Глава 30. Бойкот с Того света

      Раннее-раннее утро в квартире Гермионы Грейнджер было таким тихим, что казалось, будто сам Лондон объявил миру бойкот и решил торжественно проспать до обеда. За окнами лишь начинал сереть рассвет, снег на подоконнике лежал плотным белым одеялом, и даже вечно бодрствующий Крукшанкс досматривал свои кошачьи сны, свернувшись клубком в кресле.       Гермиона однако не могла похвастаться подобной беспечностью. Её мучила бессонница. Полночи она бродила по дому, смотрела в окно, выпила три чашки чая, и в конечном итоге расставила все свои книги по цветам и размерам и вымыла кухню. С удовлетворенным видом она зажгла в комнате свечи и устроилась в кресле — дочитывать любовный роман, подсунутый Джинни. Её мучили мысли, которые она не решалась озвучить, хотя умом давно понимала, что время пришло. А недавний романтический вечер в очередной раз подтвердил, что не только она нашла в себе смелость двигаться дальше.       Сейчас же Гермиона стояла на коврике для йоги в пижаме — той самой, старой, растянутой, с полярными совами — и пыталась дышать. Глубокий вдох. Медленный выдох. Собака мордой вниз. Как там любила говорить Лаванда? «Продыши свои тревоги, девочка!» Легче пока не становилось. Три вдоха. Переход в позу воина.       Воин смотрел на неё из позолоченной рамки на стене и явно не одобрял подобной стагнации. Он вообще не любил сидеть на месте — хоть при жизни, хоть после неё. Почему-то Гермиона была уверена, что Виктор и по ту сторону нашёл себе занятие по душе и принялся спасать, помогать и наставлять всех на путь истинный.       — Не одобряешь, — вздохнула Гермиона, не открывая глаз.       Портрет молчал. Но молчал он очень выразительно. Руки, скрещённые на груди. Хмурый взгляд из-под тяжёлых бровей. Нога, которая, кажется, отбивала нетерпеливый ритм прямо на изображении.       — Я не начинаю, — ответила она собственным мыслям, потому что разговаривать с умершим мужем вслух было уже слишком даже для неё. — Я просто... слишком много думаю.       Виктор фыркнул. Без звука, но очень отчётливо.       — Прекрати.       Виктор демонстративно отвернулся к окну.       — Ты издеваешься? — Гермиона открыла глаза и уставилась на него. — Ты реально обиделся?       Портрет молчал, но в его позе читалось: «Я не обиделся. Я просто разочарован».       — Отлично, — пробормотала она и перешла в позу треугольника. — Просто замечательно. Мой мёртвый муж объявил мне бойкот, потому что я недостаточно быстро влюбилась в другого человека. Это новый уровень абсурда даже по моим меркам.       Она попыталась сделать ещё один вдох, но дыхание сбилось.       Вместо концентрации в голову лезло всё сразу: тот вечер, его рука на её щеке, поцелуй — лёгкий, почти невесомый, но такой, что до сих пор отзывался теплом в груди. И кольцо. Его кольцо на пальце, когда он смотрел на неё. И её кольцо. Тяжёлое, привычное, такое родное.       Гермиона машинально коснулась пальцами обручального кольца. Кажется, единственного, что осталось ей от Виктора.       — Я не знаю, что делать, Вик, серьёзно, — сказала она тихо, уже не скрывая, что обращается к портрету. — Я не знаю, имею ли я право...       Портрет резко повернулся.       Виктор смотрел на неё в упор. Взгляд был тяжёлым, но не злым. Скорее — усталым. Таким взглядом смотрят на человека, который уже в сотый раз задаёт один и тот же вопрос, хотя ответ давно известен.       Он медленно, очень медленно, показал рукой на неё. Потом на дверь. Потом снова скрестил руки на груди.       — Ты хочешь сказать, что я должна... — начала Гермиона.       Портрет закатил глаза. Буквально. Виктор Крам, грозный аврор, гроза всего Бостона, закатил глаза так выразительно, что это было видно даже сквозь неясный фон колдографии.       А потом он просто... ушёл.       Не в другую комнату, нет. Не на другую колдографию, коих до сих пор было множество в квартире Гермионы. Он развернулся и скрылся за рамкой, оставив после себя только пустой пейзаж с морскими волнами.       Гермиона уставилась на пустоту.       — Ты серьёзно?       Тишина.       — Виктор!       Никто не ответил. Даже горы на заднем плане казались какими-то осуждающими.       Она простояла в позе воина ещё минуту, а потом сдалась. Села прямо на коврик, обхватила колени руками и уставилась в одну точку.       — Ладно, — сказала она пустоте. — Я поняла. Ты считаешь, что я медлю. Спасибо за поддержку.       Из-за рамки донёсся едва уловимый звук, похожий на удовлетворённое хмыканье.

