тишина. За спиной раздались шаги. Элайя не обернулась. В отражении появилась женщина в полицейской форме — невысокая, с усталым лицом, мягкими глазами и очень осторожными руками. Она не подошла слишком близко. Не коснулась. Просто остановилась на расстоянии. — Ты в безопасности, — сказала она по-английски, медленно, чтобы девочка поняла каждое слово. — С тобой больше никто не причинит тебе боль. Элайя смотрела в зеркало. Безопасность. Слово было красивым. Невозможным. Слишком лёгким для тела, которое ещё помнило ремни. Женщина подождала, потом добавила тише: — Тебе не нужно говорить сейчас. Не нужно объяснять. Просто дыши. И почему-то именно эта фраза оказалась страшнее обещания защиты. Потому что дышать — значило оставаться здесь. В теле. В мире. В себе. Элайя закрыла глаза. Но ад не исчез. Он просто переехал внутрь.

***

Настоящее. Подпольный блок. — Я знал, — произнёс Линч. Он уже снова был у кейса. Движения стали более резкими, но не небрежными. Он выдвинул нижний отсек, достал прозрачный шприц с тонкой иглой и маленькую ампулу без маркировки. Свет лампы прошёл сквозь жидкость, и та показалась почти безвредной — чистой, как вода. Такие вещи пугали сильнее мутных растворов. — Знал, что в тебе есть слой глубже, чем Душитель. Глубже, чем Ратчак. Глубже, чем больница. Тот самый первый фундамент. Точка сборки. Место, где тебя научили исчезать внутри себя. Элли попыталась не смотреть на шприц. Не получилось. Джош заметил. — Что это? — спросил он. Тобиас даже не взглянул на него. — Вопрос правильный, но ответ не для тебя. — Линч. — Это производная старой формулы. Не точная копия, конечно. Оригиналы «Чистого света» были грязными, неустойчивыми, почти кустарными. Но идея… идея впечатляла. Микродозы галлюциногенов, усиление памяти, сенсорная перегрузка. Стирает границу между настоящим и прошлым. Не создаёт кошмар — просто открывает дверь туда, где он уже живёт. Джош побледнел. — Нет. Элли впервые за всё время дёрнулась не от боли, а от чистого, животного отторжения. Ремни натянулись, металлические пряжки звякнули. — Тобиас, не надо. Он остановился. И улыбнулся. — Вот. Наконец-то просьба. Она мгновенно поняла ошибку. Слишком поздно. Линч подошёл к её руке. Элли пыталась отвернуть предплечье, но фиксаторы держали. Игла вошла быстро. Почти без боли. Самое страшное было не это, а ожидание. — Не надо, — повторил Джош, уже тише. Не как угроза. Как мольба, которую он ненавидел в себе. Тобиас ввёл препарат. Несколько секунд ничего не происходило. Только лампа дрожала над головой. Только камера писала. Только дыхание Джоша стало слишком громким. Потом мир раскололся. Элли выгнулась на столе, но крик пришёл не сразу. Сначала она резко втянула воздух, будто падала в ледяную воду. Потом глаза распахнулись, и взгляд стал не здесь. Не в подвале. Не на Линче. Не на Джоше. Он провалился куда-то внутрь, туда, где белые стены, мантры за дверью и ремни на руках были не воспоминанием, а настоящим. Крик прорвался внезапно. Громкий, рваный, не похожий на её голос. Джош никогда не слышал от неё такого звука. Даже в больнице, даже после