Глава 32. В сердце снегопада

      Тёплый вечер в кафе завершился на пряной ноте, наполненной ароматами кардамона и зиры, и второй порцией масалы. Драко отклонился на спинку стула и торжественно объявил, что отныне — это его любимый напиток, и ничуть не смущаясь добавил:       — Ну, после кофе, конечно.       Гермиона медленно смаковала свой чай, наслаждаясь тем, как растворяется в чашке мёд и раскрываются новыми гранями согревающие пряности.       — Как давно ты подсел на кофе, кстати?       Малфой задумчиво почесал подбородок.       — Ты знаешь, порой мне кажется, что я всегда его любил. Бессонные ночи в Аврорате, когда у меня не складывалась ни одна зацепка, выезды с Гарри, когда мы делили один термос на двоих и доедали какие-то зачерствевшие крекеры, которые чудом отыскались у него в рюкзаке. Ранние утра... Не знаю, такое одним только чаем не пережить, — совершенно искренне признался он, а Гермиона вдруг хмыкнула в ответ.       — Таким, с молоком и двумя ложками сахара, как особенно уважает Ремус.       Драко улыбнулся.       — И не говори. Совершенно британская философия: «Нет такой проблемы, какую невозможно было бы решить с помощью чашки чая».       — Скажешь, мы недостаточно британцы? — с интересом спросила Гермиона, а Драко вдруг задумался по-настоящему.       — Честно? Я и сам уже не знаю, кто мы. Я уйму лет прожил во Франции, чтобы вернувшись домой понять, что мир всё это время двигался дальше, пока я пытался понять, как сделать первый шаг. Ты вообще получила американское образование и только что не говоришь с бостонским акцентом. Тебя не тянет обратно? Я не имею в виду, что...       Она прервала его тираду, накрыв его ладонь своей.       — Я знаю, Драко, я прекрасно понимаю, что именно ты хочешь спросить. Тянет, конечно. Там всем плевать, кто ты и откуда, можно выйти из дому хоть в банном халате, и все подумают, что у вас на работе вечеринка по случаю всемирного дня ухода за собой. Не смейся, такой существует. Я проверяла.       — Я в этом даже не сомневался. Расскажи мне, — глядя ей в глаза, попросил он, — что ещё тебе нравится? Мы знакомы всю жизнь, а на самом деле — так ничтожно мало. Я знаю, что ты любишь кофе и «Маленьких женщин», когда тебе грустно, ты печёшь пироги и печенье. Когда идёт дождь, читаешь Джейн Остин. И хранишь в верхнем ящике стола запас шоколадок на случай стресса на работе.       Гермиона удивлённо изогнула бровь.       — Ты проверял?       Драко замахал руками.       — Ничего такого не подумай! Я искал, не завалялось ли у тебя бланков на форму Е-48, а нашёл шоколадки. Швейцарские, между прочим, сам такие уважаю.       Гермиона улыбнулась.       — Испугался, что я обвиню тебя в воровстве и коварстве? Всегда знала, что ты сладкоежка.       — Не стану отрицать очевидное, — пожал плечами он. — Это у нас со Скорпиусом семейное...       Гермиона вдруг заметно посерьезнела.       — Драко, не истолкуй неверно, я не лезу в прошлое, но всё же хочу спросить.       Малфой выпрямился на стуле, приготовившись слушать.       — Грейнджер, мы напарники, мы... друзья, если хочешь. А друг — это не только, когда тебе хорошо, это в первую очередь тот, кто сидит с тобой в темноте. Спрашивай, я отвечу.       — Как ты сумел вернуться к нормальной жизни после всего? Да ещё и с маленьким ребёнком на руках. Сколько ему было, не больше трёх, верно?       Драко на время замолчал, блуждая взглядом по погружённому в приятный полумрак залу. Где-то звенели, ударяясь о тарелку, ложки, кто-то нёс большие медные блюда, кто-то пил чай. А он на миг оказался там, в прошлом, холодным от страха и тёмным от боли. Но Гермиона держала его за руку. Он сморгнул и сфокусировался. Вздохнул.       — Какое-то время я совершенно искренне считал, что моя жизнь потеряна. Что я не справился ни с ролью мужа, ни с ролью наследника, оставалась одно — доказать сыну, что я ещё чего-то стою. Доказать, знаешь, себе самому, что я — это больше, чем громкая фамилия и грехи предков. Но ты права, я считал Скорпиуса единственным правильным, что осталось в моей на тот момент беспросветной жизни.       — Почему ты решил уехать из Франции?       — Я бежал. От отчаяния и беспомощности, от одиночества, от боли. Меня не интересовала ни моя карьера, я пошёл на продвижение по службе, ни проекты, ни интересные дела, которые теперь мог выбирать. Я искал пресловутого принятия, места под солнцем, которого, как считал, я не заслужил. Смешно, но всё время в Хоге я страшно вам завидовал. Да-да, не удивляйся. У вас было то, чего никогда не было у меня.       Гермиона чуть склонила голову и посмотрела так, словно видела Малфоя впервые. А может, так оно и было. Не каждый день выпадает возможность поговорить настолько откровенно. Определённо, в чае скрывалась магия. Или Сыворотка правды, тут уж как посмотреть.       — Это что же у нас такое было? Способность влипать во все неприятности сразу?       — Вовсе нет, хотя и это тоже. Возможность нарушать правила, Грейнджер, свобода.       Гермиона, однако, не спешила с ним соглашаться, и лишь махнула рукой.       — Какая там свобода, Драко? Я из кожи вон лезла, пытаясь доказать, что я чего-то стою. Я всегда была самой умной, самой лучшей, примерной дочерью своих родителей. И тут вдруг оказалось, что в Хогвартсе таких много, а я вообще ничего не понимаю ни в дружбе, ни тем более в магии. Пришлось соответствовать.       Драко внимательно выслушал её тираду и скептически хмыкнул.       — Скажешь тоже, если бы не ты, Поттер бы не выиграл войну.       — Да? А кто спас нас от Охотников, когда нас угораздило так по глупости попасться, кто вызвал профессора Снейпа и так вовремя уронил на Беллу люстру? Кто швырнул «тому самому Поттеру» свою палочку?       — Ещё скажи, что я Избранный, — потупился в ответ Малфой.       Гермиона покачала головой.       — Избранный или нет, а ты первый решился пойти против правил, пока все делали вид, что антиутопия, которая всем нам грозила, их не касается.       Малфой вдруг загадочно улыбнулся.       — Я пожалею о том, в чём сейчас тебе признаюсь, и ты до конца жизни будешь использовать это как компромат, но Шляпа предлагала мне Гриффиндор.       — Ты не решился разочаровать отца?       — Естественно. Он бы выжег меня с Родового древа, как дядю Сириуса.       — А мама?       — Мама бы поддержала. И крёстный бы поддержал.       Гермиона кивнула.       — Мне на полном серьёзе предлагали Слизерин.       — Ты знаешь, после того, как Гарри как-то по пьяни рассказал, как ты держала Скиттер в банке, я не удивлён. Ты хоть и любила бороться за права всего и вся, кстати, значок Г.А.В.Н.Э. до сих пор где-то у меня сохранился, амбиции у тебя слизеринские. И Аврорат ты тоже выбрала не случайно.       — Амбиции — это хорошо ровно до тех пор, пока они не противоречат здравому смыслу.       — Уж этого добра у нас с тобой хоть отбавляй. Ладно, не будем о грустном, — сменил тему Драко, подливая им ещё чаю.       Она задумалась, помешивая ложкой в чашке.       — Знаешь, наверное, ты прав. Я всегда хотела быть там, где могу что-то изменить. Где мои решения что-то значат. В Аврорате всё это есть. А ты? Почему остался?       Драко посмотрел куда-то в сторону, на огоньки, мерцающие в глубине зала.       — Потому что здесь я наконец перестал быть только Малфоем. Здесь я просто Драко. Хороший аврор. Напарник Поттера. — Он перевёл взгляд на неё. — Твой партнёр.       — Это многое объясняет, — тихо сказала она.       — Что именно?       — Почему с тобой легко. Ты не пытаешься быть кем-то другим. Ты остаёшься собой.       