Глава 37. Люди, которым не всё равно

      Дом Гарри и Джинни встретил Драко тишиной и запахом свежезаваренного чая. Тем самым, знакомым, что пьют по утрам на кухне — в меру крепким, чуть терпким, с нотками бергамота. В прихожей витал слабый аромат полироли для дерева, наверное, от старого дубового комода, заваленного детскими варежками и шарфами. И ещё чего-то неуловимо домашнего, так пахнет только в домах, где живут дружными семьями.       Гарри встретил его без обычной своей настороженности. Просто открыл дверь, кивнул и посторонился, пропуская внутрь.       — Заходи. Джинни уже ушла к Гермионе.       — Я знаю, — ответил Драко, стряхивая снег с пальто. — Гермиона ещё с утра сказала.       Гарри усмехнулся — как-то по-новому, без прежней колкости.       — Вы вообще теперь много и подолгу разговариваете?       Драко повесил пальто на крючок, развернулся и посмотрел на него в упор.       — Мы теперь всё вместе делаем, Поттер.       Гарри кивнул, как будто именно такого ответа и ждал.       — Проходи на кухню. Чайник только что вскипел.       Кухня у Поттеров была небольшой, но удивительно уютной — вся в дереве и тёплом свете. На подоконнике теснились горшки с зеленью — Джинни, давно и вполне успешно, выращивала домашние травы, и теперь мята, розмарин и базилик тянулись к стеклу, за которым падал снег. На холодильнике висели детские рисунки — Роуз, судя по подписи, изобразила дядю Гарри на метле, причём дядя получился зелёным, а метла — фиолетовой. Рядом красовался рисунок Ала — там уже можно было узнать и дом, и деревья, и даже солнце с лучиками. Джеймс нарисовал морской пейзаж и витиевато расписался в левом углу.       Гарри проследил за взглядом Малфоя и неловко усмехнулся.       — Джеймс на днях сказал, что я похож на лягушку-переростка. На этой картинке.       — Это почему же?       — Сам посмотри. Потому что я зелёный. Я пытался объяснить, что это форма аврората, но он сказал, что авроры не носят зелёное.       — Авроры носят что попало, — фыркнул Драко, вспомнив собственные бесконечные споры с формой. — Особенно когда надо срочно лететь на выезд.       — Вот и я о том же, — Гарри уже разливал чай по кружкам — простым, керамическим, с потёртыми краями. Такие не жалко разбить, и в них почему-то вкуснее, чем в самом дорогом фарфоре.       Они сели друг напротив друга. Их разделяли деревянный стол, две кружки, тишина, заполненная только тиканьем часов и далёким гулом города за окном.       — Рассказывай давай... Ты как? — спросил Гарри, и это был далеко не дежурный вопрос.       Драко помолчал, собираясь с мыслями. За окном падал снег — крупными хлопьями, медленно, будто тоже не хотел нарушать эту тишину.       — Странно, — признался он наконец. — Впервые за много лет... странно.       — В смысле?       — В смысле — не страшно. Я привык просыпаться с мыслью, что сегодня что-то пойдёт не так. Что надо держать спину, контролировать каждое слово, каждое движение. А теперь...       Он замолчал, подбирая слова.       — А теперь ты просто просыпаешься и готов встречать новый день, что бы это ни значило, — закончил за него Гарри.       Драко поднял на него глаза.       — Вот. Ты понимаешь.       — Понимаю, конечно, кто ж тебя ещё поймёт, кроме меня. Хотя я до сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту, — признался Гарри. — Думаю, что мы снова в палатке, в лесу, что снаружи рыщут Пожиратели, что сейчас опять начнётся. А потом слышу, как дети шумят в своей комнате, как Джинни готовит завтрак, и понимаю — всё хорошо.       — Да... наверное, это оно.       — Время идёт, — просто ответил Гарри. — Нам становится легче. Особенно когда рядом есть кто-то, кто тебе дорог.       Они помолчали. Драко вертел в руках кружку, глядя, как пар поднимается над чаем и тает в воздухе.       — Знаешь, Поттер, я ведь никогда не говорил тебе спасибо, — произнёс он тихо.       — Это ещё за что?       — За всё. За те годы в Аврорате. Когда я был... сам не свой. Ты мог просто отмахнуться, сделать вид, что не замечаешь. Оставить меня самому разгребать своё дерьмо. Но ты не отмахнулся.       Гарри отпил чай, помолчал.       — Не отмахнулся, потому что знал, каково это — быть одному. Когда кажется, что весь мир против тебя, что никто не понимает, что ты сам себе враг. Сириус вытащил меня. Я подумал — может, и я смогу кого-то вытащить.       — Сириус, — повторил Драко. — Ваш семейный талисман.       — Наш, — поправил Гарри. — Теперь и твой тоже. Он — твой дядька.       Драко поднял на него глаза. В них плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия — благодарность, удивление, надежда.       — Поттер...       — Гарри.       — Гарри, — повторил Драко, про себя усмехнувшись. — Я не искал друзей. Я вообще ничего не искал после её смерти. Просто существовал. Работал, потому что надо. Жил, потому что Скорпиус смотрел на меня каждое утро и ждал, что я буду сильным.       — Я знаю, Малфой. Я всё видел...       — Не перебивай, я серьёзные вещи, между прочим, говорю. Так вот... А ты всё равно упрямо оставался рядом. Таскал меня на задания, заставлял разговаривать, не давал забиться в угол и там от тоски сдохнуть. Я когда-то думал, ты меня ненавидишь.       Гарри усмехнулся — горько, по-взрослому.       — Я ненавидел тебя в школе. Долго и, как оказалось, глупо. Потом была война, сам знаешь, потом суды, потом ты исчез во Франции. А когда вернулся и нас поставили в пару, я смотрел на тебя и видел не того напыщенного хорька, который поливал грязью моих друзей. Я видел человека, который разваливается на части и пытается это скрыть.       — И ты решил меня спасти.       — Я решил быть рядом, — поправил Гарри. — Спасать себя ты должен был сам.       Драко долго молчал. За окном снег всё падал, и в этой тишине было что-то правильное — то, чего не хватало все эти годы.       — Я никогда не думал, что буду сидеть на твоей кухне и пить чай, — сказал он наконец. — И уж точно не думал, что буду считать тебя... своей второй семьёй.       — А я думал, — пожав плечами, ответил Гарри. — Знаешь, после войны я много думал о том, как мы все могли бы жить, если бы не были идиотами. Если бы раньше поняли, что враги — это не те, кто учится на другом факультете. Что ненависть — это просто страх. Что прощать труднее, чем мстить, но без прощения нельзя жить дальше.       — Тебя послушать, так ты прямо философ, Поттер.       — Жизнь заставила.       Они снова замолчали. Драко смотрел в окно, на снег, на редкие машины, на серое небо, и думал о том, как странно устроен мир. Многие годы назад он вряд ли мог представить, что будет однажды вот так сидеть на кухне у Поттера и чувствовать себя... своим.       — Я хочу, чтобы ты знал, — произнёс Гарри, и голос его стал серьёзнее. — Я не буду говорить «обидишь Гермиону — убью». Потому что если ты её обидишь, я даже убивать тебя не буду — ты сам себя сожрёшь. Уж я тебя знаю.       — ...Спасибо? — покачал головой Малфой, отставляя чашку в сторону.       — Это не комплимент, — Гарри усмехнулся. — Это констатация факта. Ты слишком много прошёл, чтобы сейчас всё испортить. И она слишком много прошла. Вы друг друга заслуживаете.       — Я не собираюсь ничего портить, — замахал руками Малфой.       — Знаю. Поэтому и говорю.       Гарри тоже отставил кружку и подался вперёд.       — Слушай, Драко. Я много лет видел, как ты смотришь на неё. Ещё тогда, на первых совместных заданиях, когда вы только начинали работать вместе. Ты делал вид, что ничего нет, а я видел. Потом, когда вы начали проводить время вне работы, я уже знал, чем это кончится.       — И молчал?       — А что мне было говорить? Это ваше дело. Не моё. И потом, ну какая из меня сваха?       Драко покачал головой.       — Вы с Джинни, кажется, единственные, кто не лез.       — Мы знали, что вы сами разберётесь. Рано или поздно.       — Рано или поздно, — эхом повторил Драко. — Хорошо, что мы всё-таки успели.       