Глава 39. Аллилуйя для уставших

      Драко разбудил запах.       Не тот, к которому привык за годы одиночества — свежесваренный кофе как обязательный ритуал утра, пыль на книжных полках, которую он вечно забывал вытереть, лёгкий холодок из приоткрытого окна. Нет, сейчас в доме пахло совсем иначе.       Яичницей с помидорами. И гренками со сливочным маслом.       Он лежал с закрытыми глазами, вдыхая этот аромат, и чувствовал, как становится больно от такого простого счастья. Рядом на подушке ещё оставалась вмятина от её головы. Простыня хранила её тепло. А на кухне звенела посуда, и она напевала себе под нос — неразборчивое, сонное, такое знакомое.       Драко открыл глаза и улыбнулся.       Впервые за долгие годы ему не хотелось никуда бежать. Ни от себя, ни от прошлого, ни от того, что будет дальше. Хотелось лежать вот так, прислушиваться к её передвижениям по кухне, предчувствовать вкусный завтрак, пытаться разобрать негромкое пение и знать, что всё это — настоящее.       Он натянул халат, потянулся и пошёл на кухню.       Гермиона стояла у плиты спиной к нему. В его футболке, которая была ей велика, и в смешных носках с оленями — она подарила их ему на какое-то Рождество, а сегодня, видимо, отыскала в комоде. Волосы она собрала в пучок и заколола шариковой ручкой наискосок. Выглядела Гермиона сейчас домашней и абсолютно невыносимо родной. Она ловко орудовала лопаткой, переворачивая помидоры, и аккуратно посыпала яйца специями.       Драко остановился в дверях, просто глядя на неё.       — Ты чего там застыл? — спросила она, не оборачиваясь. — Я спиной чувствую твой взгляд.       — Любуюсь.       — Любуйся, но имей в виду — помидоры сейчас сгорят, если я не досмотрю.       Он подошёл сзади, обнял, поцеловал в макушку — она пахла его шампунем. Гермиона прижалась к нему на секунду, потом ловко вывернулась и вернулась к сковородке.       — Садись за стол, сейчас будет готово.       — Ты готовишь на моей кухне, — заметил он, садясь. — В моей футболке. Моим шампунем пахнешь.       — Имею право, — фыркнула она. — Я тут вообще-то стараюсь.       — Так а я разве жалуюсь?       Она поставила перед ним тарелку. Яичница была именно такой, как он любил, — с жидким желтком и чуть поджаренными помидорами. Рядом с тарелкой появилась чашка с кофе и ароматные гренки.       — Откуда ты знаешь, что я люблю именно такую яичницу? — спросил он.       — Я аврор, — важно ответила Гермиона, садясь напротив. — Моя работа — замечать детали.       — Ты заметила это сегодня утром?       — Я заметила это ещё месяц назад, когда мы завтракали в кафе. Ты тогда долго и тщательно вымазывал желток хлебом, думая, что я не вижу.       Драко усмехнулся.       — Я думал, что у меня хорошие манеры.       — Видела бы тебя госпожа Нарцисса, — парировала она, но глаза её смеялись.       Они ели в уютной тишине. Таким, наверное, и должно быть тихое счастье первого совместного утра.       — Знаешь, о чём мне напоминает этот завтрак? — спросила вдруг Гермиона.       — О чём?       — О Болгарии и бабушке Лиде. Она всегда готовит яичницу с помидорами, когда я приезжаю, жарит гренки на масле. И называет это «завтраком для души».       Драко отложил вилку, внимательно глядя на неё.       — Расскажи мне о ней.       — О бабушке?       — О них всех. О твоей болгарской семье.       Гермиона отпила кофе, собираясь с мыслями.       — Знаешь, после смерти Виктора я думала, что потеряла всё. Что с ним ушла и та жизнь, которую мы строили. А потом приехала к ним — к бабушке Лиде, к его брату Павлу, к Марии, к детям… — она улыбнулась. — И они меня не отпустили. Просто взяли и не отпустили.       — Как?       — А никак. Просто были рядом. Не лезли с советами, не пытались «спасать» меня. Просто… были. Бабушка кормила меня завтраками, Павел таскал в горы, Мария учила разбираться в травах. А дети — Радка и Николай — они просто любили. Без вопросов, без условий.       Драко молча слушал. Внутри отзывалось что-то очень знакомое — та же тоска по простому, настоящему, по семье, которая принимает без условий.       — Они стали моей второй семьёй, — продолжила Гермиона. — Настоящей. Той, где не надо притворяться сильной, где можно просто быть. И я хочу, чтобы ты тоже с ними познакомился.       — Что, прямо сейчас?       — Не сейчас, — она улыбнулась. — Но когда всё это закончится. Когда мы закроем дело Грейвза. Я хочу, чтобы ты увидел то место, где я… оттаивала. И чтобы они увидели тебя.       Драко протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей.       — Я бы очень хотел поехать с тобой.       Гермиона сжала его пальцы.       — Бабушка Лида, конечно, сначала будет строгой. Она всех так встречает. Смотрит долго, молча, а потом говорит что-нибудь такое, от чего сразу понятно — приняла или нет.       — И что она говорит, когда принимает?       — В прошлый раз она сказала мне на прощанье: «Змей ладный. Привози».       Драко удивлённо поднял бровь.       — Она знает про меня?       — Она всё знает, — рассмеялась Гермиона. — У неё свои способы.