***

      В доме Малфоев утро начиналось примерно с той же ноты абсурда.       Драко сидел за столом в своей уютной маленькой гостиной, где он любил пить кофе по утрам и наслаждаться тишиной, пока Скорпиус ещё спал. Сегодня всё было не столь однозначно. Новый детектив, тот самый, из подарка Гермионы, который он начал вечером накануне, совершенно ему не поддавался. И вовсе не потому, что был на французском, а он слишком давно не практиковался. Строчки наплывали одна на другую, смысл постоянно ускользал. Кофе горчил на языке.       Напротив него, в витиеватой серебряной рамке, стояла колдография Астории.       Она держала на руках маленького Скорпиуса. Он едва ли был старше трёх лет, с пухлыми щеками и восторженным взглядом следил за разноцветными бабочками. Сейчас на фото происходило что-то странное.       Астория не смотрела на Драко.       Она вообще на него не смотрела. Она стояла спиной, чуть склонив голову к сыну, и, кажется, что-то нашёптывала ему на ухо. Маленький Скорпиус на портрете хихикал и прятал лицо у мамы на плече.       — Тори, — позвал Драко.       Ноль реакции.       — Астория, я знаю, что ты там.       Она даже не шелохнулась. Но краем глаза Драко заметил, как Скорпиус на портрете показал ему язык. Его маленький, милый, абсолютно невоспитанный Скорпиус показал отцу язык и тут же спрятался обратно.       — Это уже слишком, — сказал Драко в пространство.       Астория медленно, очень медленно, повернула голову ровно настолько, чтобы он мог видеть её профиль. И замерла в этой позе — ледяное совершенство, воплощённое неодобрение. Идеальная жена аристократа.       — Я понял, — вздохнул Драко. — Ты считаешь, что я...       Она подняла одну бровь. Знакомым до боли жестом, которым когда-то доводила его до белого каления за секунду.       — ...что я слишком долго...       Бровь поднялась выше.       — ...что мне пора...       Астория на портрете вздохнула — так тяжело и выразительно, что это было слышно, кажется, во всей гостиной. Потом она развернулась, взяла маленького Скорпиуса за руку и повела его куда-то вглубь портрета, в туманную даль, где угадывались очертания их французского дома.       — Тори!       Она даже не обернулась.       Через секунду портрет опустел. Осталась только рамка, серебряная, тяжёлая, и пустой пейзаж за ней.       Драко уставился на пустоту и дрожащими пальцами сжал переносицу. Жена не проронила ни слова, но казалось, что его ударила молния, и он остался лежать посреди собственной гостиной нелепой горсткой пепла.       — Она ушла, — сказал он вслух. — Она просто взяла и ушла.       Из коридора донёсся сонный голос Скорпиуса:       — Пап, ты с кем разговариваешь?       — Ни с кем, сын. Просто... просто пью кофе.       — А почему тогда у мамы на колдографии никого нет?       Драко посмотрел на пустую рамку, потом на дверь, потом снова на рамку.       — Потому что твоя мама, кажется, объявила нам бойкот.       Скорпиус заглянул в комнату, почёсывая живот. Посмотрел на пустой пейзаж. Посмотрел на отца. И выдал фразу, достойную своего происхождения:       — Пап, а что ты такого натворил, что даже мёртвые от тебя уходят?       Драко открыл рот. Закрыл. Открыл снова.       — Иди завтракать, — только и нашёлся он.