Гарри посмотрел на него внимательно.       — Ты о чём?       — О том, что я мог так и не решиться. Так и остаться в своей скорлупе, делая вид, что мне ничего не нужно. А она... она могла не принять мою инициативу.       — Это же Гермиона.       — Ну да. Хоть я до сих пор не понимаю, почему.       Гарри закатил глаза.       — Потому что она тоже тебя видела. Не того, кем ты был, а того, кем стал.       — И кем же я стал, просвети? — с сарказмом спросил Малфой.       — Человеком, который готов бороться. Не за власть, не за деньги — а за тех, кто ему дорог. За сына, за неё, за нас. Ты стал своим, Драко. И это дорогого стоит.       Драко молчал, переваривая. Слова Гарри ложились в душу как-то по-особенному — тяжело, но правильно.       — Ты знаешь, что ты часть Стаи, — продолжал Гарри. — Это не просто слова. Это значит, что мы будем за тебя горой — но и спрос с тебя будет как с родного. Ты готов к этому?       — Я всю жизнь мечтал быть частью чего-то настоящего, — искренне ответил Драко. — Не рода, не фамилии, не «великого имени». А просто... быть своим. Среди своих. И сейчас, кажется, у меня есть шанс.       — Не шанс, — поправил Гарри. — Реальность. Привыкай, Малфой.       Он протянул руку через стол. Драко посмотрел на неё, потом на Гарри.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно. Гермиона — моя сестра, а ты — мой дурацкий младший брат, который наконец набрался мозгов.       Драко улыбнулся и пожал протянутую руку — крепко, по-мужски, без дураков.       — Спасибо, Гарри.       — Не за что. Только, ради всего святого, не начинай меня обнимать при каждой встрече. Я этого не переживу.       Драко фыркнул.       — Не волнуйся, Поттер. Я помню, что ты всё тот же Золотой мальчик, который лезет куда не надо.       — Вот теперь я тебе верю, — Гарри встал и хлопнул его по плечу. — Пошли в зал, пиво допьём, потом, может, футбол посмотрим.       — Я думал, у нас посиделки под чай.       — Какой там чай, — махнул рукой Поттер. — Когда у меня в холодильнике есть пиво. Ирландское. Джинни такое не любит, а я берегу для особых случаев.       — И этот случай особый?       Гарри посмотрел на него долгим взглядом.       — За все эти годы, что мы прошли огонь, воду и медные трубы, и не по одному разу, ты стал мне братом, Драко. Не по крови — по выбору. Я считаю, это довольно весомый повод.       Драко не нашёлся, что ответить. Просто кивнул и пошёл за ним к холодильнику.       Пиво оказалось холодным, терпким, с лёгкой горчинкой. Они пили молча, глядя на снег за окном, и в этом молчании было что-то очень правильное — то, что не нужно объяснять словами.       — Знаешь, чего я боялся больше всего? — спросил вдруг Гарри.       — Чего?       — Что ты сломаешься. В первые годы. Когда только вернулся из Франции и шатался по Аврорату, как тень. Я думал — ну всё, ещё один потерянный человек, которого я не смогу вытащить.       — Но вытащил.       — Ты сам себя вытащил. Я лишь дал тебе пинка, когда нужно было.       Драко покачал головой.       — Гарри Поттер и его комплекс спасателя.       Гарри, отсмеявшись, посерьёзнел.       — Но теперь у тебя есть она. И она тебя никогда не бросит.       — Знал бы ты, насколько я это ценю...       Гарри допил пиво, поставил бутылку на стол.       — Если вам что-то понадобится — вы знаете, где мы. Поддержка, помощь, просто поговорить — мы всегда рядом.       — Спасибо, Поттер.       В ответ Гарри только пожал плечами.       Драко посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было всё — годы вражды, годы притирки, годы совместной работы и вот это всегда новое, удивительное чувство родства.       — Стая... не знаю, чтобы я без вас без всех делал, — повторил он.       — Страдал бы в одиночку, — издевательски прокомментировал Гарри.       Снег за окном всё падал, и город укутывался в белое одеяло, и в этом доме, на этой кухне, двое бывших врагов сидели и пили пиво, и это было правильно.

