Глава 10

                   Самир впервые за долгое время находился в добром уме и здравии свыше двух десятков часов. Псионический фон церебрала уже имел привычные, даже, почти незаметные импульсы, совсем изредка доставляющие неудобства. Более того, Самир обратил внимание на то, что псионический фон зерга стал очень схож с человеческим. Словно продолжение своего ПСИ теперь ощущалось в ПСИ зерга. Много позже, окончательно привыкнув к излучению церебрала, Самир понял, что не излучение зерга стало схожим с его, а наоборот. Имплантат зерга, находящийся в теле человека адаптировал человека к раздражителю, являющимся теперь ничем иным, как единым организмом. Самир становился все больше зергом и, соответственно, все меньше человеком.       Содержали его в каком-то закрытом от других заключенных месте. Окон и дверей в замкнутом помещении размерами два на два метра не было. Само помещение было выполнено из темного полимерного материала. Одна тусклая лампа на потолке едва освещала помещение. Температура была прохладной. Из одежды на Самире были только нижнее белье, потому было дискомфортно. Дрожь постоянно сотрясала его измученное тело. Как он заметил, разглядывая себя в полумраке, он сильно отощал. Но при этом сказать, что он был скелетом обтянутым кожей, было нельзя. Пусть руки и ноги были худыми, но они были жилистыми. Проводя по телу и конечностям, чувствовались мышечные узлы. Он не чувствовал себя умирающим, но далеким от хорошего, не говоря уже, от идеального, самочувствия. Помимо того, чтобы согреться, ему постоянно хотелось есть. Жутчайший голод одолевал его постоянно. Помимо того, чтобы набить желудок, он хотел еще и чувствовать пищу, ее вкус. В последнее время вместо еды, его обкалывали уколами и питали по средствам капельниц.       Самир был встревожен этой изоляцией. Но встревожен не самим ее фактом, а тем, перед чем она, по его мнению, должна была быть. Странные сны. Или память. Нет. Памятью подобное не могло быть, потому что он точно знал и помнил каждый год и месяц своей жизни, однако, необъяснимым образом, он знал, какой этап ожидает его после того, как изоляция будет завершена. Сердце его сжалось. В страхе, ужасе и тревоге он даже начал молиться, чтобы что-нибудь произошло с ним или еще как, лишь бы не случилось того, что предполагалась программой обучения фантомов. Самир не мог дать точного отчета своим мыслям, но он, нет, часть его – была уверена в том, что произойдет неминуемое столкновение, подобное тому, что произошло когда-то с Эндро Перском.       Раз за разом он прокручивал неизвестно откуда взявшиеся воспоминания в своей голове, приходя к единственному исходу. Пугающая неизбежность довлела над его существом каждое мгновение, порой настолько сильно, что его переставали волновать голод и окружающий холод.       Помимо сказанного выше, Самира напрягали еще некоторые вещи. Сознание его явно претерпевало урон. И сказывался он в виде расслоения. Прежде, когда он впадал в беспамятство, еще можно было придумать отговорки, сейчас же, когда наступила длительная пауза стабильности сознания и всплески нервной системы стали переходить в спокойную фазу, он явно заметил появление доселе неизвестных в своей голове мыслей. И они были не просто спонтанностью, выстреливающей словно озарение, а чем-то вполне спокойным, словно известным и осмысленным давно. Пугающе давно.       Самым нежданным и надоедливым стало постоянное напоминание в его голове о секторе Копрулу. Причем сначала было наличие только этого сектора дальних рубежей Конфедерации, но в дальнейшем сознание стало сужать данные, делая внезапный акцент на планете Драбмин, уничтоженной силами конфедерации несколько десятков лет назад и, по сути своей, никак не связанной с ним. Безусловно он уже жил во время того незабываемого инцидента, однако ему на тот момент было настолько мало лет, что едва вообще можно как-то связывать события минувших лет с ним. Однако они не только напоминали о себе в его голове, но и раз за разом расширялись событиями.       