***

      Драко искал её везде.       Он проверил лабораторию — пусто, только котлы тихо побулькивали, доваривая какую-то настойку. Заглянул в архив — никого, лишь бесконечные ряды папок и скучающий библиотекарь, который покачал головой. Поднялся в кабинет — стол Гермионы был аккуратно прибран, но сама она отсутствовала.       — Ты не видел Гермиону? — спросил он у пролетающего мимо Рона, который тащил огромную кипу бумаг.       — А? Не, не видел. — Рон остановился, нахмурился. — Слушай, Малфой, у тебя лицо такое... как будто ты смысл жизни потерял.       — Я ищу коллегу, Уизли. Исключительно по рабочим вопросам.       — Ага, — Рон закатил глаза с такой интонацией, будто слышал эту песню уже раз сто. — Конечно. Ну, если увижу твою «коллегу», скажу, что ты её ищешь. По рабочим вопросам.       Драко проводил его тяжёлым взглядом и направился к лифтам. Оставалось только одно место.       Теплицы.       Он нашёл её там, конечно же.       Министерские теплицы были её личным убежищем — Гермиона сама их обустраивала годами, превратив казённое помещение с бетонным полом в настоящий зелёный оазис. Здесь пахло влажной землёй и цветами, в углу журчал маленький фонтанчик, а по стеклянным стенам вились плющи, создавая иллюзию, что ты не в подземелье Министерства, а где-то в тропическом саду.       Свет был мягким, рассеянным — магические светильники имитировали солнечные лучи. На стеллажах рядами стояли горшки с самыми разными растениями: от скромных фиалок до экзотических орхидей, от полезных трав до ядовитых красавцев, которых она растила «для науки».       И посреди всего этого великолепия сидела Гермиона.       Она устроилась на низкой скамейке у стола, заваленного горшками, лейками и совками. Перед ней выстроилась целая армия фиалок — лиловых, розовых, белых, — которые она с завидным упорством пересаживала одну за другой.       Драко остановился в дверях и просто смотрел.       Она не заметила его. Пальцы, испачканные землёй, осторожно расправляли корни нового отростка. Губы шевелились — кажется, она разговаривала сама с собой. Или с фиалками. С ней никогда нельзя было сказать наверняка.       — Я так и знал, — сказал он негромко.       Она вздрогнула, подняла голову. На щеке остался грязный развод, в волосах затерялась травинка, взгляд — отсутствующий, как у человека, который полчаса назад ушёл в свои мысли и забыл оттуда вернуться.       — Драко? Ты чего здесь?       — Тебя ищу. Уже час.       — Час? — Она посмотрела на часы и округлила глаза. — Ой, я и не заметила.       — Конечно, — согласился он, подходя ближе. — Фиалки?       Она посмотрела на свои руки, потом на бесконечный ряд пересаженных горшков.       — Фиалки, — подтвердила она виновато. — Это всегда означает либо бессонную ночь, либо много мыслей, либо всё сразу. Сегодня, кажется, всё сразу.       — Я заметил. — Он присел рядом на корточки, рассматривая её работу. — Двадцать три горшка. Ты хорошо потрудилась.       — Двадцать семь, — поправила она. — Плюс три вон там, под столом.       — Двадцать семь, — повторил он с уважением. — Это серьёзный мыслительный процесс.       — Ага. — Она отложила совок и посмотрела на него. — У тебя тоже был тяжёлый разговор с прошлым?       — Можно и так сказать. — Он усмехнулся. — Астория ушла вглубь картины и забрала с собой маленького Скорпиуса. Мой собственный сын, обладающий идеальными манерами, кстати, показал мне язык.       Гермиона фыркнула.       — Виктор закатил глаза. Буквально. А потом просто исчез. — Она покачала головой. — Знаешь, когда я выходила замуж, я как-то не планировала, что мой муж будет манипулировать мной из загробного мира.       — Астория всегда говорила, что если я буду слишком долго думать, она вернётся и пнёт меня под зад. Я думал, она шутит.       — Не шутила?       — Судя по сегодняшнему утру — нет.       Они помолчали. Гермиона взяла очередной горшок, но пересаживать не стала — просто держала в руках, глядя на фиолетовые лепестки.       — Драко, — сказала она тихо, — нам правда пора что-то решать.       — Знаю.       — Я не могу так больше. Эти кольца... они как якоря. Тянут в прошлое.       — Знаю, — повторил он. — Мы слишком боимся, что всё снова рухнет.       Она посмотрела на него — и в её глазах было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.       — Сегодня вечером, — сказала она. — После работы. Мы идём в тот индийский ресторан. Помнишь, мы собирались ещё месяц назад?       — Помню. Ты говорила, что там лучший масала-чай в Лондоне.       — И наан с чесноком, от которого ты потом будешь пахнуть два дня.       — Я готов рискнуть.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда всё наконец становилось на свои места.       — Тогда договорились. В семь.       — В семь.       Он протянул руку и стряхнул землю с её щеки. Она замерла, но не отстранилась. Наоборот — чуть заметно подалась вперёд.       — Драко...       — Мы попробуем, — сказал он, хотя не был уверен ни в чем, кроме того, что сейчас, здесь, в этой тёплой стеклянной коробке, посреди фиалок и собственных сомнений, она была самым правильным, что случалось с ним за последние годы.       — Эй, народ!       Голос Рона ворвался в теплицу, как ураган, сметающий всё на своём пути. Дверь распахнулась, и сам Рон Уизли, красный, запыхавшийся, с развевающимися волосами, влетел внутрь, чуть не споткнувшись о порог.       — Вы здесь! Отлично! — Он рухнул на скамейку рядом с ними, даже не заметив, что они сидят подозрительно близко друг к другу. — Я больше никогда в жизни не пойду к Невыразимцам! Никогда! Пусть меня хоть увольняют, хоть в Азкабан сажают, хоть в тайгу ссылают — я туда ни ногой!       Гермиона и Драко только вздохнули. Идиллия была нарушена, но, кажется, оба понимали, что это только отсрочка, а не отмена.       — Что случилось, Рон? — спросила Гермиона, с трудом переключаясь с лирического лада на бытовой.       — Что стряслось? — вскричал в ответ Рон. — Ваше, между прочим, задание пытаюсь выполнить! Я на днях договорился о личной встрече с одним таким, звать Алджернон Биннс, по прозвищу Нимбус...       — Это еще почему? — заинтересовался Малфой.       — Потому что вечно витает в облаках, цитирует древние тексты и считает, что прямой ответ — это нарушение космического баланса, — очень похоже спародировал Рон и, заметив на краю стола термос с кофе, радостно потянулся за ним.       — И что с ним? — спросила Грейнджер.       — Это катастрофа! Он известен как самый лучший специалист Отдела Тайн, но я не знаю, какие вещества они все там принимают! Я ему: «Алджернон, мне нужны данные по родовой магии за последние пять лет!» А он мне: «Знание приходит к тому, кто умеет ждать, Рональд. Спешка порождает хаос, а хаос — мать всех ошибок». Я ему: «Мне отчёт к среде нужен, а не философский трактат!» А он: «Отчёт — лишь тень истины, а истина...» — Рон со стоном откинулся на спинку стула.       Драко и Гермиона обменялись понимающими взглядами.       — А вы чего лыбитесь? Я тут на грани нервного срыва, а у вас там... — он обвёл пальцем между ними, — это что вообще?       Грейнджер покраснела, Малфой невозмутимо забрал у Рона термос.       — Итак, каков твой план?       Рон почесал в затылке.       — План — проще пареной репы. Потащу тебя с собой. У меня не хватает терпения на всю эту чистокровную чушь, а ты — как раз по адресу.       — Рон, ты тоже чистокровный, — напомнила Гермиона.       — Я не говорю загадками и считаю, что с людьми надо по-человечески.       — Мальчики, если вам удастся что-то из него добыть, я вас расцелую!       Драко затормозил в дверях и вернулся обратно.       — Можешь начинать уже сейчас.       Рон заинтересованно наблюдал, как Гермиона, встав на цыпочки, чмокнула Малфоя в губы, после чего добавил:       — Я, конечно, не психолог, но тоже кое-что замечаю, потому, Малфой, обидишь её...       — ...и ты прикопаешь меня на заднем дворе? — закончил за него Драко, зажёвывая довольную улыбку.       — Схватываешь на лету! — ответил Рон и подошёл к Гермионе. Он сцапал её в объятья и прошептал так, чтобы никто не услышал: — На самом деле, я очень рад. Давно пора!       Когда за мужчинами закрылась дверь, Гермиона осмотрела теплицы и пробормотала в пустоту: «Великий Мерлин, и как бы я вообще жила без таких вот защитничков?» Ответом ей был ехидный смех духов ветра. А может, и не духов.