Он улыбнулся.       — С тобой тоже легко, Грейнджер. Я уверен, мы очень долго шли к подобному пониманию вещей.       Они помолчали, допивая чай. В зале играла тихая музыка — ситар, табла, что-то очень далёкое и убаюкивающее.       — Драко, — вдруг сказала Гермиона, — а что ты любишь, кроме детективов, кофе и сладостей?       — Серьёзный допрос?       — Нет, искренний интерес.       Он задумался по-настоящему.       — Я люблю море. Не смотреть на него, а именно быть в нём. Плавать, пока не заболят мышцы. Во Франции, у мамы, я каждое утро хожу на пляж. Вода там холодная, даже летом, но это... очищает, что ли. Море не лжёт.       — Я никогда не умела хорошо плавать, — призналась она в ответ. — Родители водили меня в бассейн, но я всё время читала на бортике, вместо того чтобы заниматься.       — Так и представляю эту картину, — усмехнулся Драко. — Маленькая Гермиона с книгой, игнорирующая страшного инструктора.       — Я была ужасным ребёнком, — вздохнула она.       — Ты была собой. В этом нет абсолютно ничего ужасного.       Она улыбнулась и продолжила расспросы:       — А что ты ненавидишь?       — Несправедливость. Когда сильный обижает слабого. Когда люди молчат, хотя должны говорить. Когда... — он запнулся, — когда я сам молчал, хотя должен был вмешаться.       — Ты о чём?       — О войне. О том, что не сказал вовремя. Не сделал. Слишком поздно понял, что выбор есть всегда. Даже когда кажется, что выхода нет.       Гермиона сжала его руку.       — Ты сделал правильный выбор в конце. Это главное.       — Спасибо.       — А ещё? Что ещё ты любишь?       Он задумался, явно получая удовольствие от этого допроса.       — Я люблю запах дождя. Настоящего, летнего, когда от земли поднимается пар, и пахнет травой и свежестью. В Лондоне такого почти не бывает, разве что за городом. Во Франции — другое дело. Я люблю старые здания, в которых чувствуется дыхание древности. Люблю, когда Скорпиус засыпает у меня на плече, и я могу просто сидеть и слушать, как он сопит.       Гермиона слушала, не перебивая, и чувствовала, как ей становится тепло и как сжимается сердце от полузабытых чувств.       — А такое, в чём тебе стыдно признаться? — спросила она.       — Ты правда хочешь всё знать? — фыркнул он, неверяще помотав головой.       — Конечно, я же Грейнджер, сам сказал.       Он вздохнул, сдаваясь.       — Иногда, когда никого нет, я смотрю маггловские комедии. Старые, чёрно-белые. Лорел и Харди, Бастер Китон. Скорпиус думает, что я читаю отчёты. А я сижу в темноте и ржу как ненормальный.       Гермиона рассмеялась совершенно искренне и звонко.       — Мне кажется, это прекрасно!       — Теперь у тебя есть целая куча компромата.       — Сейчас это не главное. Сейчас я просто... довольна, что ты мне открылся.       Он посмотрел на неё долгим взглядом.       — Знаешь, Грейнджер, я, кажется, начинаю понимать, что такое счастье. Оно не в громких словах и не в великих делах. Оно в таких вечерах. В том, что кто-то слушает тебя и не смеётся над тобой. Ну, или смеётся, но по-доброму.       — Я смеюсь по-доброму, — заверила она.       — Знаю. Потому и рассказал.       Она допила чай и отставила чашку.       — Драко, спасибо тебе.       — За что?       — За то, что ты есть. За то, что не побоялся. За этот вечер.       — Это тебе спасибо, — ответил он. — За то, что согласилась рискнуть.       Она поднялась, и он следом. Официант, тот самый, в синем тюрбане, проводил их взглядом и улыбнулся — такие пары он видел редко, но всегда радовался, когда видел.       — Приходите ещё, — сказал он на прощание. — Пусть Лакшми вас благословит.       — Обязательно придём, — ответил Драко и, к своему удивлению, понял, что действительно хочет вернуться.

