Глава 7.

      Тишина в баре давила так же безнадёжно, как маггловский джаз в дорогом ресторане: вроде бы престижно, но ужасно раздражает. Сириус Блэк сидел, задумчиво барабаня пальцами по деревянной стойке, а напротив него два его сомнительных спутника — Малфой и Снейп — смотрели на него с таким видом, будто ему предстояло продать душу, причём желательно им обоим и с гарантией возврата.       — Не могу я так, мужики, не-мо-гу! — воскликнул Блэк, всплеснув руками, словно итальянский оперный певец, который только что узнал о трагической судьбе любимого героя. — Просто взять и вывалить на Гермиону всю правду о том, что она — ведьма, мы живём в мире магии, и надеяться, что это закончится хорошо? Вы шутите? Это же катастрофа!       Малфой, безупречно одетый, как всегда, с таким видом скользнул пальцем по краю своего бокала, будто собирался пожаловаться на то, что лёд в его напитке недостаточно холодный.       — Поразительно, дядя. Твоя способность драматизировать ситуацию на пустом месте заслуживает, если не награды, то хотя бы приличной пьесы. Может, тебе ещё и вручить ей розу перед тем, как объявить, что она живёт в магическом мире, о котором все благополучно забыли ей рассказать? Это будет потрясающе. Просто не забудь добавить "всё ради твоей безопасности". Женщины это обожают.       Снейп, стоящий чуть поодаль, хмыкнул с такой насмешливой интонацией, что стало понятно: хуже, чем этот разговор, для него мог быть только вечер в обществе поющих гоблинов.       — Наивно предполагать, что Гермиона Грейнджер, человек, который копает глубже, чем стоит, ещё не знает. Но, разумеется, проще страдать здесь, чем встретить её и поговорить. Ты превзошёл сам себя, Блэк. Я практически восхищён.       Сириус посмотрел на него так, словно ожидал хоть крупицу сочувствия. Но это была серьёзная ошибка, учитывая, что сочувствие у Снейпа было из той же категории, что и искренние комплименты от Малфоя.       — Спасибо за поддержку, Северус. Твоё умение поднимать настроение — настоящее оружие массового поражения. Куда ж я без тебя? — с сарказмом бросил он, затем обернулся к Малфою. — А ты вообще-то не лучшая компания для советов. Ты своей Лаванде хоть сказал, что её платье тебе не нравится, или продолжаешь жить в страхе?       Малфой вскинул бровь, совершенно невозмутимый.       — Во-первых, её платья безупречны, как и я. Во-вторых, не переводи тему. Ты действительно думаешь, что молчание решит эту проблему? Тебе же известно, что Грейнджер не из тех, кто просто сидит и ждёт ответа с небес. Скорее, она выкопает всю правду сама, и тогда тебе останется только смиренно ждать, пока она сожжёт твою душу взглядом.       — Отлично, просто отлично, — пробурчал Сириус, потирая виски. — Теперь я чувствую себя ещё хуже. Удивительно, как вы двое превращаете любой разговор в пытку.       — Если тебе нужен был детский лепет и ободряющие фразы, — сухо заметил Снейп, облокотившись о стойку, — можешь отправляться к Дамлдору. Мы же здесь, чтобы сообщить тебе реальность, а не утешать твои иллюзии.       — Реальность? — огрызнулся Блэк. — Реальность в том, что я скажу ей всё, и она возненавидит меня. И на этом всё закончится.       — А ты думал, это похоже на сказку? — Снейп изогнул бровь. — Сказки заканчиваются свадьбой. А здесь тебя, возможно, ждёт Круциатус. Но, по крайней мере, это честно.       — Или ты продолжишь своё жалкое существование, — добавил Малфой с лёгкой усмешкой, поднимая бокал. — Всё-таки вечные мучения — это так... тебе идёт.       Сириус шумно выдохнул, отодвинул свой пустой стакан и встал, бросив на них обоих последний взгляд.       — Спасибо, джентльмены. Ваш цинизм — словно глоток свежего воздуха. Грязного, токсичного, но всё же необходимого. Пойду, попробую не облажаться окончательно.       — Удачи, Блэк, — сказал Снейп, отворачиваясь, чтобы долить себе виски. — Если ты всё-таки погибнешь от словесной перепалки с Грейнджер, знай, что мы будем скучать. Хотя недолго.       Малфой улыбнулся, лениво опустив глаза к своему бокалу.       — Только не забудь драматично хлопнуть дверью. Это в твоём стиле.       Сириус не хлопнул дверью, но его шаги, удаляющиеся в ночи, звучали так, будто он точно к этому готовился.       Малфой покосился на Снейпа, его серебристо-серые глаза чуть сузились в задумчивости. Он развёл руками, словно пытаясь отгородиться от груза этих обсуждений.       — Профессор, мы не перегнули палку? Не сделаем ли мы этим сватовством ещё хуже? — голос звучал мягко, но в нём сквозила нотка раздражения, будто Малфой сам не верил в то, что говорил.       Снейп, опираясь локтями о стойку и обхватив пальцами стакан, бросил на него тёмный, выжидающий взгляд.       — Куда хуже, чем есть на самом деле? — произнёс он тоном, который одновременно подразумевал риторичность вопроса и обещание, что ответ будет неприятным. — Она спасла ему жизнь. И, что уж лукавить, без мисс Грейнджер сама победа в Битве была бы не просто под большим, а под очень большим знаком вопроса.       Малфой прищурился, верно истолковав этот намёк.       — Думаете, мы бы проиграли? — его голос прозвучал не то чтобы скептично, но скорее с оттенком старой гордости, ещё не совсем затёртой поражением.       Снейп склонил голову, как будто думал, стоит ли углубляться в это, но затем всё же ответил.       — Скажем так, мы бы сражались до последнего. До последней живой души. Чьей — неважно. А так, именно благодаря её упрямству и отваге Поттера чаша весов склонилась на сторону света.       — Упрямство? — Малфой хмыкнул, покачав головой. — Это весьма мягко сказано. Она могла вывести из себя даже каменного тролля.       — Упрямство, — повторил Снейп, подчеркнув слово, — это то, что заставило её найти решения, которые никто другой не рискнул бы даже искать. То, что спасло нас всех, в том числе и тебя.       — Почему мы так хотим, чтобы она всё вспомнила? — Малфой приподнял бровь, будто, наконец, пришёл к сути.       Снейп сделал долгий глоток и поставил стакан на стойку с таким чётким стуком, что Малфой невольно поморщился.       — Драко, скажи, а ты бы хотел предаваться иллюзиям в том мире, который придумала твоя амнезия?       Малфой помолчал, взгляд его смягчился, а надменность, обычно присущая его чертам, исчезла.       — Если честно, профессор, не уверен. Иногда реальность слишком уродлива, чтобы хотеть видеть её целиком.       Снейп посмотрел на него долгим взглядом, в котором была смесь понимания и привычного цинизма.       — И именно поэтому, Драко, мы не позволим ей утонуть в собственных иллюзиях. Она заслуживает большего, чем жалкое существование в вымышленном мире, построенном на страхе перед болью.       Малфой снова откинулся на спинку стула и вздохнул.       — Как же всё это отвратительно. Мы ломаем чужую жизнь ради того, чтобы восстановить справедливость, но даже не можем быть уверены, что от этого кому-то станет лучше.       Снейп поднял стакан, будто собирался произнести тост.       — Добро пожаловать в жизнь, Драко. Мы только инструмент. Решения за неё принимает она сама.       Они чокнулись: виски в одном стакане, джин в другом. И в этом глухом звоне, полном горькой иронии, уже звучало не только понимание их собственной роли, но и признание того, что мир никогда не бывает чёрно-белым.

