Глава 42. В Мунго

      В Мунго царила гнетущая тишина. Не та, что бывает в библиотеках или в горах, а та, что появляется, когда слишком много людей ждут. Ждут новостей, ждут исцеления, ждут, когда боль, наконец, отпустит. Резковатый свет ламп бил по глазам, за окнами выла метель, по коридорам то и дело сновали целители в изумрудных мантиях, и каждый раз, когда дверь открывалась, Драко невольно поворачивал голову.       Он ненавидел бездействие. Ненавидел вынужденные паузы, когда тело отказывалось слушаться, когда каждый вздох отдавался тупой пульсацией в сломанной руке, а на спине горели ожоги, напоминая, как близко он был к краю. Краем сознания он, конечно, понимал: с открытым переломом и ожогами второй степени он сейчас мало чем поможет своей семье. Но там, снаружи, хотя бы можно было что-то делать. Искать. Действовать. А здесь оставалось только таращиться на снегопад и гадать, что творится за стенами лечебницы.       Он перевернулся на другой бок, зашипел от боли и уставился в окно. Снежинки кружились в бесконечном танце, и Драко вдруг подумал, что Грейвз, наверное, сейчас где-то там, на холоде, смотрит на тот же снег. И думает о том же — о том, как нанести новый удар.       Это была не случайная атака. Драко понял это ещё на поле, когда инфери лезли со всех сторон, когда они с Гарри гасили адское пламя, когда Гермиона закрывала детей собой. Грейвз выбрал момент, когда они были уязвимы. Когда все авроры были на поле, когда семьи сидели на трибунах, когда никто не ждал удара. Он проверил их. На прочность, на скорость реакции, на слабые места. И нашёл.       Драко сжал здоровую руку в кулак. Боль в сломанной отозвалась, но он почти не заметил. Он прокручивал в голове каждую минуту, каждое заклинание, каждое движение. Они отбились. Но какой ценой?       Воспоминания накатывали обрывками: его сын, сжавшийся в комок на трибуне, Гермиона, закрывающая его собой, золотой феникс, вырвавшийся из её палочки. «Мама Мия!» — этот крик он слышал даже сквозь грохот битвы. И понял, что ради этого стоит жить.       Драко откинулся на подушку, закрыл глаза. В те минуты он не думал о том, откуда взялись инфери. Не осознавал до конца, какими проклятиями щедро осыпает адских тварей. В мозгу настойчиво билась одна мысль: «Успеть». Спасти. Вывести и, если понадобится, вынести их из ада. Плевать на открытый перелом. Плевать на ожоги. Он обязан успеть.       И он успел. Не один, конечно. Гарри, Рон, Тонкс, Ремус — они все работали как единый механизм. Но именно её феникс, её свет разметал последних тварей. И именно её голос, её присутствие дали ему силы добраться до трибуны, когда рука уже не слушалась, а ноги подкашивались.       Часы на стене отмерили час, потом другой. Хмурый полдень сменился сероватым вечером. Гермиона ушла в Аврорат на планерку — Тонкс собирала всех, кто был на поле, чтобы разобрать каждую деталь атаки. Скорпиуса забрала Лаванда, поклявшись, что накормит его ужином, отмоет в ванне с пеной и уложит спать вовремя, а не так, как «некоторые родители».       Драко остался один. Впервые за этот долгий день он мог просто лежать и думать. И мысли, которые он гнал от себя все эти часы, наконец настигли его.       Грейвз. Он знал, кто они. Знал, кто сидит на трибунах. Знал, кто кому дорог. И использовал это. Драко вспомнил, как инфери прорывались именно к тому сектору, где были дети. Не к выходу, не к аврорам — к детям. Это была не просто атака. Это было послание.       «Я знаю. Я вижу. Я могу достать вас где угодно».       Драко сжал зубы. В груди поднималась злость — холодная, тягучая, опасная. Он знал это чувство. Оно жило в нём в первые годы после смерти Астории, когда мир казался врагом, а каждый новый день — испытанием. Он думал, что похоронил его вместе с кольцом, которое оставил на комоде утром. Но нет. Оно просто ждало.       — Не кипятись, Малфой. Слышать твоё нытье через закрытую дверь — просто невыносимо.       Драко открыл глаза. На пороге стояла Панси. За её спиной маячил Тео с коробкой, от которой пахло корицей и маслом, и с видом человека, который уже смирился с тем, что его жена — та ещё заноза.       — Вваливаться в палату без стука — тоже, знаешь ли… — проворчал Драко, но злость, только что клокотавшая в груди, начала остывать. — Вы что здесь делаете?       — А что, по-твоему, мы делаем? — Панси плюхнулась на стул у кровати, скинула туфли и поджала под себя ноги. — Приехали проведать лучшего друга, который решил поиграть в героя и чуть не остался без руки.       Тео поставил коробку на тумбочку, вытащил оттуда пирожные, разлил чай из термоса, который, видимо, нёс с собой специально.       — Я тебя умоляю, — Драко попытался сесть ровнее, но рука снова отозвалась болью. — У меня всё под контролем.       — Да, — протянула Панси, разглядывая его гипс. — Особенно твоя рука, которая смотрит не в ту сторону.       Тео протянул ему кружку, помог поправить подушку.       — Ладно, — Драко принял кружку, сделал глоток. — Как вы узнали?       — Лаванда позвонила. Сказала, что ты геройствуешь, а Грейнджер с фениксом чуть не спалила стадион. — Панси взяла пирожное, откусила. — Мы срочно вылетели.       — Я не геройствовал.       — Знаю, — неожиданно мягко сказала она. — Вы защищали своих. И это… это правильно.       Тео сел рядом, положил руку на плечо Драко.       — Хреново выглядишь, дорогуша. И Гермиона, полагаю, тоже.       Драко кивнул. В горле снова встал ком.       — Она закрыла собой детей. Скорпа, Ала, Роузи. Не думала, просто встала перед ними.       — Знаешь, — Панси отставила пирожное и посмотрела на него в упор, — это не первая её битва. И не первая её жертва. И если ты думаешь, что она слабая или хрупкая, то ты ничего о ней не знаешь.       — Я знаю, — тихо сказал Драко.       — Нет, — отрезала Панси. — Ты знаешь, что она умная. Что она сильная. Что она любит тебя. Но ты не знаешь, как она умирала после Виктора.       Тео сделал предостерегающий жест, но Панси уже вошла в раж.       — Не перебивай, mio caro. Кто ему ещё расскажет, кроме нас?       Драко махнул чашкой чая, соглашаясь. Он действительно ничего не знал о той стороне жизни Гермионы и догадывался, что она никогда не признается добровольно.       Панси поставила чашку на тумбочку и откинулась на спинку стула, устраиваясь поудобнее. Видно было, что она собиралась говорить долго.       — Я прилетела к ней в Болгарию сразу после похорон. Не смогла выбить разрешение на многоступенчатую аппарацию и выбрала обычный самолёт. Опоздала, злилась на себя ужасно. Тео был в Милане, на какой-то своей конференции, потому обещал прибыть только днём позже. У меня были ключи. Виктор как-то вручил нам с Тео связку, сказав что-то об опасной работе и лучших друзьях.       Тео вздохнул в ответ и добавил свои пять сиклей.       — Мы дружили, крепко и искренне. Как-то сошлись на почве любви к науке и спорту, поняли, что в Штатах можно жить, не оглядываясь на грехи прошлого. Да и… он был хорошим мужиком. Шумным, весёлым, вечно травил аврорские байки, мы животы надрывали. Обладал той, знаешь, житейской мудростью, которой в школе не научат.       — Сказывалось бабушкино воспитание, — подхватила Панси. — Его родители умерли, когда они с братом были ещё маленькими, и их забрала к себе бабушка Лида. А там, сам знаешь, как бывает: деревня, картошка, козы, домовые, лешие, связь с природой и с самим собой. Виктор разбирался в травах, как заправский знахарь. Гермиона ему завидовала, говорила, что такого естественного понимания магии ей ни за что не добиться. Представляешь? Наша Грейнджер признавала, что чего-то не умеет.       