Если вначале подобное пугало и настораживало, то в дальнейшем в сознании Самира появлялся интерес. Адаптируясь к условиям содержания в лагере для тренировки фантомов, к ПСИ церебрала и прочим сопутствующим вещам, Дюран адекватно начинал расценивать происходящее, и чем дальше, тем серьезней, осмысленно приходил к выводам касаемо своего нервно-психологического состояния. Он понимал и принимал данный факт, и, пусть для него не было объективно качественного ответа, тем не менее, он был убежден, что подобное не сумасшествие, а именно вполне возможное явление. Особенно он укрепился в своем убеждении после встречи с Еленой Хас. Он не знал, что ей удалось узнать касаемо его состояния, однако он уловил тонкую нить, которая вела его к выходу из запутавшегося клубка событий и воспоминаний. В один из опытов, проводимых ей над ним, он это понял настолько отчетливо, что даже в псионическом фоне, уловившем своим имплантатом, определил подтверждение, после чего начал искать всевозможные варианты связаться с ней. Как не странно, именно после подтверждения некоторыми событиями в своих убеждениях, он начал более стойко переносить испытания в лагере, и сопутствующие им проблемы с сознанием.       Совсем редко Самир уже вспоминал о своих товарищах с МАР_САРА. Все как-то сильно переменилось и исказилось в последний незначительный промежуток его жизни. Все дальше уходило из памяти то время, когда он, несмотря на его фактическое заключение, чувствовал себя свободным. Даже не так, он был свободным. Зависел только от окружающих пределов планеты, живущей в разрез от общемировых законов Конфедерации. Он был в подчинении, но оно было настолько мизерным и стремящимся к его воле, что назвать его неволей не повернулся бы язык.       «Как, интересно, они там?» – мысленно задался вопросом Самир, вспомнив о своем отряде и об капитане «гончих» Джиме Райноре.       Редко вспоминая о боевых друзьях, Самир все отчетливее представлял себе картину, в которой изображалось два края, между которыми располагался непреодолимый обрыв. Охваченный туманом, остров его прошлого все больше терял очертания. И чем больше проходило времени, тем больше Самиру казалось, что когда-то пережитое им, было ничем иным, как выдуманным миром его уникального, пугающего сознания.       Когда он пытался вспомнить сколько прошло времени с тех самых пор, как он попал в лагерь, в его голове наступал сумбур, вызывающий тошноту и боль. Последний этап его жизни был настолько силен и по-своему ярок, что он невольно стирал из памяти все, что было прежде и, как это не парадоксально, все, кроме созданного его сознанием, но не из его реальной жизни.       Самир долго размышлял и креп мыслью. А точнее креп целью. Постепенно, не сразу, но все же, он приходил к умозаключению, что надо искать смысл. Смысл становился его путеводной звездой. Становился силой и необходимым оправданием его нынешнего существования. Не навязанная извне цель, насильственная и бескомпромиссная, а осознанная. Цель, благодаря которой он мог еще оставаться человеком.       Из неоткуда взялась сила. Пришла стойкость. Пришла уверенность. Причем уверенность настоящая. Если и с иллюзией, так как исключить подобного было невозможно, то не с абсолютной, а лишь с малой ее примесью.       У Самира просыпался не только интерес, а азарт. Самый настоящий азарт, окаймленный неподдельной страстью. Он вдруг осознал, особенно после сражений с голыми руками против зерлингов, что, если сильно чего-то захотеть – обязательно добьешься этого. Нет ничего невозможного, когда есть невозможное желание достичь подобного. И после долгих размышлений он понимал, что подобное можно достичь не без некоторых жертв. В каких-то случаях не без ощутимых жертв. Он прислушивался к своему сознанию, ожидая завершающего этапа своего становления фантомом. И он должен был случиться уже скоро. Сразу же после того, как засов в его камере щелкнет, отперев тяжелую дверь. И он не просто догадывался, он знал, что, а точнее, кто его будет ожидать по ту сторону. Он знал, что выйти живым после этого испытания из них двоих сможет только один. И этот единственный должен был быть он – Самир Дюран, никак не иначе. Ведь, если подводить итогом его возможного поражения, значит весь пройденный путь был проделан напрасно, а с подобным смириться его существо не могло. Не могло ни существо Самира, ни того, кем был некто неизвестный, живущий глубоко в его подсознании.       И этот час настал. Двери отворились. Под хорошо вооруженным конвоем Самира провели в один из секторов лагеря. Был он уже более комфортен с хорошим освещением и температурой. Ему выдали специальную боевую форму призрака, но без шлема. Оставили снова одного. Дали времени одеться, настроиться на заключительный этап. Из оружия выдали только миритовый меч. Ничего не объясняли. Все шло своим, неизбежным чередом. На уровне подсознания, совершенно точно, Самир знал каждое последующее событие, ожидающее его.       