***

      Кафе, где Гермиона завтракала с Драко несколько часов назад, теперь встретило её совсем другой атмосферой — не романтической, а какой-то по-домашнему уютной. Джинни уже сидела за столиком у окна, заказав себе чай и, кажется, второй круассан. Перед ней стояла чашка с синими цветочками — такие же любила Молли, и Гермиона улыбнулась, заметив эту маленькую деталь.       — Ты опоздала на семь минут, — вместо приветствия заявила Джинни, но глаза её смеялись.       — Я не опоздала, это ты явилась раньше.       — Я всегда прихожу раньше. Это называется хорошие манеры.       — Это называется ты просто не можешь усидеть на месте, — Гермиона плюхнулась на стул напротив и стащила кусочек круассана с тарелки подруги.       — Эй!       — Что? Я сегодня ничего приличного ещё не ела. У нас был долгий разговор.       Джинни прищурилась.       — Настолько долгий, что ты забыла поесть?       — Настолько важный, что я думала не о еде, — поправила Гермиона.       Подошла официантка, и Джинни, не спрашивая, заказала для подруги курицу с картошкой и салат с креветками для себя.       — Рассказывай, — велела Джинни, когда они остались одни.       Гермиона помолчала, собираясь с мыслями. За окном всё так же падал снег, и в кафе было тепло и тихо, только где-то на кухне позвякивала посуда да тихо играла музыка — что-то старое, джазовое, с тягучим женским вокалом.       — Он предложил строить дом, — сказала она наконец.       Джинни подняла бровь.       — В смысле — буквально дом или метафорически?       — И то, и другое. Он сказал, что хочет, чтобы у нас было своё место. Настоящее. Где мы будем просыпаться по утрам, пить кофе, растить Скорпиуса...       — И тебя это пугает?       — И ты ещё спрашиваешь?       Джинни откинулась на спинку стула, посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.       — Знаешь, Гермиона, я всегда восхищалась тобой. Ты самая смелая из всех, кого я знаю. Ты не боялась Волдеморта, не боялась войны, не боялась идти против системы. А сейчас боишься простого человеческого счастья.       — Это не простое, — тихо сказала Гермиона. — Это всё сложное. Очень сложное.       — Конечно, сложное, — Джинни усмехнулась. — Если бы было просто, мы бы тут сейчас с тобой не сидели. Но ты справишься.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я знаю тебя. И я знаю его. И я знаю, через что вы оба прошли, чтобы оказаться здесь.       Гермиона молчала, глядя на пар от своего кофе. Джинни дала ей время — она умела ждать, когда надо.       — Я боюсь разочаровать Скорпиуса, — призналась Гермиона. — Что я не смогу быть для него... той, кто ему нужен.       — Ты уже стала той, кто ему нужен, — просто ответила Джинни. — Я видела, как он на тебя смотрит. Он тебя любит.       — Брось ты... - Гермиона стало неуютно и она отвела взгляд.       — Вовсе нет, Гермиона, я знаю, как выглядят дети, которые нашли вторую маму, — Джинни улыбнулась. — У меня их двое. Даже трое, плюс Скорпиус. И я видела, как они принимали людей в своё сердце.       Гермиона сглотнула ком в горле.       — Джинни...       — Помолчи. Я хочу тебе кое-что рассказать.

***

      Джинни отставила чашку и посмотрела куда-то в сторону, будто видела перед собой сейчас прошлое.       — Ты знаешь, как мы с Асторией подружились?       Гермиона покачала головой. Она знала, что они были близки, но подробностей никогда не слышала.       — Это были первые годы после войны. Гарри и Драко только поступили в Аврорат, и я думала — ну всё, сейчас я буду видеть собственного мужа раз в полгода. И знаешь что?       — Что?       — Я оказалась права, — Джинни усмехнулась. — Они влипали в приключения с завидной регулярностью. То одно задание пойдёт не так, то другое. И мы с Асторией встречались в Мунго чуть ли не каждую неделю. Мы сидели в разных концах коридора, злились, ругали наших идиотов-мужей и ждали, когда нам скажут, что всё будет хорошо.       — И вы подружились?       — Сначала просто переглядывались. Потом я не выдержала и сказала что-то вроде «твой тоже вечно лезет под Авады?» А она ответила: «Мой лезет туда, где жарко, а потом удивляется, что обжёгся». И мы рассмеялись. Знаешь, так искренне, как будто поняли друг друга без слов.       Гермиона представила эту картину — две молодые женщины в больничном коридоре, злые, уставшие, но смеющиеся. И на душе стало теплее.       — А потом?       — А потом это вошло в привычку. Мы встречались в Мунго, пили ужасный автоматный кофе, ругали Гарри и Драко и ждали. Иногда ждали по несколько часов. Иногда всю ночь. И за эти часы мы стали... подругами, наверное.       Джинни помолчала, глядя в окно.       — Она была удивительной, Гермиона. Ты даже не представляешь. Снаружи — такая хрупкая, утончённая, а внутри — стальной стержень. Она никогда не жаловалась. Никогда не ныла. Даже когда уже знала, что больна, даже когда ремиссия кончилась, она продолжала улыбаться и говорить, что всё будет хорошо.       — Откуда ты узнала? О болезни?       — Она сама сказала. Пришла ко мне однажды, когда Скорпиусу было полгода. Сказала: «Джинни, я хочу, чтобы ты стала крёстной, чтобы ты была рядом с моим сыном, если со мной что-то случится». Я думала, она преувеличивает. Она была такая красивая, такая живая... как можно было поверить, что однажды её не станет?       Гермиона молчала, боясь нарушить неловким словом этот непростой разговор.       — Я пыталась отказаться, — продолжала Джинни. — Говорила, что не справлюсь, что не смогу, что у меня своих двое. А она посмотрела мне в глаза и заявила: «Ты справишься. Ты сильная. И ты любишь моего сына — я вижу».       — И ты согласилась.       — Я согласилась, потому что в её глазах было что-то... такое, от чего нельзя отказаться. Она знала, понимаешь? Она знала, что не доживёт. И хотела, чтобы у Скорпиуса был кто-то, кроме Драко. Кто-то, кто не даст им обоим утонуть.       Гермиона сжала руки в кулаки под столом, чтобы не расплакаться.       — Она говорила о Драко?       — Очень много и очень искренне. Она говорила, что он не умеет просить помощи. Что он будет делать вид, что справляется, а внутри разваливаться на части. Что он будет работать как проклятый, не спать ночами, таскать Скорпиуса на руках и улыбаться. И что мне нужно быть рядом. Не для него — для них обоих.       — И ты была.       — Я старалась. Писала, звонила, прилетала, когда могла. Он сторонился сначала, потом ворчал... потом плакал у нас на кухне. Он был... заперт ото всех. До тех пор, пока вы не начали работать вместе.       Джинни посмотрела на неё в упор.       — Я не знаю, что между вами произошло. Но я знаю, что ты вернула его к жизни. Ты, Гермиона. И за это я буду благодарна тебе вечно.       Гермиона не выдержала — слёзы потекли по щекам. Она пыталась их вытереть, но они текли снова.       — Я не знаю, что делаю, — прошептала она. — Я просто... люблю его.       — Этого достаточно, — Джинни протянула руку через стол и сжала её пальцы. — Иногда этого достаточно.       Они сидели так, держась за руки, и за окном падал снег, и в кафе играла музыка, и обоим наконец было спокойно.       — Астория была бы рада, — сказала Джинни тихо. — Она очень хотела, чтобы он был счастлив. И чтобы Скорпиус рос в любви. И теперь у него это есть.       — Благодаря тебе и Гарри, и Стае.       — Нет, не только, — Джинни покачала головой. — Благодаря нам всем, наверное.       — И тем встречам в коридорах Мунго.       Джинни улыбнулась сквозь слёзы.       — Знаешь, что я поняла за эти годы? — спросила она тихо.       — Что?       — Что любовь — это не только розы и поцелуи под луной. Это ещё и больничные палаты, и бессонные ночи, и страх потерять. Это когда ты сидишь и ждёшь, и не знаешь, что будет дальше, но всё равно остаёшься. Потому что без него — никак.       Они помолчали, каждая о своём.       — Послушай меня, — Джинни подалось вперёд. — Ты со всем справишься, так что прекрати себя накручивать и позволь себе быть счастливой.       — Ты так уверена?       — Абсолютно. Я мать и крёстная со стажем, Гермиона. Я знаю, о чём говорю.       Гермиона выдохнула.       — Спасибо, Джинни.       — Не за что. Мы же сёстры.       — Сёстры?       — А ты думала, я тебя просто так по кафе таскаю? — Джинни улыбнулась. — Ты теперь моя семья. Навсегда. Так что привыкай.       Гермиона рассмеялась сквозь слёзы.       — Спасибо, Джин. Правда.

***

      Когда они вышли из кафе, город уже погрузился в ранние зимние сумерки. Фонари зажглись, освещая падающий снег, и казалось, что весь Лондон укутан в пуховое одеяло.       — Проводить тебя? — спросила Джинни.       — Не надо. Я сама. Мне нужно подумать.       — О чём?       — Обо всём.       Джинни понимающе кивнула.       — Тогда иди. И помни — я всегда рядом.       Они обнялись на прощание — крепко, по-сестрински.       — Люблю тебя, Джинни.       — Иди уже, — Джинни махнула рукой и направилась в сторону своего дома, а Гермиона осталась стоять на тротуаре, глядя на падающий снег и чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и огромное.       Она подумала об Астории, которую никогда не знала по-настоящему, но которая каким-то непостижимым образом стала частью её жизни. О Драко, который ждал её где-то там, в их новом, ещё не построенном доме. О Скорпиусе, который смотрел на неё так, будто она самый важный человек на свете.       И о том, что, кажется, всё наконец-то становится на свои места.       Она улыбнулась и пошла в сторону дома, где её ждали.