Панси усмехнулась, но в глазах её плескалась грусть.       — А он на это говорил: «Майка, ты умнее всех, кого я знаю. Но ум — это ещё не всё. Иногда надо просто закрыть глаза и слушать. Земля сама подскажет, если научишься её слышать». И она училась. Сидела с ним в горах часами, слушала ветер, смотрела, как он собирает травы, как разговаривает с домовым. Говорила, что раньше считала это всё бабушкиными сказками, а теперь понимает: в каждой сказке есть своя правда.       Тео отхлебнул чай, задумчиво глядя в окно.       — Помню, как-то мы сидели в их доме в Болгарии. Я приехал на пару дней, хотел отвлечься от работы. Виктор затащил меня в баню. Представляешь, Малфой? Итальянца — в болгарскую баню. Я думал, задохнусь от пара. А он сидел, поддавал жару и рассказывал, как они с Гермионой поженились. Говорил, что никогда не верил, что такая женщина сможет полюбить такого, как он. Что он простой, грубый, далеко не аристократ, хоть и чистокровный, что вся его сила — в земле, в травах, в умении ждать. А она выбрала его. И он благодарил судьбу каждый день.       Панси взяла мужа за руку, и в этом жесте было столько привычной, устоявшейся нежности, что Драко на секунду отвел взгляд.       — Он умел быть счастливым, — сказала Панси тихо. — По-настоящему. Не тем счастьем, которое покупают за деньги или добывают магией. А тем, которое просто есть внутри. Он заходил в комнату — и становилось светлее. С ним рядом даже стены дышали иначе. И Гермиона рядом с ним… она была не «самой умной ведьмой столетия». Она была просто женщиной, которая любила и была любима.       Она замолчала, и в тишине слышно было только, как за окном падает снег.       — А когда его не стало, — продолжила Панси, и голос её дрогнул, — она словно погасла. Не сразу. Сначала были похороны, потом бесконечные бумаги, потом она собирала вещи, раздавала их, что-то оставляла. А потом просто… села на ту скамейку у дома бабушки Лиды. И сидела.       Тео обнял её за плечи, притянул к себе.       — Я приехал на следующий день после Панси. Гермиона нас не узнала. Не то чтобы не помнила — она просто не видела. Её глаза смотрели сквозь нас, сквозь дом, сквозь горы. Куда-то туда, где Виктор обещал показать ей самые красивые закаты. Она просидела так три дня. Бабушка Лида кормила её с ложки, поила отварами, укрывала пледом. И всё повторяла: «Майка, ты должна жить».       — А она? — Драко не узнал свой голос.       — Она слушала, — ответил Тео. — И однажды утром встала. Сказала: «Я возвращаюсь домой. В Лондон. На работу». Бабушка не спорила. Собрала ей гостинцев, заставила поесть, обняла на прощание и сказала: «Ты живи, Майка. Не для него — для себя. Он там всегда за тобой присмотрит. А ты здесь, и ты нужна тем, кто остался».       Панси вытерла глаза, и Драко сделал вид, что не заметил.       — Она вернулась. Пошла в Аврорат. Работала как проклятая, брала самые сложные дела, не оставляла себе времени на то, чтобы думать. Мы думали, что она справляется. А она просто… перестала жить. Существовала. Работала, ела, спала, но внутри неё было пусто. До тех пор, пока вы не начали работать вместе.       Драко сжал кружку так, что костяшки побелели.       — Я заметила это не сразу, — продолжала Панси. — Но однажды, на каких-то очередных посиделках, я увидела, как она на тебя смотрит. Не как на коллегу, не как на напарника. А так, будто что-то внутри неё ожило. И я подумала: «Ну наконец-то».       Панси взяла Драко за руку — здоровую, ту, что не была в гипсе.       — Она выбрала тебя, Малфой. Не потому что ты удобный, не потому что ты подходишь. А потому что с тобой она снова захотела жить. И знаешь… я теперь понимаю, что она уже не та женщина, которая сидела на скамейке и смотрела в пустоту. Она выжила. Она стала сильнее. И она выбрала вас. Тебя и твоего сына.       Тео поднялся, поправил Панси шарф, собрал пустые чашки.       — Знаешь, Малфой, — сказал он, уже взявшись за ручку двери, — я скажу тебе одну вещь, которую Виктор просил передать. Мы сидели с ним, пели песни, выпивали немножко, и он сказал: «Ты смотри за ней, Тео. За Майкой. Если я когда-нибудь… если со мной что-то случится, ты скажи тому, кто будет рядом, что он должен быть достоин её. Потому что она заслуживает счастья. Даже если меня не будет». — Тео усмехнулся. — Он был ревнивый, знаешь? Но он хотел, чтобы она была счастлива. И я думаю… он бы тебя одобрил.       Драко посмотрел на него, не зная, что ответить.       — Мы пойдём, — сказала Панси, натягивая перчатки. — Надо проведать крестника, а то Лаванда, наверное, уже загоняла его всеми возможными настольными играми.       — А ты выздоравливай и сразу — в бой!       Тео подмигнул и вышел в коридор, увлекая за собой Панси.       Дверь закрылась, и Драко остался один в тишине, с кружкой остывшего чая в руке и с мыслями, которые всё ещё никак не могли улечься.

***

      Конференц-зал Аврората встретил Гермиону запахом гари, свежесваренного кофе и булочек из кондитерской за углом — кто-то из младших авроров сбегал, пока остальные собирались. Запахи смешивались в странный, но уютный коктейль: горелое дерево, кофейные зёрна, горячий хлеб и усталость.       Она вошла последней, и все головы повернулись к ней. Гермиона сделала вид, что не замечает, и села между Гарри и Роном. Рон тут же подвинул к ней чашку кофе и булочку.       — Ешь, — сказал он. — Ты с утра ничего не ела.       Она хотела возразить, но желудок предательски заурчал. Булочка оказалась ещё тёплой, с шоколадной начинкой, и Гермиона поняла, что действительно голодна.       Тонкс стояла у доски. Волосы её, сегодня пепельно-серые, были стянуты в хвост. Ожог на левой щеке уже начал заживать, но всё ещё розовел, привлекая внимание. В руке она держала стакан с кофе и время от времени отпивала, пока ждала, когда все усядутся.       — Все в сборе? — спросила она, оглядывая комнату. — Начнём.       Первые пятнадцать минут она сухо перечисляла цифры: количество инфери, количество пострадавших, количество наложенных заклинаний, время реакции авроров, скорость эвакуации. Гермиона слушала, но цифры сливались в однообразный гул, и она сосредоточилась на булочке.       — Семьдесят три инфери уничтожено, — закончила Тонкс. — Около сотни ушло. Куда — неизвестно.       — Ушло или рассыпалось? — спросил кто-то из младших авроров.       — Неизвестно, — повторила Тонкс. — И это главная проблема.       Она перевернула карту на доске. Схема стадиона, отмеченные точки прорывов, стрелки передвижения. Гермиона заметила, что все стрелки сходились к одному сектору. Её сектору.       — Инфери появились не хаотично, — сказала Тонкс, водя указкой по карте. — Они вылезли из четырёх точек: под западной трибуной, у входа в раздевалки, в двух местах за восточными воротами. Но двигались они не к выходу, не к аврорам. Смотрите.       Она обвела стрелки, которые пересекались на центральной трибуне, там, где сидели дети.       — Все они шли сюда. К сектору 14-В.       В комнате стало тихо. Гарри посмотрел на Гермиону, она не отвела взгляд.       — Кто сидел в секторе 14-В? — спросил тот же младший аврор.       Тонкс ответила не сразу. Посмотрела на Гермиону, потом на Гарри, потом на Рона.       — Дети, — сказала она. — И те, кто их защищал.       — Грейвз, — выдохнул Рон.       — Он, — кивнула Тонкс. — Мы это уже знаем. Он сидел на восточной трибуне, верхний сектор. Там не было ни одного инфери. Камеры зафиксировали фигуру в длинном пальто. Он всё видел. И ушёл, когда понял, что атака провалилась.       — Но зачем? — спросил кто-то. — Зачем ему дети?       Тонкс положила указку, села на край стола. Голос её стал тише, но от этого только весомее.       — Вы знаете, кто такой Грейвз. Мы разбирали его дело. Историк магии, специалист по древним ритуалам. Потерял жену и дочь. И теперь пытается вернуть их любой ценой. Мы думали, он ищет способ, экспериментирует на жертвах, которые сами шли к нему за надеждой. Но сегодня он перешёл черту.       — Он пошёл ва-банк, — сказал Гарри. — Потому что мы близко. Он чувствует это.       — Именно, — Тонкс посмотрела на него. — Он в отчаянии. А отчаявшийся маг, который знает древние ритуалы, опасен вдвойне. Эти инфери — не безликие твари. Мы проверили. Три образца, которые удалось сохранить, дали результат. Это бывшие маги. Потерянные, обезумевшие от горя. Те, кто когда-то пришёл к нему за надеждой и не вернулся.       — И он их использовал, — тихо сказала Гермиона.       — Сначала он их уничтожил, — поправила Тонкс. — Превратил в оружие. А сегодня попытался использовать это оружие против нас. Против наших детей.       В комнате повисла тишина. Кто-то отодвинул стул, кто-то выругался сквозь зубы.       — Мирные переговоры отменяются, — сказала Тонкс. — Мы больше не ждём, пока он придёт к нам. Мы идём к нему сами.       Она открыла новую схему — карта графства Сомерсет, отмеченное красным место.       — Старое поместье Грейвзов. Заброшено уже лет пятьдесят, но мы проверили — магический фон там нестабильный. Следы ритуалов, концентрация тёмной энергии. Он там.       — Мы выдвигаемся? — спросил Гарри.       — Вы с Роном — завтра на рассвете. Разведка. Не вступать в контакт, только наблюдение. Нам нужно знать, что он там делает, сколько у него сил, какие ловушки. Остальные готовят операцию.       Гарри кивнул. Рон молча сжал кулаки.       — А теперь о главном, — Тонкс перевела взгляд на Гермиону. — О твоём патронусе.       Гермиона выпрямилась. Взгляды снова скрестились на ней, но теперь в них было не любопытство — уважение.       — Золотой патронус — редчайшая форма, — сказала Тонкс. — Я видела такой только раз в жизни. У Дамблдора. Феникс. И у тебя.       — Я не знаю, почему…       — Знаешь, — Тонкс перебила её мягко, но твёрдо. — Такие патронусы рождаются не из памяти, а из самой сути. Когда магия человека становится светом. Не воспоминанием о свете, а самим светом. Это не защита — это возрождение.       Гермиона молчала, переваривая услышанное.       — Он не просто уничтожил инфери, — продолжила Тонкс. — Он выжег в них то, что Грейвз туда вложил. Потому что свет, который рождается из потери и любви, сильнее любой тьмы. Ты это сделала, Грейнджер. Ты.       — Я просто…       — Ты спасла наших детей, Гермиона, — закончил Гарри. — И это не «просто».       Тонкс закрыла папку, посмотрела на часы.       — Всё. Расходимся. Гарри, Рон — завтра в пять утра у меня в кабинете. Остальные — по готовности.       Все зашевелились, загремели стульями. Гермиона осталась у доски, глядя на схему атаки. Стрелки, точки, цифры — всё говорило о том, что они были мишенью. Она и дети.       — Ты как? — спросила Джинни, подходя с двумя чашками свежего кофе.       — Нормально.       — Врёшь.       Гермиона взяла кофе, сделала глоток. Горечь обожгла язык.       — Он знал, — сказала она. — Он знал, где мы будем. Кто там будет.       — Знал.       — Это я привела их туда. Скорпиуса, Ала, Роузи. Я посадила их в этот сектор.       — Ты не могла знать, что он нападёт.       — Но он знал, где я буду.       Джинни посмотрела на неё долгим взглядом.       — Он хотел напугать тебя. И Драко. Он хотел, чтобы вы поняли: он может достать вас где угодно. И он почти добился этого.       — Почти?       — Ты закрыла детей собой. Ты выпустила феникса. Ты не испугалась.       Гермиона покачала головой.       — Я испугалась. Очень.       — Но ты не отступила. Это главное.       Джинни забрала у неё пустую чашку, поставила на подоконник.       — Иди в Мунго, — сказала она. — Там Малфой уже всех извёл. А завтра будет новый день.       Гермиона кивнула. В голове гудело от цифр, схем, имён. Но где-то глубоко, под всей этой усталостью, жила одна мысль: он ждёт. И она идёт к нему.       В коридоре Гарри и Рон всё ещё стояли у окна. Рон затушил сигарету, увидев её.       — Проводить тебя? — спросил Гарри.       — Не надо. Я сама.       — Тогда передавай Малфою, что мы завтра зайдём. С утра.       — Передам.       Рон хлопнул её по плечу, неловко, но тепло.       — Береги себя, — сказал он. — И его береги.       Гермиона кивнула и пошла к лифту. За окнами всё так же падал снег, и в этом снеге, в этих сумерках, её ждали. Драко. Скорпиус. Дом, который они строили.       Лифт дёрнулся и поплыл вниз, унося её прочь от цифр, схем и вопросов, на которые у них ещё не было ответов. Но ответы будут. Она знала.

***

      Она вошла в палату без стука. Драко не спал — лежал на спине, глядя в потолок, и при её появлении повернул голову. В глазах его была такая тоска, что у Гермионы перехватило дыхание.       — Долго же тебя не было, — прохрипел он, будто не пил весь день.       — Планерка затянулась.       Она села на стул у кровати, взяла его здоровую руку. Пальцы были холодными, и она сжала их, пытаясь согреть.       — Тонкс знает, где Грейвз. Старое поместье в Сомерсете. Гарри и Рон завтра на рассвете едут на разведку.       Драко молчал. Смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего ей стало не по себе.       — Что? — спросила она.       — Ничего. Просто… ты здесь. Живая.       Она хотела улыбнуться, но вместо этого почувствовала, как к горлу подступает ком.       — Я здесь, — сказала она. — И никуда не денусь.       Он сжал её пальцы.       — Я видел, как ты стояла перед ними. Как закрыла Скорпа. А я лежал на поле и ничего не мог сделать.       — Ты сделал. Ты добрался до нас. С перебитой рукой, с ожогами, ты всё равно добрался.       — Поздно. Я опоздал.       — Ты успел.       Он покачал головой, и в этом движении было столько горечи, что Гермиона не выдержала.       — Посмотри на меня, — сказала она, и он поднял глаза. — Мы живы. Скорп жив. Дети живы. Ты добрался. Ты не опоздал.       Он молчал долго. Потом перевёл взгляд на окно, где снег всё так же падал на тёмный город.       — Панси и Тео были здесь, — сказал он. — Рассказывали о Викторе. О том, как ты сидела на скамейке и смотрела в одну точку.       Гермиона замерла.       — Они не должны были…       — Должны, — он повернулся к ней. — Я должен был знать. Что ты выжила. Что ты не сдалась. Что ты стала сильнее.       — Я не стала сильнее. Я просто…       — Ты стала, — перебил он. — И сегодня я понял, почему твой патронус — феникс. Потому что ты умеешь возрождаться. Из пепла, из пустоты, из ничего. Ты каждый раз встаёшь и идёшь дальше.       Гермиона хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она вставала. Каждый раз.       — Я тоже, — сказал он тихо. — Я тоже выкарабкался. После Астории, после всего. Я думал, что делаю это ради Скорпа. А теперь понимаю — я ждал тебя.       Она сжала его руку, и в этом жесте было всё, что они не успели сказать.       — Грейвз, — сказал он, меняя тему, и в голосе появилась сталь. — Тонкс права. Ждать больше нельзя.       — Я согласна.       — Он напал на детей. Он перешёл черту.       — Мы не знали, на что он способен. Теперь знаем.       Драко попытался сесть, и Гермиона помогла ему, подложив подушку. Он поморщился от боли, но не отступил.       — Когда Гарри и Рон уезжают?       — Завтра на рассвете.       — Я должен быть с ними.       — Ты с перебитой рукой, — она кивнула на гипс. — И ожогами.       — Мне плевать.       — А мне нет, — сказала она твёрдо. — Ты не поедешь. Сейчас ты нужен здесь. Скорпу. Мне.       Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде была борьба, которую она хорошо знала. Желание защитить, быть полезным, не оставаться в стороне.       — Я не могу сидеть и ждать, — огрызнулся он.       — Ты не будешь ждать. Ты будешь готовиться. Когда они вернутся с разведки, нам нужно будет действовать быстро. И ты должен быть в форме.       Он молчал, обдумывая её слова. Потом кивнул.       — Хорошо. Но если что-то пойдёт не так…       — Не думай об этом, — перебила она. — Мы справимся. Мы всегда справлялись.       Он усмехнулся — той самой усмешкой, которую она так любила.       — Ты всегда знаешь, что сказать.       — Не всегда. Просто сейчас я не могу думать о том, что мы проиграем. Я так переживаю, что, кажется, просто сойду с ума.       Он притянул её к себе, здоровой рукой обнял, прижал к груди.       — Не сходи с ума, — прошептал он. — Я не справлюсь без тебя.       Она уткнулась носом в его больничную рубашку, пахнущую лекарствами и чем-то своим, домашним.       — Ты справишься, — сказала она. — Но я всё равно буду рядом.       Они сидели так долго, слушая, как за окном метель утихает, а снег падает всё тише. В палате было тепло, и в этом тепле, в этой тишине, было всё, что им было нужно.       — Когда Гарри и Рон вернутся, мы соберём всех, — сказал Драко. — Сириуса, крёстного, тётю Андромеду. Нужен план. Не просто операция, а именно план. Как остановить ритуал, не дать ему уничтожить себя и всё вокруг.       — Ты думаешь, он пойдёт до конца?       — Он уже пошёл. Инфери на стадионе — это не атака. Это крик о помощи. Он знает, что мы близко, и он боится.       — Боится?       — Он потерял всё. Дважды. И теперь он боится, что проиграет снова. Поэтому он и напал. Потому что страх толкает на глупости.       Гермиона подняла голову, посмотрела ему в глаза.       — Ты его жалеешь?       Драко помолчал.       — Я его понимаю. Я тоже был на его месте. Тоже готов был на всё, чтобы вернуть. Но я нашёл другой путь. А он — нет.       — Мы должны его остановить.       — Да. Не убить — остановить. Потому что если мы его убьём, то сами станем как он. А мы не такие.       Она кивнула. В словах его была та самая тихая, спокойная сила, которая когда-то привлекла её. Сила человека, который прошёл через ад и не сломался.       — Ты прав.       Он поцеловал её в лоб, и в этом поцелуе было обещание. Не громкое, не пафосное — простое, как этот вечер, как эта тишина, как их руки, сцепленные вместе.       — Завтра будет трудный день, — сказал он.       — Это точно.       — Останься.       Она хотела сказать, что ей нужно идти, что Скорпиус у Лаванды, что завтра рано вставать. Но вместо этого кивнула.       — Хорошо.       Он подвинулся, освобождая место на узкой больничной кровати. Она легла рядом, прижалась к его здоровому боку, положила голову ему на плечо.       — Точно? — спросила она. — Не больно?       — Ничего, — он обнял её здоровой рукой. — Потерплю.       За окном снег всё падал, укрывая город белым одеялом. А они лежали, прижавшись друг к другу, и слушали, как в унисон бьются их сердца.