подвала, даже когда она просыпалась от кошмаров и сжимала его руку так, будто пыталась удержаться в мире. Этот крик шёл не из тела. Он поднимался из места, куда человек не должен возвращаться. Фолсом рванулся так резко, что стул заскрежетал по полу. — Элли! Смотри на меня! Элли! Она не слышала. Или слышала сквозь что-то другое. Тобиас стоял рядом с почти благоговейным выражением лица. — Вот, — прошептал он. — Вот настоящая дверь. Джош дёргал наручники до крови. Металл врезался в запястья, но он не чувствовал. — Ты больной ублюдок! — Нет. Я последовательный. Линч повернулся к камере, словно снова вспомнил о зрителях. — Обратите внимание: реакция не на внешний стимул, а на внутреннюю реконструкцию. Память сильнее боли. Всегда была. — Она не образец! — закричал Джош. Тобиас обернулся к нему с раздражением. — Ты всё ещё не слушаешь. — Я слушаю. Ты пытаешься сделать из её ада доказательство своей гениальности. Но всё, что ты доказал, — что можешь мучить связанную женщину и бояться её, когда она говорит правду. Линч медленно подошёл к нему. Очень медленно. В руке всё ещё был пустой шприц. На лице не осталось улыбки. — Я боюсь её? — Да. — Интересно. — Ты боишься, что она вернётся даже оттуда. Тобиас ударил его не сразу. Он будто рассматривал вариант — стоит ли. Потом с коротким, почти ленивым движением врезал Джошу по лицу тыльной стороной руки. Голова Фолсома дёрнулась в сторону, во рту появился вкус крови. Но он снова посмотрел на Линча. — Вот. Уже меньше слов. Джош сплюнул кровь на пол. — А ты всё ещё здесь. Значит, не уверен. Позади них Элли задыхалась от крика, который перешёл в судорожное дыхание. Её губы шевелились. Сначала бессвязно. Потом отдельные слова начали прорываться сквозь память. — Нет… не надо… я скажу… я молюсь… пожалуйста… Джош застыл. Эти слова были ножом. Не потому, что он не знал, что у неё было прошлое. Знал. Частями. Отрывками. Намёками. Но услышать её голос таким — детским, потерянным, сломанным не сегодняшним Линчем, а чем-то давним, — было почти невыносимо. — Элли, — сказал он уже иначе. Не громко. Не приказом. — Элли Раджан. Ты в Вегасе. Слышишь меня? Ты в Лас-Вегасе. Меня зовут Джош Фолсом. Ты знаешь мой голос. Её голова резко повернулась в его сторону, но взгляд всё ещё блуждал. — Не… не оставляйте меня… — Я здесь. Я не ухожу. Линч наблюдал. Сначала с интересом. Потом с раздражением. Эта связь снова выскальзывала из его контроля. Не драматично. Не красиво. Но упрямо. Джош не мог освободить её, не мог прикрыть телом, не мог остановить препарат. Но голосом удерживал часть Элли над водой. — Ты в подземном блоке, — продолжал Фолсом. — Ты криминалист CSI. Ты Элли Раджан. Ты ненавидишь плохое форматирование отчётов. Ты пьёшь кофе, который Бо называет моторным маслом. Ты поправляешь мою орфографию даже в сообщениях. Ты обещала мне вернуться. Её дыхание сбилось. — Джош?.. Это было едва слышно. Но он услышал. — Да. Я здесь. Тобиас резко повернулся к столу, схватил пульт и усилил натяжение одного из ремней. Элли вскрикнула, снова проваливаясь в боль. — Нет, — сказал он холодно. — Не так быстро.