***

      Кабинет Алджернона Биннса напоминал пещеру древнего оракула, если бы оракул увлекался ещё и коллекционированием антиквариата. Свитки громоздились до потолка, астролябии всех размеров покрывали каждый свободный сантиметр поверхности, а в банках с мутной жидкостью плавало нечто, отдалённо напоминающее заспиртованные глаза.       В углу возвышались старинные часы — монументальное творение красного дерева с бронзовыми накладками, циферблатом, покрытым патиной, и тяжёлыми гирями, которые, кажется, помнили ещё королеву Викторию.       Сам Алджернон, тощий и длинный, в мантии, которая явно принадлежала кому-то более крупному, сидел за столом и помешивал ромашковый чай с выражением лица человека, постигающего тайны мироздания через расположение чаинок.       — Алджернон, — начал Драко без предисловий, — мне нужно знать, были ли в роду Блэквуд инвертированные ритуалы.       Алджернон поднял глаза. Очки сползли на кончик носа. Он окинул Малфоя долгим, оценивающим взглядом — таким обмениваются шахматисты перед партией.       — Блэквуд... — протянул он, и в голосе его появилась та особая, рейвенкловская тягучесть, с которой они обсуждали особо интригующие темы. — Чёрное дерево, что цветёт в полнолуние, но плоды его горьки. Вы знаете, мистер Малфой, что вяз и свет переплетаются в час, когда луна убывает?       Рон, стоявший за спиной Драко, шумно выдохнул.       — Опять двадцать пять, — пробормотал он. — Драко, он же опять...       Но Драко уже включился в игру. Он чуть склонил голову, принимая вызов, и на губах его заиграла та самая, чисто слизеринская полуулыбка.       — Вяз, Алджернон, — поправил он мягко, но с лёгким нажимом, — это не просто дерево. Это мост между мирами. А свет, если верить «Commentarii de Magicorum» тринадцатого века, в инвертированном виде становится не проводником, а ловушкой.       Глаза Алджернона блеснули узнаванием.       — «Commentarii»! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — Вы читали «Commentarii» в оригинале? На средневековой латыни? Там же такая вязь, такой стиль... большинство даже до второй главы не добираются, жалуются на головную боль.       — Моя матушка считала, что истинное образование требует жертв, — пожал плечами Драко. — Я добирался до четвёртой. Там, кажется, как раз описывалось нечто похожее на то, что мы ищем. Элинор Блэквуд? Вам знакомо это имя?       Рон переводил взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном корте.       — Вы сейчас о чём вообще? — не выдержал он. — Он сказал про вяз и свет, ты сказал про какую-то книжку, и вы уже чуть ли не в гости друг к другу собрались?       — Рональд, — Алджернон посмотрел на него с мягким превосходством, — знание не терпит суеты. Оно раскрывается лишь тому, кто умеет ждать и слушать.       — Я умею ждать! Я полдня у тебя проторчал!       — Полдня, — Алджернон вздохнул так, будто Рон признался в смертном грехе. — Что такое полдня в масштабах вечности?       — Мне бы отчёт к среде закончить в масштабах вечности! — рявкнул Рон.       Драко едва заметно качнул головой, призывая Рона к терпению, и снова повернулся к Алджернону.       — Вы упомянули свет и вяз. В контексте инверсии это может означать попытку не просто защитить, а... связать. Соединить то, что разорвано. Я прав?       Алджернон довольно прищурился. Слизеринец, умеющий говорить на языке намёков, вызывал у него куда больше симпатии, чем прямой как палка гриффиндорец.       — В «Хрониках угасших родов», том четырнадцатый, — сказал он медленно, — есть одна запись. О женщине, которая пыталась восстановить порванную нить. Она верила, что если правильно вышить узор и спеть нужную колыбельную, то можно...       Он замолчал, многозначительно глядя на Драко.       — То можно что? — не выдержал Рон.       — То можно заплатить цену, — закончил Алджернон. — И она заплатила. Исчезла. Между.       — Между чем?       — Между, Рональд. Это всё, что осталось в записях.       