***

      На улице снег мягко опускался крупными хлопьями, погружая город в белое безмолвие. Они вышли из ресторана и остановились, вдыхая холодный воздух, такой контрастный после пряного тепла внутри.       Гермиона подняла лицо к небу и закрыла глаза. Снежинки касались кожи — прохладные, лёгкие, едва ощутимые — и таяли, оставляя крошечные капельки влаги. Где-то высоко, над городом, небо было чистым и тёмным, но здесь, внизу, в этом переулке, снегопад создавал свой собственный мир — приглушённый, тихий, словно закутанный в вату.       — Тишина какая, — прошептала она, боясь нарушить магию момента.       Драко не ответил. Он смотрел на неё — на снежинки в её волосах, на ресницы, на которых оседала белая пыльца, на улыбку, которую она даже не пыталась скрыть. И в этой тишине было слышно всё: как падает снег, как где-то далеко гудит запоздалая машина, как стучит его собственное сердце.       Она открыла глаза и поймала его взгляд.       — Что?       — Ничего, — ответил он, но не отвернулся. — Просто смотрю.       — На что?       — На тебя. На снег. На то, как ты в нём... светишься.       Она хотела отшутиться, сказать что-то вроде «это просто фонари», но слова застряли в горле. Потому что она действительно чувствовала себя светящейся. Здесь, под этим снегопадом, рядом с ним.       — Пойдём, — сказал он, беря её за руку. — Пройдёмся до моста.       Они пошли вдоль набережной, и каждый шаг отзывался тихим скрипом — ритмичным, успокаивающим, как старая колыбельная. Снег ложился на перила, на скамейки, на ветви деревьев, превращая знакомый город в декорацию к фильму, которого никто никогда не снимет.       Гермиона ловила снежинки языком, как в детстве, и чувствовала себя одновременно взрослой и бесконечно юной. Драко шёл рядом, не отпуская её руки, и иногда ловил её взгляд — и тогда они оба улыбались, не сговариваясь.       — Знаешь, чего я боялась больше всего? — спросила она, когда они вышли на мост.       — Чего?       — Что ты окажешься не тем, за кого я себя принимаю. Что я придумала тебя. Достроила в своей голове. А когда увижу настоящего — разочаруюсь.       Он остановился, повернулся к ней. Снег падал на его плечи, на волосы, делая его почти нереальным.       — И как? Разочаровалась?       — Ты оказался даже лучше, — тихо сказала она. — И это по-своему страшно.       — Почему?       — Потому что теперь я боюсь это потерять.       Он взял её лицо в ладони — осторожно, так, словно она была сделана из того же снега, что падал вокруг.       — Грейнджер, посмотри на меня. Я не уйду. Я не исчезну. Я слишком долго искал то, что мы нашли, чтобы просто взять и бросить.       — Ты не можешь этого обещать. Жизнь...       — Жизнь я не контролирую. Но свои обещания — очень даже. И я обещаю тебе: я буду рядом. Пока ты хочешь, чтобы я был рядом.       Она смотрела в его глаза — серые, с тёплыми искрами от фонарей — и видела в них ту самую тишину, которую так долго искала. Не пустоту. Не боль. А спокойствие.       — Я хочу, — шепнула она. — Очень хочу.       Он улыбнулся. Потом наклонился и запечатлел на её губах невесомый поцелуй.       — Пойдём, — сказал он. — А то замёрзнешь.       — Не замёрзну.       — Уверена?       — Конечно. В случае чего, у нас есть Согревающие чары и твоё пальто. Ты как истинный джентльмен будешь обязан меня согреть.       — Охохо, вот так, значит? Уже раздеваешь?       — Конечно, всегда надо стремиться к большему, — фыркнула в ответ Гермиона и взяла его под руку.       Они пошли дальше, и мост под ними чуть покачивался, или это просто ветер, или это просто счастье делало мир зыбким и прекрасным. Снег всё падал, укрывая их следы, стирая всё, что было до, оставляя только этот момент — звенящий, чистый, бесконечный.       Где-то вдалеке загудел корабль, и звук этот растаял в снежной мгле, не нарушив тишины, а только подчеркнув её.       Гермиона остановилась у перил, глядя на тёмную воду, в которой отражались огни набережной. Снег падал в реку и исчезал, не оставляя следа.       — Красиво, — сказала она.       — Да, — ответил Драко, но смотрел он не на реку.       — Когда тебе плохо и не хочется никого видеть, что ты делаешь? — чуть слышно спросила Гермиона после некоторого молчания.       