***

05:34. Мобильный командный пункт. Экран снова был чёрным. Крис Парк работал над восстановлением сигнала так, будто от скорости пальцев зависела не техника, а дыхание двух людей. В каком-то смысле так и было. На соседнем мониторе замерла последняя картинка с дрона: вентиляционная решётка, фрагмент подземного блока, край стола, тень Линча. Потом вспышка. Помехи. Обрыв. Макс Робин стояла позади, скрестив руки на груди. Снаружи фургона начинало сереть, но в командном пункте время застряло между 05:31 и неизвестностью. — Дай мне что-нибудь, Крис. — Он не просто отключил камеру. Он сжёг ближайший ретранслятор. Но дрон успел передать кусок схемы помещения. У нас есть вентиляционная развязка, два кабельных канала и, возможно, аварийная дверь за медицинским блоком. — Возможно? — На плане 1989 года она есть. На плане 2006 — уже нет. Её могли заложить, сварить, заблокировать, заминировать. Серена вышла на связь из дренажного хода. Голос детектива был приглушён маской. — Дым всё ещё плотный. Сапёр говорит, что там вторичный датчик движения. Если полезем вслепую — можем обрушить ход. Бо кашлянул рядом с ней. — И хорошая новость: это не дым, а аэрозоль с металлической пылью. Плохая новость: он забивает датчики и лёгкие. Мне очень не нравится этот парень. Кэтрин, находившаяся с группой Серены, добавила: — Мы нашли сервисную маркировку на стене. Leafline Recovery использовала подземный медицинский блок для нелегальной утилизации биоматериалов до закрытия. Если Линч там, у него могли быть годы, чтобы переделать всё под себя. Макс закрыла глаза на секунду, потом открыла. — Значит, он знает каждый ход лучше нас. Хорошо. Тогда перестаём идти туда, куда он нас ждёт. — Что ты предлагаешь? — спросила Кэтрин. Робин повернулась к Крису. — Кабельные каналы. Они ведут к питанию? — Да. Но если отключить питание полностью, может сработать автономная система. — Не отключить. Проследить. Найти источник. Если он питает медицинский блок, значит, кабель приведёт нас к внешнему щиту или резервному генератору. От генератора должен быть доступ для обслуживания. Он не мог замуровать всё, иначе сам бы не смог чинить систему. Крис уже выводил схему. — Есть техническая шахта с западной стороны. Очень узкая, но проходит к генераторной нише. Один человек без полного снаряжения пролезет. В рации наступила пауза. Потом Бо сказал: — Конечно. Почему бы не отправить самого высокого и неуклюжего криминалиста в вентиляцию смерти. Серена сухо ответила: — Не переживай, Бо. Ты не высокий. — Спасибо, детектив. Очень поддержало. Макс не улыбнулась. — Не рискуем без проверки. Сначала дрон. Потом камера-змейка. Потом человек. Крис, веди. Кэтрин, контролируй. Серена, если видите хоть один триггер — назад. Она посмотрела на чёрный экран, где ещё недавно были Элли и Джош. — Они тянут время. Мы должны его использовать.

