Глава 12. Философские размышления

      Гермиона и Малфой вернулись в Департамент. Прошло полдня, расследование только набирало обороты, но обоим казалось, что они пытаются сдвинуть с места гору, которая стояла там веками и ещё столько же ещё простоит. Драко поймал себя на том, что считает шаги по коридору. Эта привычка была старой, почти забытой. Когда-то он делал так в поместье, возвращаясь в спальню после очередного разговора, которой нельзя было назвать ни ссорой, ни примирением.       В голове жужжало слишком много мыслей. Перед глазами стоял вишнёвый пирог, который он не заказывал. Пончики, сахарные булочки, варенье, которым так любила угощать Скорпиуса Уизлетта, лучший шерри, подаренный на праздники Сириусом, сакура в саду в Поттеров, — неуместная, но упрямо цветущая на зло британской погоде. Не нужно было долго раздумывать, выбирая подарок для Грейнджер. Она отдавала предпочтение вишне. И этот факт не смог ускользнуть от цепкого ума Малфоя. Покопавшись в памяти, он вспомнил, что сакура в японской культуре символизирует красоту и быстротечность жизни. И его пронзила неожиданная догадка: Крам. Как знать, может у его бабушки был не только яблоневый сад, но и вишнёвый.       А Грейнджер, когда устаёт играть роль Бешеной Фурии, пытается таким образом найти для себя утешение. Малфой на миг остановился и сжал пальцами переносицу. Слишком много параллелей в их поведении он уже замечал, а это был только первый рабочий день. И уж не сам ли он разговаривал с портретом жены, когда становилось слишком невыносимо?       Он помнил, как Астория пела. Едва слышно, сливаясь с тишиной голосами древних колыбельных. Когда Скорпиус не мог уснуть, когда дом был слишком большим, а ночь — слишком длинной. Тогда он впервые понял, что магия может быть не приказом, а просьбой. И что просьбы иногда работают гораздо лучше.       Он привык к другому укладу. К чётким протоколам. К тому, что если ты сделал всё правильно, результат будет воспроизводим. Астория всегда смеялась над этим. Говорила, что он строит мир, в котором нет места сбоям, потому что слишком хорошо знает, что бывает, когда они случаются.       Обе женщины выбивались из чёткой структуры взглядов, которые он сам себе создал. Жена, твёрдо решившая жить вопреки идеологии предков и идти до конца. И Гермиона, которая казалась неприступной и ничего не чувствующей, но с каждым часом доказывала обратное. Малфой не понимал, почему так происходит. И это задевало.       Внезапно захотелось догнать Грейнджер, которая уже ушла в сторону лаборатории, чтобы проверить зелья, и предложить ей просто поговорить. Без масок и условностей. Но Малфой тут же красочно представил, как он будет выглядеть в её глазах и отмёл эту идею, как бессмысленную.       Его ждал предварительный рапорт и мозговой штурм с Поттером и Уизли. А философия хороша для предрассветных бдений на кухне, когда сизый дым струится в открытое окно и хочется выть на луну.       Но никак не для понедельника.