***

      За окном давно рассвело, но солнца не было — небо затянуло серой мглой, и снег всё падал, крупными хлопьями, словно хотел укрыть город от всего мира.       — Нам пора, — сказала Гермиона, глядя на часы. — Тонкс сказала быть в Йорке к полудню.       — Я помню.       Они собирались молча, но в этой молчаливой слаженности было что-то новое — то, что появляется, когда люди уже научились чувствовать друг друга без слов. Он подал ей пальто. Она поправила ему шарф. Короткий поцелуй в губы — и они вышли в холод.       Дорога до Йорка заняла около часа. Снег за окном поезда всё падал, и казалось, что они едут сквозь бесконечное белое безмолвие. Гермиона дремала, положив голову ему на плечо, а Драко смотрел на её отражение в стекле и думал о том, как странно устроена жизнь — ещё год назад он и представить не мог, что будет вот так, с ней, и что впереди их ждёт не просто рабочий выезд, а нечто, от чего может зависеть очень многое.

***

      Йорк встретил их снегопадом и тишиной.       Город словно вымер. Узкие средневековые улочки пустовали, снег заметал мостовые, и только редкие прохожие кутались в шарфы, спеша по своим делам. Над крышами возвышался собор — огромный, серый, устремлённый в небо шпилями, которые терялись в снежной мгле. Казалось, даже звуки здесь звучали приглушённо, словно город боялся разбудить что-то, что лучше не тревожить до поры.       — Тонкс сказала, та церковь не в центре, — сказал Драко, сверяясь с картой. — Заброшенная, на окраине. Туда даже местные боятся ходить.       — Местные знают что-то и не признаются?       — Вот как раз и увидим.       Они пошли пешком, оставляя следы на свежем снегу. Город постепенно редел, дома становились ниже, улицы — уже. А потом впереди показалась она.       Церковь стояла на пригорке, окружённая старыми тисами, ветви которых клонились к земле под тяжестью снега. Она была сложена из тёмного камня, почти чёрного от времени и сырости. Стрельчатые окна были пусты, кое-где сохранились витражи — тусклые, почти не пропускающие свет. Над входом — резной тимпан с изображением Страшного суда, и фигуры грешников, застывших в вечных муках, казались особенно зловещими под этим серым небом.       — Жутковато, — призналась Гермиона, когда они подошли ближе.       — Это только начало, — беря её за руку, добавил Драко.       Он толкнул тяжёлую дубовую дверь. Та поддалась не сразу — пришлось налечь плечом. Внутри витала сырость, ладан и что-то неуловимо древнее — пыль веков, молитвы на давно забытых языках, просьбы, впитавшиеся в камень.       Свет проникал сквозь витражи тусклыми цветными пятнами. Высокие своды уходили в темноту, и казалось, что там, наверху, кто-то дышит. Скамьи для прихожан были сдвинуты к стенам, алтарь пустовал, но на полу — там, где когда-то стоял священник — горели свечи. Много свечей. Они стояли на полу, на ступенях, на подоконниках, и их пламя почти не колебалось, хотя сквозняков в церкви было предостаточно.       — Кто-то был здесь недавно, — прошептала Гермиона.       — И мне кажется, что мы с тобой ему уже не нравимся, — проворчал Драко, посылая поисковый импульс по периметру.       Они прошли вперёд, стараясь не шуметь. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Только их шаги отдавались эхом под сводами, и это эхо возвращалось к ним искажённым, чужим, будто сама церковь передразнивала их, не желая впускать чужаков.       А потом началось пение.       Сначала тихо, едва слышно — будто ветер завывал в разбитых окнах. Но звук нарастал, обретал форму, и вскоре уже невозможно было отрицать: это были голоса. Множество голосов. Мужские, низкие, тягучие — и женские, высокие, пронзительные. Они переплетались, создавая не мелодию, а скорее вибрацию, которая проникала под кожу, в кости, в самую душу.       — Григорианский хорал, — выдохнул Драко. — Но не только. Там что-то ещё. Более древнее. Скорее всего языческое.       