Он держал в руках вложенный в ножны меч, вначале понимая, что совершенно отвык от его веса и формы. От этого неуловимого для обычного человека духа у Самира пошли по телу мурашки. Одной рукой он поддерживал меч за ножны, а второй сжимал рукоятку, чувствуя легкие покалывания, проходящие от кончиков пальцев до ладоней. Время погодя, Самир почувствовал, что способен разжечь силу этого орудия. Несмотря на усталость и изможденность, он все равно, оставался смертоносным убийцей. Он не торопил время. Понимая всю серьезность ситуации и невозможность вернуть все назад, Самир впитывал каждую секунду окружающего себя покоя, пытаясь осмыслить грядущее, и по возможности, найти ему объяснение.       Вспомнил он и о майоре Трасте. Теперь уже он был уверен в том, что этот человек не просто был осведомлен касаемо всего, что их ожидало, а, как минимум, проходил подобные процедуры. Самира не оставляли мысли на счет этого таинственного человека. Он ломал голову, пытаясь хоть чуть-чуть, приблизиться в догадках, чтобы определить цель того. Что же могло крыться в подноготной человека, какой волей надо было обладать, или преданностью своим начальникам, чтобы вновь рискнуть пройти весь тот ужас, который царил здесь. Как можно обладать настолько крепким духом, чтобы так непоколебимо глядеть в глаза смерти, заигрывать с ней, но никак ей не сдаваться. И главное: у кого в подчинении он был, и какая истинная цель заставляла его действовать. Однозначно, и это ощущалось на уровне подсознания, Брикс Траст был против всего того, что происходило на темной луне. В его глазах и, пусть сдерживающейся реакции, все равно читалось ненависть и ярость ко всему происходящему. Самир кожей ощущал, вспоминая некоторые моменты, проведенные вместе, как Траст желает пустить кровь всем тем, кто находился здесь. Особенно ненавидел ученых, их холодные и расчетливые сознания и души.       Самир размышлял долго о Бриксе Трасте, в итоге задавшись вопросом: кто же будет его оппонент в последнем испытании? Брикс ни разу за все то время, которое удалось запечатлеть Самиру ни проявлял ни к кому ни заботы ни сострадания. Держался особняком. Был исключительно сам по себе, что не могло заставить войти в замешательство ученых в определении дальнейшей программы подготовки для него. Брикс был крайне загадочной и скрытой личностью. Но личностью, строго идущей по заранее выверенной и определенной схеме к цели, которая, видимо, из всех участвующих была у него единственного. Была у него задолго до того, как произошло сражение у плато Кураякса на планете Тарсонис.       «А ведь кто бы мог подумать, что все придет к этому?» – подумал Самир, вспоминая, как сидел в окопах на дальних рубежах защиты армий в дни последнего своего сражения за Конфедерацию. Как много порой происходит после определенных с виду неприметных, второстепенных с первого взгляда событий. И как много неприметных с виду событий подводит к тому или иному весьма грандиозному свершению, в корне меняющему жизнь.       Но потом Самир поразмыслил еще немного и уже пересмотрел прошлую точку зрения. Широко раскрыв глаза, он поднял их к освещению, поняв вдруг истину, что именно те самые события, и значимые, и незначимые, раздельные или совмещенные – не важно, ведь все они строили его жизнь, не он был создателем их, а они были создателями его. Неизбежность диктовала свои правила. Она была превыше человеческого существа, и именно она играла ключевую роль в жизни всех и каждого по отдельности.       Двери распахнулись. Несколько вооруженных в военных в касках, вошли вовнутрь. Лидер показал рукой на дверь. Как заметил Самир, люди были напряжены. То и дело они нервно подносили пальцы к куркам своих автоматов, постоянно, пусть бегло, но все-таки, держа призрака под прицелами. Самир глубоко вздохнул, отложив ножны в сторону. Активировав силу своего имплантата, он тут же окутал всех присутствующих своими ПСИ, сразу определив, что все военные были обычными людьми. Энергетически проникнув в каждого из присутствующих, он моментально оценил степень подготовки солдат, их силу, вес, реакцию. Столь чуткие чувства несколько насторожили Самира. Прежде он не обладал подобными умениями. Были некоторые похожие возможности, но не столь явные. И он понимал, что это не заблуждение. Он явно и точно чувствует каждый живой организм и его способности. Более того, Самир только представил возможность атаки на них, как что-то внутри, словно видя будущее, на клеточном уровне, описало ему все то, что должно случиться.       