Драко встал у неё за спиной и заключил её в объятия. Опустил подбородок ей на макушку и заговорил:       — Я коллекционирую блюзовые пластинки. Когда наступает глубокая ночь, я иду в кабинет, разжигаю камин и просто слушаю музыку.       — И пьёшь бренди? Для усиления атмосферы? — поддразнила она, ощутив, как он дрожит от смеха.       — Нет, без выпивки. Ты только представь: трагическая история, непонятый миром лирический герой, утраты и трудности, а ты сидишь в это время в мягком кресле, в тепле своей квартиры и тебе так хорошо.       Гермиона кивнула, прижимаясь ближе.       — Я люблю смотреть американские процедуралы. Такие, знаешь, детективы о серийных убийцах и прочих монстрах, которые всегда заканчиваются хорошо. Я радуюсь, что я в это время дома и это даёт мне надежду, что любые трудности временны.       Драко хмыкнул, соглашаясь, но от шутки не удержался.       — А я думал — перечитываешь «Гордость и предубеждение».       — Это тоже. Мне всегда хотелось быть, как Джейн Беннетт. Не Лиззи, нет, хотя она ужасно рациональная и острая на язык, совсем как я.       — Тебе не хватало легкости?       Гермиона пожала плечами.       — Наверное... Свободы, понимаешь? Порой даже свободы от самих себя. Мы недолго путешествовали по Америке, видели Большой Каньон, национальные парки, мне так этого не хватает.       Драко взял её за плечи.       — А сейчас, где бы ты хотела побывать?       Гермиона на время задумалась.       — Ночью на море. Слушать волны, ощущать, как остывает согретый за день берег, любоваться звёздами и плавать под лунным светом.       — Поедем летом, если захочешь. Я бы хотел показать тебе Францию...       Гермиона развернулась к нему лицом.       — Ты всё ещё должен почитать мне на французском.       — Это можно устроить, — улыбнулся он.       Она привстала и потянула его за лацканы пальто.       — Поцелуй меня, по-настоящему.       Малфоя дважды просить не пришлось.       В тот момент, когда его губы накрыли её, мир просто исчез, рассыпался миллионом снежинок и растворился в воздухе. Не стало ни моста, ни реки, ни Лондона, ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас, только его руки, скользнувшие с её плеч на талию, и её пальцы, всё ещё сжимающие лацканы его пальто, будто она боялась, что он исчезнет в этой снежной мгле.       Поцелуй не был торопливым или излишне страстным. Он был долгожданным. Таким, каким и должны быть первые настоящие поцелуи после долгих лет одиночества, отрицания и страха. Медленным, глубоким, изучающим, словно они оба пытались запомнить друг друга на ощупь, ощутить вкус и тепло.       Снег падал на них, таял на губах, смешивался с дыханием, но им не было холодно. Драко притянул её ближе — так близко, что между ними не осталось ни сантиметра, только стук сердец, который, кажется, был слышен на весь Лондон. Гермиона запустила пальцы в его волосы — мокрые от снега, уже не такие безупречные — и чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Ты знаешь, это правильно, — прошептала она.       — Я в этом не сомневался, — ответил он.       И снова поцеловал её, теперь уже увереннее, смелее, с той самой искрой, которая пробежала между ними ещё в теплице, ещё в лифте, ещё тогда, когда они оба делали вид, что ничего не происходит.       Где-то вдалеке снова загудел корабль, но они не слышали. Где-то падал снег, укрывая город белым одеялом, но они не замечали. Остался только этот миг — звенящий, хрупкий, бесконечный.       Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Гермиона уткнулась носом в его плечо и рассмеялась — тихо, счастливо, немного удивлённо.       — Что? — спросил он, гладя её по спине.       — Ничего. Просто... так хорошо.       Он поцеловал её в лоб, потом в кончик носа, потом снова в губы, мимолётно, но так, что у неё подкосились колени.       — Пойдём, — сказал он, беря её за руку. — Провожу тебя до дома.       — А если я не хочу домой?       — Тогда будем гулять, пока не замёрзнем или пока не рассветёт. Посмотрим, что наступит раньше.       — По-моему, до рассвета ещё далеко.       — Значит, будем гулять долго.