***

05:41. Подпольный медицинский блок. Препарат не отпускал. Он накатывал волнами. Иногда Элли видела лампу над собой и лицо Линча. Иногда белый потолок в Индии. Иногда Джоша на стуле, с кровью на губе, с глазами, которые держали её крепче любых слов. Иногда всё смешивалось: Линч говорил голосом мужчины в белом, мантра превращалась в гул вентиляции, ремни на руках становились то кожаными, то металлическими. Она пыталась строить якоря. Лас-Вегас. Подземный блок. Красная камера. Джош. Макс ищет. Бо найдёт систему. Кэтрин найдёт путь. Серена не отступит. Я — Элли Раджан. Я не там. Я здесь. Но «здесь» тоже было адом, и мозг не всегда видел разницу. Тобиас наклонился над ней, слишком близко. — Расскажи мне, что ты видишь. Она отвернулась. — Нет. — Ты ведь видишь их. Людей из «Чистого света». Тех, кто сделал тебя такой. — Они не сделали меня. — Тогда кто? Элли сглотнула, собирая слова по кускам. — Я. Линч смотрел на неё долго. Потом улыбнулся с почти искренним любопытством. — Даже сейчас претендуешь на авторство. — Потому что оно моё. Джош слабо выдохнул, будто эти слова удержали и его тоже. Линч подошёл к нему. Взял стул за спинку и чуть наклонил, заставляя наручники сильнее врезаться в запястья Фолсома. — А ты, Джош? Ты тоже веришь в это? Что человек сам себя создаёт? Даже если его ломали с детства, похищали, пытали, использовали? Как удобно. Тогда вся ваша работа бессмысленна. Зачем искать преступников, если жертва всё равно сама отвечает за то, кем станет? Фолсом поднял глаза. — Ты перекручиваешь. — Я уточняю. — Нет. Ты оправдываешься. Линч склонился к нему. — Перед кем? — Перед собой. Эти два слова повисли в воздухе. Тобиас ударил его снова. На этот раз кулаком в живот. Джош согнулся, насколько позволяли цепи, судорожно хватая воздух. Элли дёрнулась, но ремни удержали. — Не трогай его! Линч медленно выпрямился. — Вот видишь? Всё просто. Я касаюсь его — и ты возвращаешься из кошмара. Возможно, Фолсом полезнее, чем я думал. Он подошёл к столу и взял второй шприц. Не тот, что раньше. Этот был меньше, с янтарной жидкостью. Джош поднял голову, тяжело дыша. — Что это? — Коррекция дозы. — Ей хватит. — Решать не тебе. Элли смотрела на шприц, и внутри снова поднималась волна паники. Не от боли. От перспективы потерять себя снова, глубже, дальше, так, что голос Джоша не дотянется. Она заставила себя вдохнуть. — Тобиас. Он остановился. — Да? — Ты сказал, что хочешь наблюдение. Тогда наблюдай. Без второй дозы. — Торгуешься? — Провоцирую. Его губы дрогнули. — На что? — На то, чтобы ты доказал, что можешь победить меня без химии. Джош едва заметно напрягся: опасная игра. Слишком опасная. Но он понял, что она делает. Линч не переносил сомнений в собственном превосходстве. Если она заставит его защищать своё эго, он отложит шприц. Пусть на минуту. Пусть на тридцать секунд. В их положении любая секунда была уликой, шансом, воздухом. Тобиас посмотрел на препарат. Потом на Элли. — Хорошо. Он положил шприц обратно. — Тогда поговорим честно. Раджан не показала облегчения. Нельзя. — О чём? — О том, почему ты никогда не рассказала Фолсому правду. Комната стала тише. Джош посмотрел на Элли, но ничего не сказал. Ни вопроса, ни упрёка. Только был рядом, насколько мог. Линч заметил этот взгляд. — Тебе интересно, правда? Сколько в ней комнат, куда тебя не пустили? Сколько имён она оставила за границей? Сколько боли спрятала под отчётами, сарказмом и безупречной работой? Ты думал, любишь человека, а любил карту без половины территории. — Я люблю её, — сказал Джош. — Не твою версию её. — А если ты не знаешь настоящую? — Тогда узнаю, когда она сама захочет рассказать. На этот раз Линч не ударил его. И это было хуже. Он улыбнулся так тихо, что Элли поняла: он нашёл новый нож. — Как благородно. Но любовь, построенная на пробелах, хрупкая. Достаточно заполнить их правильно. Элли закрыла глаза. — Не слушай его, Джош. — Я и не собирался. Тобиас вздохнул, почти разочарованно. — Вы оба утомительно преданны иллюзиям. Он повернулся к камере, которая всё ещё писала на внутренний накопитель, и провёл пальцем по корпусу. — Жаль, что трансляция оборвалась. Это была бы прекрасная сцена.

***

05:49. Техническая шахта. Дрон шёл первым, едва слышно жужжа в узком кабельном канале. За ним, через несколько ярдов, ползла камера-змейка, которую Кэтрин направляла с планшета. Бо, сняв часть снаряжения, готовился лезть следом, но Серена удерживала его за ворот. — Пока не скажут, что чисто. — Я ненавижу разумные решения, когда они мешают мне полезть туда, где можно умереть от клаустрофобии. — Привыкай. На экране появилась генераторная ниша. Низкое помещение, кабели, щит, блок аварийного питания. И ещё кое-что: маленький модуль с мигающим зелёным индикатором. Кэтрин приблизила изображение. — Ретранслятор? Крис по связи ответил мгновенно: — Похож. Если подключиться к нему физически, можно восстановить локальную трансляцию или хотя бы звук. Макс сказала: — Бо, твой выход. Серена, страхуешь. Никаких рывков. Финнадо надел маску, взял мини-набор инструментов и посмотрел на узкую шахту. — Если я застряну, скажите маме, что я погиб красиво. Серена подтолкнула его вперёд. — Ползи.