***

      Гермиона же, в свою очередь, действительно решила проверить основу для Кроветворного и хотя бы на час скрыться от чужого внимания и странных взглядов, которыми одаривал её Малфой. Она бы не слукавила сейчас, признав, что привыкла быть той, кто обычно видит и причинно-следственные связи, и читает между строк ещё до того, как собеседник закончит фразу.       Драко уже выбивался из её системы сводов и правил. Она плохо его знала, несмотря на то, что они много и часто пересекались в общей компании. И она часто водила Скорпиуса в зоопарки и музеи вместе с остальными детьми. Его сына, как раз, Грейнджер понимала куда лучше. Сам же Малфой… подарил ей ночную фиалку на прошлый Йоль, а она ему — золотой список маггловской классики, когда он пожаловался, что волшебники исчерпали свой запас вдохновения ещё на «Сказках Барда Биддля». Словом, между ними царило что-то сродни взаимной вежливой сдержанности, не более.       Грейнджер знала, что она переживает свою утрату. Малфой — свою. Они с Виктором были на похоронах. Гермиона с кривой усмешкой вспомнила, как разгоняла тогда журналистов, желающих выжать сенсацию из чужого горя. И благодарный кивок посеревшего лицом, изнурённого Малфоя. Но на этом, пожалуй, всё. Потом они с мужем вернулись в Бостон, а друзья остались в Британии.       Гермиона покачала медный котёл, проверяя текучесть базы, удовлетворенно хмыкнула и добавила в зелье настойку крапивы. Мысли были где-то не здесь. В такие моменты, когда она с головой погружалась в работу, сознание уводило её в прошлое. И она ему позволяла.       Невозможно было целыми днями держать щиты Окклюменции возведёнными, это могло плохо закончиться.       «Берегите мозги, миссис Крам», — любил повторять профессор Сноу из Бостона, который и обучал её Окклюменции. «Вы же не хотите ненароком схлопотать деменцию».       И Гермиона следовала его советам, как и всем авторитетам в своей жизни до этого. Возможно, руководство бостонского Аврората и не было напрямую виновато в смерти Виктора, но именно они до последнего тянули с разрешением для допуска первого уровня для Гермионы. Она тогда не успела всего на полчаса. И после трагедии отказалась слепо верить авторитетам.       Она вновь и вновь вспоминала Виктора.       Как он смеялся над её схемами, над попытками всё разложить по уровням и подпунктам. Как говорил, что магия всегда на шаг впереди формул, потому что она начинается там, где заканчивается контроль.       Тогда ей казалось, что это романтизация. Сейчас — что, возможно, её муж был прав. Не всё вписывалось в структуру и логику, самое страшное начиналось тогда, когда сердце брало контроль над ситуацией.       Взять, к примеру, её. Она вернулась в Британию, когда в Бостоне стало совсем невыносимо. Расследование гибели Виктора свернули, выжившим ребятам из его команды вручили ордена и благодарности, а её отчаянные попытки выйти на подпольных зельеваров пресекли и списали провальную операцию на несчастный случай. Грейнджер вежливо посоветовали не совать свой нос, куда не просят, и так же безразлично подписали рапорт о переводе в Англию. Кто там кого покрывал, теперь не имело никакого значения. А вернувшись домой, Гермиона решила повременить с полевой практикой и продолжила дело мужа, всерьёз занявшись зельями.       Она думала, что станет легче, а в итоге променяла один опустевший дом на другой.       И впервые за долгое время поймала себя на мысли, что боится не одиночества.       А того, что кто-то начинает видеть её по-настоящему.