Самир медлил, осмысляя свои новые, пугающие способности. Он бегло взглянул на лидера военных, потом, уже по средствам имплантата на остальных, поняв, что если он сейчас решится, то в мгновение ока этим самым мечом, что был у него в руках, даже не вытаскивая из ножен, сможет уничтожить всех, находящихся в помещении. Уничтожить так быстро и легко, что они даже осознать не успеют. Самир даже на мгновение призадумался о побеге, но здравый смысл, все-таки преобладал, и он понимал, что все это также часть подготовки. Он, как прочие выжившие – уникальный инструмент, на который было потрачено множество времени и средств. Не дадут ему так просто отсюда сбежать.       Молча Самир последовал на выход. Интуитивно по коридорам он шел впереди своего конвоя. Считывая информацию с их существ, он не блуждал по коридорам, а шел именно туда, куда и надо было идти. Это и удивляло Самира, и – нет. Он понимал, что после всего пережитого, изменения как физические, так и ментальные были неизбежны. Естественно, для него – прежде всего солдата – необъяснимыми, но свершившимися, как факт.       Пройдя несколько коридоров, он остановился перед механической дверью. Обернувшись на солдат, Самир медлил. Держа автоматы на изготовке, солдаты не спешили. Их лидер, шедший впереди, кивнул Самиру, давая знать, что пора...       Самир повернулся к двери. Справа виднелся сенсорный дисплей, на котором отражался силуэт руки. Тяжело вздохнув он прижал свою ладонь, после чего на экране дисплея прошла полоса идентификации, загорелся зеленый цвет, а после уже откуда-то сверху прозвучал сигнал. Двери раздвинулись. По ту сторону Самира приветствовала тьма, где чуть вдали виднелся светлый прямоугольник, внутри которого стояла тень.       Самир сделал шаг вперед. Только он вошел вовнутрь двери закрылись. То же самое произошло и с тем, кто был напротив него. Сначала все погрузилось во мрак, но спустя мгновение зажглось освещение. Призраки вначале пощурились, но потом, округлив глаза, замерли, всматриваясь друг на друга.       – Самир? Брат, это ты? – словно не верил своим глазам, спросил визави.       – Да, Джефф, это я, – с грустью в голосе ответил Самир.       Они стояли напротив друг друга в округлом, напоминающим ринг помещении. Кроме двух входов (или выходов), зеркальных стен и потолка, покрытия, похожего на татами, ничего не было. У обоих в руках было холодное оружие, запрятанное в ножны.       – Слушай, брат, чего они хотят от нас теперь? – несколько испуганно, но по глазам было видно, что понимающе, спросил Джефф.       Самир ничего не ответил, продолжая грустно смотреть на своего друга.       – Какой смысл? Зачем нужна вся эта чертовщина?!       Но Самир снова отвечал молчанием. В его сознании бушевала буря. Он пытался до последнего осознать происходящее, но что-то внутри тихо нашептывало ему, что не надо торопиться. Ответы придут. И придут на все вопросы. Надо просто обождать. Но, чтобы обождать – прежде всего необходимо выжить. А чтобы выжить есть только один путь. И этот путь, пусть не был по нраву Самиру, но был неизбежен.       – Прости, друг, – чувствуя в горле спазм, сказал Самир, правой рукой касаясь рукоятки миритового меча.       – Ты, в самом деле, решаешься на это!? – не верил своим глазам Джефф.       – У нас нет иного выхода. Если мы не решимся, нас обоих убьют…       – Да к черту! Давай позволим им это сделать! Пусть выкусят! – несколько вдохновленно ответил Джефф, показывая мимикой лица, что готов и ждет поддержки от друга.       – Нельзя, Джефф… – категорично вдруг ответил Самир, опуская глаза в пол.       – Почему? В чем проблема!?       – В том, что я не могу оставить все на этом…       – На чем «на этом»?       – На этой недосказанности… – выдохнул тяжело Самир, чувствуя, как у него внутри словно нечто демоническое сидит и усмехается. Это было ужасно, но он буквально слышал смех у себя в голове.       – На какой недосказанности!? Ты о чем говоришь!?       – Ты не поймешь, друг… Не поймешь…       – Да к черту! Ну их всех и эту недосказанность!       – Не могу! – жмуря глаза, ответил Самир, вдруг скорчив лицо так, словно его тело охватила невыносимая боль.       – Что они с тобой сделали, друг!? Как они смогли настроить тебя на такое!? Где твоя воля!?       – Это не они, друг… Не они… И именно моя воля, из последних сил сдерживает мое истинное существо, чтобы не убить тебя сразу!       – Что!?       – Пожалуйста… Пожалуйста, друг, окажи сопротивление изо всех сил, какие у тебя только есть. Я никогда не прощу себя за это, но у меня нет иного пути… – сказал последние слова своему другу Самир, выхватывая из ножен меч и мгновенно его зажигая своей силой ПСИ.              – Неважно себя чувствуешь? – спросил Кираме Сайто Елену Хас, видя ее бледный вид.       – Да так… – не спешила отвечать рыжеволосая девушка, наблюдая по мониторам за последним испытанием будущих фантомов. – Вспомнила кое-что из прошлого…       – И я тоже, – с некоторой печалью ответил Сайто. – Пусть это было уже давно, но в памяти, как будто вчера…       – Та самая незабываемая черта, после которой каждый из нас потерял душу…       – При этом, отняв другую… – произнес Сайто, холодно глядя своими узкими глазами на видеоизображения.       – Чтобы в последующем спасти миллиарды других! – вдруг вмешался Сидек Рьвью, подходя к Елене и Кираме. – У вас проснулась жалость к этому материалу? Глупо! Тем более глупо, пройдя самим все это. Или… – Сидек посмотрел на Елену, а потом на Кираме, после чего усмехнулся. – Все ясно! Вы себя жалеете! Уф! Я уж подумал неладное!       – Я вижу, ты вне себя от счастья! – огрызнулась Елена, сверкнув взором.       – Конечно! – не скрывал радости молодой начальник. – Мы уложились впритык! Верховный будет доволен!       – Ратуешь за адмирала? Или за то, что теперь тебя не привлекут главным действующим лицом на Чаар?       – И это тоже, – выдохнул с улыбкой Сидек, – однако, даже не принимая непосредственного участия в том, что заготовлено им, я так или иначе, все равно буду одним из главных действующих лиц в этой миссии. Но после некоторой командировки к нашим друзьям с Доминиона!       – Тебя отзывают отсюда?       – Да, Родина зовет…       – Повезло! – огрызнулся Сайто.       – Отнюдь… – несколько вдруг задумчиво ответил Сидек, изменивший вид словно что-то забыл. – Мне предстоит не простая миссия и выполнить ее надо будет прежде, чем армия ступит на земли Чаара.       Елена насторожилась, ровно, как и Кираме.       – Что может быть важнее? – спросила девушка, пытаясь хоть как-то приблизиться к разгадке той интриги, которая вышла наружу со словами молодого агента.       – Может, друзья, может… – ответил спешно Сидек, уже с безразличием глядя на происходящее по ту сторону экранов мониторов.       Елена и Кираме переглянулись. Что-то ушло из их виду. И как им обоим показалось: что-то очень ценное и важное.       Профессор Тверко находился у себя в отдельном корпусе с научными сотрудниками приближенного состава. В его руки стекалась не только информация текущих дел, но и вся их подноготная. Анализы, графики, буквы и цифры различной шифровки приходили на его компьютеры, и которые он необычайно легко прочитывал, понимая всю самую глубокую суть. Не забывая комментировать и давать советы на некоторые корректировки по ходу работы.       Профессор был увлечен до страсти. Глаза его горели. Голова постоянно была в работе. Человечество стояло на пороге грандиозных свершений, и он считал себя важнейшим элементом этих свершений. Чувствовал, как его личность буквально проламывает гранит летописных скрижалей, крупно и необратимо вписывая себя и при всем при этом, стирая и уменьшая значимость всех тех, кто был и творил до.       Его не волновало ничего кроме грядущих свершений. При всем при этом он понимал и серьезность дел. Рассчитывал и оценивал риски, понимая, всю сложность и, в некотором роде, великую опасность для всего живого. Однако наука и ее рост, этот титанический проделанный столетиями труд, начавшийся бог весть кем и когда, считавшийся когда-то бредом, сказочной теорией, сегодня обретал черты, материальность. Труд набирал силу, смысл и логическое завершение, последним паззлом которого был он – профессор Михаил Тверко. Пути назад, как собственно, и остановки, не было и не могло уже быть. А если учитывать тот факт, что профессор Тверко был глубоко убежденной личностью в цикличность мироздания, то для него был вполне нормальный и приемлемый возможный исход всей работы, как конец всему. Апокалипсис он не исключал и был готов, уповая на более лучшие времена, которые просто не могли не прийти в последствие. Такое мировоззрение пугало с одной стороны его окружение, но с другой – вдохновляло. Ведь именно, когда тебя ничего не держит, когда ты не чувствуешь рамок, да и когда их просто нет, когда ты открыт Вселенной всей хладнокровностью разума и полной слепотой чувств кроме чувства эгоизма, тебе по силам добраться пусть не до бескрайних небес, но хотя бы, до дьявольских глубин. Глубин сравнимых с адом.