***

05:53. Подпольный медицинский блок. Элли больше не знала, сколько прошло времени. Препарат исказил минуты. Иногда казалось, что прошёл час. Иногда — что она снова девочка, и вся взрослая жизнь была коротким сном между двумя белыми комнатами. Джош продолжал говорить с ней. Не всё время — Линч не позволял, перебивал, провоцировал, угрожал. Но каждый раз, когда Элли начинала уходить слишком далеко, голос Фолсома возвращал её. — Эл, назови мне три вещи, которые видишь. Она с трудом сфокусировалась. — Лампа… камера… твоя ужасная рубашка. Он хрипло рассмеялся, хотя смех тут же перешёл в кашель. — Отлично. Рубашка оскорблена, но я горжусь. Линч наблюдал за ними с нарастающим раздражением. — Это не терапевтическая сессия. — Тогда перестань вести себя как неудавшийся психиатр, — выдохнула Элли. Джош снова почти улыбнулся. Тобиас ударил ладонью по столу так резко, что инструменты звякнули. — Хватит. Тишина обвалилась мгновенно. Он взял скальпель. Не шприц. Не пульт. Скальпель. — Ты хочешь доказать, что тело не определяет тебя? Хорошо. Начнём с тела. Джош дёрнулся. — Линч! — Молчать. Тобиас подошёл к Элли. Она смотрела на лезвие, потом заставила себя поднять глаза к его лицу. — Ты проиграешь, — сказала она. — Возможно. Когда-нибудь. В суде. В отчётах. В аккуратной папке с моим именем. Но сейчас, Элли, здесь только мы. — Нет. Он остановился. Она повернула голову к камере. — Здесь запись. Линч прищурился. — Она не уйдёт наружу. — Запись всё равно существует. Ты сам это сделал. Твой голос. Твоё лицо. Твои угрозы. Твои препараты. Твои инструменты. Даже если ты убьёшь нас, ты оставил себя в комнате. На этот раз его злость стала настоящей. Быстрой, некрасивой. — Ты думаешь, доказательства спасают мёртвых? — Нет, — сказала Элли. — Они хоронят убийц. Линч наклонился к ней со скальпелем. И в этот момент где-то в стене раздался едва слышный щелчок. Очень маленький. Почти ничтожный. Но Тобиас услышал. Он замер, потом медленно повернулся к панели связи. На секунду на одном из боковых мониторов вспыхнула полоса сигнала. Не изображение. Только звук. Шипение. Чужой канал. Кто-то подключился к ретранслятору. Голос Бо, едва слышный через помехи, прорезался на долю секунды: — …есть контакт… повторяю, я в системе… Линч резко бросился к панели. Джош крикнул: — Элли, держись! Тобиас ударил по клавише, и по комнате прошёл новый звук — низкий, тяжёлый, механический. Где-то открывался или закрывался замок. Воздух в вентиляции изменился. Лампы мигнули. Линч повернулся к ним уже без улыбки. — Тогда ускоримся. Он взял янтарный шприц. Элли почувствовала, как Джош рванулся в цепях, услышала скрежет металла, собственное сердце, далёкий голос Бо в помехах, приказ Макс, который не разобрать. Всё смешалось в один нарастающий шум. Тобиас подошёл ближе. Красная лампочка камеры продолжала гореть. Их ещё не нашли. Их ещё не спасли. А время у Линча наконец начало заканчиваться.