***

      Гарри и Рон, в отличие от остальных, не любили предаваться философским размышлениям и предпочитали меланхолии действие. Разговоры о смыслах, мотивах и природе зла они оставляли на потом — если вообще оставляли. Сейчас им нужно было работать.       Дойдя до Департамента, они без лишних слов разделились, договорившись встретиться в конференц-зале через час или полтора и свести всё, что удастся накопать. Гарри направился в лабораторию криминалистики. Рон — в свою святую святых, кабинет артефакторики, где его ждали саламандры, образцы почвы и несколько гипотез, давно требовавших проверки.       Лаборатория криминалистики встретила Гарри привычным стерильным холодом. Здесь всегда пахло очищающими чарами, озоном и чем-то неуловимо металлическим, словно никакие следы невозможно было уничтожить полностью. Годы практики подтверждали это ощущение снова и снова: магия, как и насилие, всегда оставляла отпечатки — вопрос был лишь в том, умел ли ты их читать.       Ещё со времён Хогвартса Гарри никогда не отличался идеальным порядком. Зато в его рукотворном хаосе у всего было своё место и назначение.       «Так думается легче», — оправдывался он, когда Гермиона в очередной раз читала ему нотацию, и продолжал в том же духе.       Вот и сейчас, скинув запылённую куртку и закатав рукава, он прошёл к рабочему столу и быстро окинул его взглядом. Поверхность была завалена папками, кристаллами памяти, маггловскими перчатками, диагностическими линзами и старым блокнотом с растрёпанными краями. На стене висела доска с наспех набросанными схемами: потоки магии, зоны искажения, временные пики. Для постороннего — беспорядок. Для Гарри — самая надёжная карта.       Он активировал защитный купол, достал контейнер с фантомными остатками и осторожно установил его в центр стола. Полупрозрачная масса слабо мерцала, будто до конца не решила, существует ли она ещё или уже нет.       — Что ж, посмотрим, — пробормотал Гарри, надевая очки-сканеры.       Палочка привычно легла в руку. Он начал с базового: фиксация формы, плотности, остаточной структуры. Пространство вокруг объекта дрогнуло — едва заметно, но достаточно, чтобы Гарри нахмурился.       — Не чисто, — тихо сказал он сам себе.       Он сменил заклинание, подключил маггловский анализатор колебаний и наложил поверх диагностическую сетку. Цифры и символы побежали по стеклянной панели, наслаиваясь друг на друга.       Это не было обычное разрушение. Не проклятие. Не ритуал в классическом понимании. Что-то вмешалось в саму ткань пространства, оставив следы, похожие на микротрещины после сильного давления.       Гарри прикусил губу, мысленно перебирая варианты и поочерёдно их отбрасывая. Заклинания подавления. Заклятия разрыва. Контакт с нестабильным артефактом.       — Слишком аккуратно, — пробормотал он. — И слишком грязно одновременно. Не тёмная магия в привычном смысле… но и явно не светлая.       Он сделал пометку в блокноте, потом ещё одну. Гарри работал быстро, но без суеты. Он умел держать в голове общую картину и одновременно выхватывать детали, которые другие упускали. Где-то между интуицией и холодным расчётом.       Это напоминало работу врача на вскрытии, когда диагноз складывается не из одного симптома, а из десятка мелочей, каждая из которых по отдельности ничего не значит.

***

      Рон распахнул дверь своего кабинета настежь, пытаясь протиснуть внутрь все образцы сразу, и широко улыбнулся. Он действительно вернулся домой.       Здесь пахло землёй, травами, старым деревом и чем-то подгоревшим — следствием неудачного эксперимента на прошлой неделе. На подоконнике стоял всё тот же кактус, рядом — семейная фотография. Полки ломились от книг, амулетов и контейнеров с образцами, подписанными его размашистым почерком.       Рон повесил куртку на крючок за дверью, надел защитный фартук и первым делом подошёл к вольеру с саламандрами. Маленькие огненные ящерицы лениво шевелились, испуская мягкое тепло. Одна из них чихнула искрой.       — Спокойно, ребята, — пробормотал он. — Сейчас будем разбираться.       Он аккуратно перенёс одного зверька в круг для наблюдений, активировал защитные чары и разложил вокруг образцы почвы, привезённые из Оксфордшира. Земля выглядела совершенно обычной, но Рон слишком хорошо знал, насколько обманчиво такое спокойствие.       Он начал с простого — реакции на присутствие. Саламандра насторожилась, хвост вспыхнул ярче.       — Ага, — протянул Рон. — Значит, что-то тут всё-таки есть.       Он наложил последовательность диагностических чар, фиксируя температуру, магический отклик и поведение существа. Записи ложились в журнал быстро и чётко. Рон не любил долгие теоретические выкладки, зато прекрасно чувствовал артефакты и всё, что выходило за рамки нормы.       Когда саламандра внезапно попыталась зарыться в почву, он резко выпрямился.       — Вот это уже интересно.       Рон сменил угол наблюдения, добавил стабилизирующее поле и повторил эксперимент с другим образцом. Результат оказался тем же.       — Не огонь, — пробормотал он, глядя на записи. — И не земля. Что-то промежуточное… плазма?       Он почесал затылок. Это не походило ни на один известный ему случай. И именно такие моменты он любил больше всего — когда старые классификации начинали трещать по швам. Рон аккуратно вернул саламандру в вольер и сделал пометку крупными буквами: «ИСКАЖЕНИЕ. ПРОВЕРИТЬ С ГАРРИ».       Он взглянул на часы и усмехнулся.       — Ну что ж, — сообщил он пустому кабинету. — Похоже, у нас намечается интересный разговор.       Через час или полтора им всем действительно будет что обсудить.