Алджернон поднялся и, шаркая тапками, подошёл к стеллажу. Порывшись, он извлёк тяжёлый фолиант в потёртом кожаном переплёте и с видимым усилием водрузил его на стол.       — «Блэквуд и их тень», — прочитал Драко. — Тот самый том?       — Тот самый. — Алджернон погладил обложку с почти отеческой нежностью. — Здесь есть всё. Рождения, смерти, браки, долги, проклятия и... попытки их обойти.       Рон уже потянулся к книге, но Алджернон ловко отодвинул её локтем.       — Не так быстро, молодой человек. Знание требует уважения. И... — он замялся, — иногда требует ответной любезности.       — Какой ещё любезности? — насторожился Рон.       Из угла раздался протяжный, надтреснутый бой — часы начали отбивать время. Но вместо мелодичного звона раздалось жалкое дребезжание, фальшивые ноты и финальный скрежет, от которого Рон поморщился.       Алджернон вздохнул с такой тоской, будто у него на глазах умирало любимое существо.       — Мой дед привёз их из Нормандии в 1898 году, — сказал он тихо. — Сто лет они ходили идеально. А теперь... Механик из Отдела говорит, нужен мастер по старинным механизмам. Таких почти не осталось.       Рон замер. В его глазах появился тот самый охотничий блеск, с каким он обычно разглядывал новые мётлы или волшебные артефакты.       — Дай-ка взглянуть, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, подошёл к часам.       Он открыл дверцу, заглянул внутрь, поцокал языком. Пара щелчков — и он извлёк какой-то хитрый механизм, повертел перед глазами.       — Ну так я и думал. Анкерный спуск разладился, пружина села, масло, конечно, никто сто лет не менял. — Он покосился на Алджернона. — Это же классика, 1870-е годы. Английская работа, между прочим, а не нормандская. Ваш дед, видать, купил их у лондонского мастера, просто привёз через Ла-Манш.       Алджернон посмотрел на Рона с выражением, которое раньше на его лице никто не видел. Это был не взгляд, обращённый на надоедливого посетителя. Это был взгляд на спасителя всего человечества.       — Вы... вы разбираетесь?       Рон пожал плечами с плохо скрываемой гордостью.       — Папа научил. У нас в Норе таких часов — полдюжины, все чиним по очереди. Я могу попробовать. Но нужно время и инструмент.       Пауза затянулась. Алджернон смотрел на часы, потом на Рона, потом снова на часы. В голове его, судя по выражению лица, происходила титаническая борьба между священным долгом хранителя тайн и не менее священным желанием вернуть голос семейной реликвии.       — Если вы, Рональд, — начал он медленно, и голос его впервые звучал без обычной загадочности, а почти по-человечески, — вернёте голос времени в этот дом... я, пожалуй, смогу найти для вас копию тех данных по Блэквудам. Тех, что в закрытом отделе. Тех, что... — он оглянулся на дверь и закончил шёпотом, — которые вам очень нужны.       Рон расплылся в улыбке до ушей.       — Договорились! — Он повернулся к Драко, сияя. — Я же говорил! С людьми надо по-человечески!       Драко, который всё это время наблюдал за сценой с выражением лица, достойным портрета в фамильной галерее Малфоев, позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.       — Блестяще, Уизли, — сказал он тоном, каким обычно хвалил новобранцев, чудом умудрившихся в последний момент не запороть важную операцию. — Кто бы мог подумать, что твой талант к артефакторике окажется стратегическим преимуществом.       — Это не просто артефакторика, — обиделся Рон, забирая фолиант. — Это высокое часовое искусство! И вообще, я только что добыл нам улику, пока вы тут любезничали на древних языках.       — Мы не любезничали, — поправил Драко, направляясь к выходу. — Мы обменивались концептами. Это, Уизли, называется интеллектуальная беседа.       — Ага, — фыркнул Рон. — Я называю это «полчаса выслушивать, как умные люди делают вид, что не понимают друг друга, чтобы потом сделать вид, что поняли». Давай уже отсюда, Малфой, пока он не предложил нам выпить чаю и обсудить влияние фаз луны на варку зелий.       — Кстати о фазах луны... — начал Алджернон, но дверь за ними уже захлопнулась.