***

      Они шли вдоль набережной, не разнимая рук. Снег всё падал, но теперь казался не холодным, а скорее декоративным — словно кто-то специально устроил эту белую сказку только для них двоих.       — Драко, — вдруг сказала Гермиона, — ты помнишь того таксиста? Который нас благословлял?       — Лакшми, — кивнул он. — Богиня счастья и процветания. Сложно забыть человека, который желает тебе добра с такой искренностью.       — А потом в ресторане официант снова сказал про Лакшми.       — Да. — Драко задумался. — Странно, правда? Дважды за такое короткое время. Я вообще редко задумывался о богах. В нашем мире как-то... не принято.       — Слишком много своей магии, — согласилась Гермиона. — Зачем нам боги, если мы сами умеем творить чудеса?       — Именно. Но сегодня... — он запнулся, подбирая слова. — Сегодня я поймал себя на мысли, что, может быть, мы зря их игнорируем.       — Ты просил о чём-то Лакшми? — улыбнулась она.       — Не просил. Но когда тот таксист запел свои мантры... я почувствовал что-то. Тепло. Защиту. Будто кто-то действительно слушает нас и бережёт.       Гермиона сжала его руку.       — Знаешь, в индуизме есть одна интересная деталь. Лакшми — богиня счастья, удачи, благополучия. Но она никогда не приходит одна.       — А с кем?       — С Вишну. Она его супруга. Вечная, нерушимая пара. Где Вишну — там Лакшми, где Лакшми — там Вишну. Они — символ того, что даже в хаосе мира есть постоянство. Есть любовь, которая держит мироздание.       Драко остановился.       — Это красиво, но выходит, они связаны навсегда?       — Да. И это не просто брак. Это космический союз. Они — две половинки одного целого. Даже когда Вишну нисходит в мир в разных воплощениях, Лакшми всегда рядом. Рама и Сита, Шива и Парвати, Кришна и Радха...       — Радха? — переспросил он. — Я думал, у Кришны была Рукмини.       — Была и Рукмини. Но Радха — это другая история. Это любовь, которая выше брака. Любовь, которая существует просто потому, что так предопределено.       Драко молчал, переведя взгляд на реку. Потом медленно произнёс:       — А Шива? Ты говорила про Шиву?       — Шива и Парвати — такая же пара. Разрушитель и его супруга, которая его укрощает. Без неё он бы был просто хаосом. Она даёт ему равновесие.       — Значит, все эти боги... они не поодиночке?       — Никогда. В индуизме божественная пара — это основа. Созидание и энергия, мужское и женское, вечность и движение. Они не могут друг без друга.       Драко повернулся к ней. В его глазах было что-то новое — не вопрос или удивление, а скорее... осознание.       — Грейнджер, — сказал он тихо, — ты понимаешь, что мы сейчас описали?       — Что?       — Ритуал. Тот самый, который пытается провести наш маг.       Она замерла, подходя ближе.       — Нерушимая связь, — медленно проговорила она. — Союз, который не может быть разорван. Даже после смерти.       — Да. Он пытается не просто вернуть их. Он пытается восстановить то, что было разрушено. Сделать их снова парой. Вечной, нерушимой, как Лакшми и Вишну.       — Но это же... — Гермиона запнулась. — Это же невозможно. Смерть — это конец. Нельзя вернуть человека из-за грани.       — А если не человека? — Драко смотрел на неё в упор. — Если он пытается вернуть не их, а их связь? Сделать так, чтобы они снова были вместе — пусть даже по ту сторону?       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом.       — Драко, я где-то читала об этом. В старых книгах по родовой магии. Клятва, которая связывает две души не только при жизни, но и после. Что-то вроде... нерушимого союза. Страшная штука.       — Я тоже слышал об этом. У Блэков ходили такие легенды. О парах, которые уходили вместе. Не потому что умирали в один день, а потому что один не мог жить без другого.       — И их связь... она оставалась?       — Говорят, да. Что где-то в родовом древе такие пары отмечены особым образом.       Гермиона резко повернулась к нему.       — Родовое древо. Драко, нам нужен Сириус.       — Всё верно, у него сохранился гобелен Блэков. Самый полный, со всеми ветвями. Если где-то и есть записи о таких ритуалах, то только там.       Драко смотрел на неё, и в его глазах загорался тот самый охотничий азарт, который она так хорошо знала.       — Поговорим с ним на Новый год, как и собирались.       Она улыбнулась.       — Кажется, будет интересно.       Она привстала на цыпочки и поцеловала его в нос.       — А это за что? — спросил он, когда она отстранилась.       — За то, что ты есть. За то, что мы наконец-то перестали бояться. И за то, что Лакшми, кажется, действительно нас благословила.       Он обнял её, прижимая к себе.       — Дважды, — напомнил он. — Таксист и официант. Это уже не совпадение.       — А я не верю в совпадения, — прошептала она.       — Я тоже.       Снег всё падал, и где-то вдали мерцали звёзды, и Лондон засыпал, укрытый белым одеялом. А они стояли на мосту, обнявшись, и чувствовали, что они стоят на пороге чего-то важного. Не только для них двоих, но и для последнего этапа расследования.