***

      Сириус быстрым шагом пробирался по дождливому Лондону, и капли стекали по его лицу, будто пытались смыть остатки его нерешительности. Он даже не замечал, как холодный осенний дождь пропитывал его одежду насквозь, словно пытаясь пробраться и внутрь, к тем уголкам души, которые он так старательно прятал от мира. Конечно, эти двое — его вечные "родственнички" — были правы. Гермиона должна всё вспомнить. Должна вернуть себе правду, как бы болезненна она ни была.       Но было одно "но".       Он не просто хотел вернуть ей воспоминания. Он хотел вернуть ей саму себя. Ту Гермиону, которая горела, словно пламя, не боялась бросить вызов самой тьме и, послав всё к черту, побеждала. Это странное желание было больше, чем просто благодарность. Да, она спасла ему жизнь, вырвала его из депрессии Азкабана, и уже одно это связывало их больше, чем десятки слов или обыденные чувства. Но теперь всё было сложнее.       Он испытывал к ней глубокую симпатию. Нет, даже больше — уважение. Но и этого было недостаточно, чтобы выразить, что творилось в его сердце. В нём бушевало странное, почти необъяснимое желание защитить её от боли, от этого нового мира, который она бессознательно выстроила себе в амнезии. Мир был фальшивым, как дешёвый спектакль: декорации выглядели реальными, но тронь — и вся иллюзия рухнет.       И вот здесь крылось сомнение.       Он знал, что правда — это путь к свободе. Но свобода почти всегда несёт за собой боль. Разве это не противоречие? Освобождая её разум, он должен был обрушить на неё груз воспоминаний, которые, возможно, были слишком тяжёлыми. Разве имел он право отнимать у неё это хрупкое, но спокойное существование ради того, чтобы вернуть ей всё — и хорошее, и плохое?       Лондон вокруг него жил своей жизнью, свет фонарей отражался в мокром асфальте, автомобили проносились мимо, оставляя за собой брызги. Этот город, такой шумный и живой, внезапно показался ему зеркалом самого мира. Каким бы огромным и многолюдным ни казался, он всё равно оставлял слишком много пустоты внутри каждого отдельного человека.       Сириус вдруг вспомнил слова, которые когда-то слышал в юности: "Чтобы понять себя, нужно погрузиться в бездну. Но не всякий выберется оттуда таким же." Он знал, что Гермионе придётся встретиться с её собственной бездной. И он боялся. Боялся за неё. И за себя тоже.       Что если её воспоминания изменят её навсегда? Что если, вернув ей прошлое, он потеряет ту частичку света, что сейчас теплилась в её улыбке?       Но философия, которой он сам жил, не оставляла ему выбора. Мир всегда был хаотичен, переменчив и жесток. Попытка уберечь кого-то от правды — это всего лишь ложь под другим именем. А ложь, как бы ни хотелось верить в её благие намерения, разъедала душу хуже, чем любое проклятие.       "Правда делает нас свободными," — думал Сириус, поворачивая за угол. И тут же его сердце холодело от осознания. — "Но свобода иногда слишком дорого стоит."       Он понимал: защищать Гермиону, продолжая скрывать правду, значило только лишать её права выбора. Воспоминания, пусть даже горькие, принадлежали ей, а не ему. Он был обязан помочь ей вернуть их, какой бы ценой это ни далось им обоим.       Дождь становился сильнее, пронизывая его насквозь, но Сириус лишь ускорил шаг.       Вместо этого он поднял лицо к небу, позволяя холодным каплям стекать по щекам. Это ощущение было болезненным и очищающим одновременно. Как жизнь, которая редко бывает справедливой, но, несмотря на всё, даёт шанс что-то изменить.       "Если ей придётся погрузиться в бездну, я пойду за ней. Даже если мне самому придётся потеряться."       И с этой мыслью он ускорил шаг, решительно направляясь к дому Гермионы.