Из стен начали проступать фигуры. Прозрачные сначала, почти невидимые, они с каждой секундой становились всё плотнее, всё реальнее. Монахи в чёрных рясах, с капюшонами, надвинутыми на лица. Женщины в старинных платьях, с длинными, причудливо заплетёнными волосами. Дети — бледные, с огромными глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты.       Они пели. Их рты открывались, и звук лился отовсюду, заполняя пространство, проникая в голову, в грудь, заставляя сердце биться в такт этой древней, жуткой музыке.       Гермиона почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы — без причины, просто от этой красоты и боли, застывшей в камне и голосах.       — Драко, — отчётливо поняла она, — они не просто поют. Они… вытягивают. Всё, что мы прячем.       Он сжал её руку. Лицо его было напряжённым — он боролся с чем-то внутри, с чем-то, что поднималось из самых глубин.       И тогда она увидела.       Вокруг них, в этом пении, начали проступать образы. Не призраков — нет. Тех, кого они хранили глубоко в душе.       На миг перед глазами Гермионы возник Виктор. Не тот, каким она его помнила в последние дни, а румяный, смеющийся, с ромашкой в зубах. Он стоял у алтаря и протягивал ей руку. А за ним — их свадьба, их дом, их будущее, которого не случилось. Он манил её, ждал, обещал, что всё можно вернуть.       — Не смотри, — услышала она голос Драко, но он звучал откуда-то издалека.       Она видела, как к нему тянутся руки Астории. Как она улыбается, как зовёт за собой. Как говорит что-то беззвучно, и в этом беззвучии читалось одно: «Вернись. Останься. Мы ждём». Рядом с ней стоял трёхлетний Скорпиус и тоже тянул ручонки к отцу.       — Это не они, — прошептал Драко, и голос его дрожал. — Это наша память. Наша боль. Они питаются этим.       — Я знаю. — Гермиона заставила себя смотреть на Виктора. — Я знаю, что ты не настоящий.       Призрак улыбнулся — тепло, почти искренне — и растаял.       Пение стало громче. Теперь в нём слышались не только голоса — в нём слышались крики. Крики тех, кто не выдержал. Тех, кто остался здесь навсегда, потому что не смог отпустить своё прошлое.       — Смотри, — Драко указал на стены.       По стенам, как тени, скользили фигуры. Люди, которые приходили сюда раньше. Они метались, бились о камни, пытались ухватиться за призраков, за звуки, за воспоминания — и проваливались в пустоту. Некоторые застывали на месте, с пустыми глазами, и продолжали стоять, даже когда их тела давно остыли.       — Они сходят с ума, — прошептала Гермиона. — Они не могут вернуться в настоящее.       — Потому что в настоящем слишком страшно, — кивнул Драко. — А прошлое — оно такое тёплое. Такое родное. В нём можно спрятаться навсегда.       Они стояли посреди этой вакханалии звуков и теней, держась за руки, и чувствовали, как прошлое тянет их к себе. Как хочется закрыть глаза и остаться там, где всё было хорошо. Где Виктор был жив. Где Астория улыбалась. Где не было этой боли, этих потерь, этого долгого пути назад к жизни.       Но они не закрыли.       — Я здесь, — сказала Гермиона, глядя ему в глаза. — С тобой.       — Я знаю.       Пение достигло крещендо — и вдруг оборвалось.       Тишина обрушилась на них, как удар. Такая полная, такая абсолютная, что заложило уши.       Призраки исчезли. Свечи догорели. И только холодный серый свет лился сквозь витражи, освещая пустую церковь.       — Они проверили нас, — тихо объяснил Драко. — И мы выдержали.       — Потому что у нас есть настоящее.       Гермиона обняла его, прижалась к груди, слушая, как бьётся его сердце, и долго медленно выдохнула, закрывая глаза.       — Поехали домой, — прошептала она.       — Поехали.       Они вышли из церкви и медленно пошли по заметённым снегом улицам. Впереди их ждали отчёты, рапорты, нужно было связаться с целителями и передать им жертв проклятия. Но оба как никогда чётко понимали главное: они знают, как закрыть ритуал и разорвать круг окончательно.       Налетевший откуда-то ветер заметал следы, и город застыл в тишине, провожая их молчаливым благословением.